Первая часть истории началась год назад.

В нашей литературе много пишут о послевоенных поколениях. После Первой мировой войны наступил век джаза со своим типичным представителем Скоттом Фицджеральдом. Было потерянное поколение, описанное с такой горечью Эрнестом Хемингуэем. В наше время живет поколение, которое можно назвать людьми без цели. К нему и принадлежал Питер Стайлс.

Истинный мир после Второй мировой войны так и не наступил. Каждого юношу поджидала служба в армии, поэтому трудно было строить планы на будущее. На главные поля сражений Питер не попал, но в 1951 году в рядах корпуса морской пехоты США принял участие в войне в Корее. Завершил ее без ран, не получив ни единой царапины, и демобилизовался в чине капитана. Но война повлияла на его личную жизнь. Единственный сын, Питер, пока рос, был очень близок с родителями. Его отец Герберт Стайлс окончил в 1925 году Йельский университет и стал процветающим руководителем рекламной фирмы. Жизнь шла по заведенному распорядку: дом в Новом Канаане, ежедневные поездки утром в Нью-Йрк и два сухих мартини в Йельском клубе перед вечерним поездом обратно. На образование Питера в школе Хотчкисса и в Йельском университете денег хватало. Его будущее, если не считать перспективы оказаться в корпусе морской пехоты, не вызывало опасений.

Питер провоевал в Корее полгода, когда получил от отца телеграмму, в которой говорилось, что его мать внезапно умерла от кровоизлияния в мозг. Тяжелый удар, и не было возможности вернуться домой, разделить с отцом его горе. Герберт Стайлс не отличался склонностью к эпистолярному жанру, и все, что происходило дальше, сын узнавал урывками. Мать оставила ему свое состояние, приносившее ежегодный доход в пятнадцать тысяч долларов. Отец в пятьдесят лет вышел в отставку, продал дом в Канаане и переехал жить в Йельский клуб в Нью-Йорке.

Питер вернулся из Кореи весной пятьдесят третьего и нашел отца совершенно иным человеком, чем знал до отъезда. Вся жизненная энергия ушла из Герберта. Без работы, которая его занимала бы, он за год превратился в алкоголика без цели в жизни. Питер раньше не понимал, насколько его отец зависел от своей жены. Он всячески показывал, как рад сыну, но на уме было одно – незаживающая рана горя, невыносимого одиночества и полной пустоты. Присутствие сына только напоминало о том, что он потерял.

Питер ничем не мог помочь отцу – только продолжал поддерживать отношения. Время летело. Устраиваться на работу не было нужды – хватало того, что оставила ему мать. Образование не дало ему определенной специальности. В Йельском университете он окончил школу актерского мастерства и одно время подумывал выступать на подмостках. Потом хотел стать драматургом. Но теперь не испытывал тяги сделать карьеру.

Когда уходил на войну, воображал, будто страстно влюблен в Элизабет Скофилд. Но незадолго до смерти матери получил от нее «письмо дорогому Джону»[9]. В письме сообщалось, что она вышла замуж за Тома Коннорса, однокурсника Питера, у которого уже была в Нью-Йорке хорошая медицинская практика.

Не желая ежедневно общаться с отцом, Питер нашел себе квартиру с садиком рядом с Грамерси-парком. Купил спортивную машину. Форма вещей имела для него большое значение, а ее отсутствие заставляло страдать. Ему казалось, что дурной стиль способствует разрушению морали и подрывает традиционный образ жизни. Выражает пренебрежение закону и порядку. Прежний уклад разрушен, а новый не обрел осязаемой формы. И все, обезумев, рвались неведомо куда. Питер написал на эту тему несколько статей, и, к его удивлению, их напечатали в «Нью-Йоркере», в «Атлантике» и в каком-то малоизвестном журнальчике, выходящем на Западном побережье раз в квартал. Как-то во время одного из редких обедов с отцом в Йельском клубе к Питеру подошел его товарищ по колледжу Фрэнк Девери и предложил писать для еженедельного новостного журнала. Так получилось, что, не представляя заранее, что получит такую работу, Питер Стайлс стал признанным автором материалов на темы от политики до лыжных соревнований. Занимаясь лыжной темой, впервые открыл для себя приют «Дарлбрук». Каждую зиму он ездил в Вермонт ради собственного удовольствия, подружился с Ландбергами и стал первоклассным лыжником.

Промелькнуло десять лет. Питер сделался одним из ведущих журналистов своего времени, его доход утроился, положение в сообществе стало незыблемым.

В феврале шестьдесят третьего года, за несколько часов до катастрофы, он ни о чем плохом не подозревал. Планировал провести выходные в «Дарлбруке», а вечером перед отъездом хотел посидеть в Йельском клубе с отцом. Герберт Стайлс находился в плачевном состоянии. Его трясло, ломало, он мучился от постоянного похмелья. Поддавшись импульсу, Питер предложил отцу отдохнуть с ним в выходные в «Дарлбруке». Чистый, свежий воздух окажет благотворное влияние, а он, насколько сможет, не подпустит старика к бутылке. Герберт не хотел покидать клуб, но у него не осталось сил сопротивляться.

Затея провалилась. За два дня Питер ничем не смог помочь отцу. Когда он пытался держать его подальше от спиртного, старик начинал сотрясаться в рыданиях. И плакал, как ребенок, если сын отказывался притормозить у очередной таверны. В приюте они поселились в одном номере. Герберт всю ночь стонал, вопил и впадал в ничем не оправданную ярость. Утром Питер понял, что задерживаться в приюте бессмысленно. Оставить отца одного нельзя, а самого его битва с зеленым змием вконец измотала.

Ближе к середине дня они расплатились по счету, упаковали вещи и начали спуск с горы Грейпик. Но не проехали и мили, когда на крутом серпантине, оглашая окрестности ревом сигнала, их на большой скорости догнал черный седан. Питер, насколько возможно, принял правее, и седан, подняв облако снега, вырвался вперед, ударив задним бампером передний бампер их машины. «Ягуар» от толчка слегка вильнул в сторону. Питер, ругнувшись, попытался разобрать номер обидчика, но ему помешал кружащийся снег. Он остановился, вылез из машины и попытался оценить урон. Бампер был помят, но сама машина не пострадала. Они снова тронулись в путь.

Но через милю Питер снова услышