Ах ты, думаю, твое благородие!.. За что деньги просит! Суди ты меня строго-настрого, да чтоб я твой закон видел, -- я тебе в ноги поклонюсь. А он на-ко! -- за деньги...
-- Ничего, говорю, не дам. По закону судите, чему я теперича подвержен.
Смеется. -- Дурак ты, я вижу, говорит. По закону твое дело в двух смыслах выходит. Закон на полке лежит, а я, между прочим, -- власть. Куда захочу, туда тебя и суну.
-- Это, мол, как же так выйдет?
-- А так, говорит. Глуп ты! Послушай вот: ты в этом разе барыню-то с ребятами защитил?
-- Ну, мол, что дальше-то?
-- Ну, защитил. Можно это к добродетели твоей приписать? Вполне, говорит, можно, потому что это доброе дело. Вот тебе один смысл.
-- А другой, мол, какой будет?
-- Другой-то? А вот какой: посмотри ты на себя, какой ты есть детина. Вот супротив тебя старик -- все одно как ребенок. Он тебя сомущать, а ты бы ему благородным манером ручки-то назад да к начальству. А ты, не говоря худого слова, бац!.. и свалил. Это надо приписать к твоему самоуправству, потому что этак не полагается. Понял?
-- Понял, говорю. Нет у вас правды! Кабы ты мне это без корысти объяснил... так ли, этак ли, -- я б тебе в ноги поклонился. А ты вот что! Ничего тебе от меня не будет.
Осердился он.
-- Хорошо же, мол. Я тебя, голубчика, пока еще суд да дело, в остроге сгною.
-- Ладно, говорю, не грози.
Вот и стал он меня гноить, да, вишь ты, барыня-то не отступилась, нашла ходы. Пришла откуда-то такая бумага, что заседатель мой аж завертелся. Призвал меня в контору, кричал, кричал, а наконец того взял, да в тот же день и отпустил. Вот и вышел я без суда... Сам теперь не знаю. Сказывают люди, будут и у нас суды правильные, вот я и жду: привел бы бог у присяжных судей обсудиться, как они скажут.
-- А что же Иван-то Захаров?
-- А Иван Захаров без вести пропал. У них, слышь, с Безруким-то уговор был, ехать Захарову за мной невдалеке. Ежели, значит, я на душегубство согласия не дам, тут бы меня Захарову из ружья стрелять. Да, вишь, бог-то судил иначе... Прискакал к нам Захаров, а дело-то уж у меня кончено. Он и испужался. Сказывали люди опосля, что прибежал он тогда на заимку и сейчас стал из земли деньги свои копать. Выкопал, да как был, никому не сказавшись, -- в тайгу... А на заре взяло заимку огнем. Сам ли как-нибудь заронил, а то, сказывают, Кузьма петуха пустил, неизвестно. Только как полыхнуло на зорьке, к вечеру угольки одни остались. Пошло все гнездо варваров прахом. Бабы и сейчас по миру ходят, а сын -- на каторге. Откупиться-то стало уж нечем.
-- Тпру, милые!.. Приехали, слышь, слава-те, господи... Вишь ты, и солнышко божье как раз подымается.
IV. Сибирский вольтерианец
Прошло около месяца. Покончив с делами; я опять возвращался в губернский город на почтовых и около полудня приехал на N-скую станцию.
Толстый смотритель стоял на крылечке и дымил сигарой.
-- Вам лошадей? -- спросил он, не дав мне еще и поздороваться.
-- Да, лошадей.
-- Нет.
-- Э, полноте, Василий Иванович! Я ведь вижу... Действительно, под навесом стояла тройка в шлеях и хомутах.
Василий Иванович засмеялся.
-- Нет, в самом деле, -- сказал он затем серьезно. -- Вам теперь, вероятно, не к спеху... Пожалуйста, я вас прошу: погодите!
-- Да зачем же? Уж не губернатора ли дожидаетесь?
-- Губернатора! -- засмеялся Василий Иванович. -- Куда махнули! И всего-то надворного советника, да уж очень хочется мне этого парня уважить, право... Вы не обижайтесь, я и вам тоже всею душой. Но ведь я вижу: вам не к спеху, а тут, можно сказать, интерес гуманности, правосудия и даже спасения человечества.
-- Да что у вас с правосудием тут? Какие дела завязались?
-- А вот погодите, расскажу. Да что же вы здесь стоите? Заходите в мою хибарку.
Я согласился и последовал за Васильем Ивановичем в его "хибарку", где за чайным столом нас ждала уже его супруга, полная и чрезвычайно добродушная дама.
-- Да, так вы насчет правосудия спрашивали? -- заговорил опять Василий Иванович. -- Вы фамилию Проскурова слыхали?
-- Нет, не слыхал.
-- Да и чего слыхать-то, -- вмешалась Матрена Ивановна. -- Такой же вот озорник, как и мой, и даже в газетах строчит.
-- Ну, уж это вы напрасно, вот уж напрасно! -- горячо заговорил Василий Иванович. -- Проскуров, матушка моя, человек благонадежный, на виду у начальства. Ты еще угоднику моему свечку должна поставить за то, что муж твой с этакими лицами знакомство ведет. Ты что о Проскурове-то думаешь? Какого-нибудь шелопая сделают разве следователем по особо важным делам?
-- Что вы это мелете? -- вступился я. -- Какие тут следователи, да еще по особо важным делам?
-- То-то и я говорю, -- ободрилась Матрена Ивановна, -- врешь ты все, я вижу. Да что я-то, по-твоему, дура набитая, что ли? Неужто важные-то начальники такие бывают?
-- Вот вы у меня Матрену Ивановну и смутили, -- укоризненно покачал головой смотритель. -- А ведь, в сущности, напрасно. Оно, конечно, по штату такой должности у нас не полагается, но если человек, все-таки, ее исполняет по особому, так сказать, доверию, то ведь это еще лучше.
-- Ничего я тут не понимаю, -- сказал я.
-- То-то вот. Сами не понимаете, а женщину неопытную смутили! Ну, а слышали вы, что у нас есть тут компания одна, вроде как бы на акциях, которая ворочает всеми делами больших дорог и темных ночей?.. Неужели и этого не слыхали?
-- Да, слыхал, конечно.
-- Ну, то-то. Компания, так сказать, всесословная. Дело ведется на широкую ногу, под девизом: "рука руку моет", и даже не чуждается некоторой гласности: по крайней мере все отлично знают о существовании сего товарищества и даже лиц в нем участвующих, -- все, кроме, конечно, превосходительного... Но вот недавно как-то, после, одного блестящего дела, "самого" осенила внезапная мысль: надо, думает, "искоренить". Это, положим, бывало и прежде: искореняли сами себя члены компании, и все обходилось благополучно. Но на этот раз осенение вышло какое-то удивительное. Очень уж изволили осердиться, да и назначили своего чиновника особых поручений, Проскурова, следователем, с самыми широкими полномочиями по делам не только уже совершившимся, но и имеющим впредь совершиться, если в них можно подозревать связь с прежними.
-- Что же тут удивительного?
-- Оно, конечно, бог умудряет и младенцы. Человек-то попался честный и энергичный, -- вот что удивительно! Месяца три уж искореняет: поднял такую возню, не дай господи! Лошадей одних заездили около десятка.
-- Что же тут хорошего, особенно для вас?
-- Да ведь заездил-то не Проскуров... Этот ездит аккуратно. Земская полиция все за ним на обывательских гоняется. Соревнование, знаете. Стараются попасть ранее на место преступления... для пользы службы, конечно. Ну, да редко им удается. Проскуров у нас настоящий Лекок. Раз, правда, успели один кончик ловко у него из-под носу вытащить... Огорчили бедного до такой степени, что он даже в официальном рапорте забылся: "старанием, говорит, земских властей приняты были все меры к успешному сокрытию следов преступления". Ха-ха-ха!
-- То-то вот, -- сказала Матрена Ивановна, -- я и говорю: озорник. Одного с тобой поля ягода-то!..
-- Ну, уж не озорник, -- возразил Василий Иванович. -- Не-ет! А что раз промахнулся, так это и с серьезнейшими людьми бывает. Сам после увидал, что дал маху. Приступили к нему; пришлось бедняге оправдываться опиской... "На предбудущее время, -- говорят ему, -- таких описок не допускать, под опасением отставки по расстроенному здоровью". Чудак! Ха-ха-ха!
-- Ну, а вы-то тут при чем? -- спросил я.
Василий Иванович принял комически-серьезный вид.
-- А я, видите ли, содействую. У нас тут, -- спросите вот у Матрены Ивановны, -- настоящий заговор, тайное сообщество. Он искореняет, а я ему, знаете ли, лошадок всегда наготове держу. Взять хоть сегодня: там, где-то по тракту, убийство, и его человечек к нему с известием поскакал. Ну, значит, и сам искоренитель скоро явится; вот у меня лошади в хомутах, да и на других станках просил приятелей приготовить. Вот оно и выходит, что на скромном смотрительском месте тоже можно человечеству оказывать немаловажные услуги, Д-да-с...
Под конец этой тирады веселый смотритель опять не выдержал серьезного тона и захохотал.
-- Погодите, -- сказал я ему. -- Вы смеетесь. Скажите-ка мне серьезно: сами-то вы верите в эту искоренительную миссию, или только наблюдаете?
Василий Иванович крепко затянулся сигарой и замолчал.
-- Представьте, -- сказал он довольно серьезно, -- ведь я еще сам не предлагал себе подобного вопроса. Погодите, дайте подумать... Да нет, какая к чорту тут миссия! Загремит он скоро кверху тормашками, это верно. А тип, я вам скажу, интереснейший! Да вот вам пример: ведь оказывается, в сущности, что я в успех его дела не верю; иногда смешон мне этот искоренитель до последней крайности, а содействую и даже, если хотите, Матрена Ивановна права: возбуждаю против себя "настоящее" начальство. Из-за чего? Да и я ли один? Везде у него есть свои люди... "сочувствующие". В этом его сила, конечно. Только... странно, что, кажется, никто в его успех не верит. Вот вы слышали: Матрена Ивановна говорит, что "настоящие начальники не такие бывают". Это отголоски общественного мнения. А между тем, пока этот младенец ломит вперед, "высоко держа знамя", как говорится в газетах, всякий человек с капелькой души, или просто лично не заинтересованный, старается мимоходом столкнуть с его пути один, другой камешек, чтобы младенец не ушибся. Ну, да это, конечно, не поможет.
-- Но почему? При сочувствии населения, в этом случае даже прямо заинтересованного?..
-- То-то вот. Сочувствие это какое-то не вполне доброкачественное. Сами вы увидите, может быть, какое это чадо. Прет себе без всякой "политики" и горюшка мало, что его бука съест. А сторонний человек смотрит и головой качает: "съедят, мол, младенца ни за грош!" Ну, и жалко. "Погоди-ка, -- говорит сторонний человек, -- я вот тут тебе дорожку прочищу, а уж дальше съест тебя бука, как пить даст". А он идет, ничего! Поймите вы, что значит сочувствие, если нет веры в успех дела? Тут, мол, надо начальника настоящего, мудрого, яко змий, чтобы, знаете, этими обходцами ползать умел, величие бы являл, где надо, а где надо -- и взяточкой бы не побрезгал, -- без этого какой уж и начальник! Ну, тогда могла бы явиться и вера: "этот, мол, скрутит!" Только... чорт возьми! тогда не было бы сочувствия, потому что все дело объяснялось бы столкновением "начальственных" интересов... Вот тут и поди!.. Э-эх, сторона наша, сторонушка!.. Давайте-ка лучше чай пить!
Василий Иванович круто оборвал и повернулся на стуле.
-- Наливай, Матренчик, чаю, -- сказал он как-то мягко жене, слушавшей все время с большим интересом речи супруга. -- А прежде, -- обратился он ко мне, -- не дернуть ли нам по первой?..
Василий Иванович и сам представлял тоже один из интереснейших типов, какие, кажется, встречаются только в Сибири; по крайней мере в одной Сибири вы найдете такого философа где-нибудь на почтовом станке, в должности смотрителя. Еще если бы Василий Иванович был "из сосланных", то это было бы не удивительно. Здесь немало людей, которых колесо фортуны, низвергши с известной высоты, зашвырнуло в места отдаленные и которые здесь начинают вновь карабкаться со ступеньки на ступеньку, внося в эти "низменные" сферы не совсем обычные в них приемы, образование и культуру. Но Василий Иванович, наоборот, за свое вольнодумство спускался медленно, но верно, с верхних ступеней на нижние. Он относился к этому со спокойствием настоящего философа.
Получив под какими-то педагогическими влияниями, тоже нередкими в этой "ссыльной стране", с ранней юности вкусы и склонности интеллигентного человека, он дорожил ими всю жизнь, пренебрегая внешними удобствами. Кроме того, в нем сидел художник. Когда Василий Иванович бывал в ударе, его можно было заслушаться до того, что вы забывали и дорогу и спешное дело. Он сыпал анекдотами, рассказами, картинами; перед вами проходила целая панорама чисто местных типов своеобразной и забытой реформой страны: все эти заседатели, голодные, беспокойно-юркие и алчные; исправники, отъевшиеся и начинающие ощущать "удовольствие существования"; горные исправники, находящиеся на вершинах благополучия; советники, старшие советники, чиновники "всяких" поручений... И над всем этим миром, знакомым Василию Ивановичу до мельчайших закоулков, царило благодушие и величие местных юпитеров, с демонстративно-помпадурской грозой и с младенчески-наивным неведением страны, с кругозором петербургских департаментских канцелярий и властью могущественнейших сатрапов. И все это в рассказах Василия Ивановича освещалось тем особым внутренним чувством, какое кладет истинный художник в изображение интересующего его предмета. А для Василия Ивановича его родина, которую он рисовал такими часто непривлекательными красками, составляла предмет глубоко интересный. Интеллигентный человек, в настоящем смысле этого слова, он с полным правом мог применить к себе стих поэта: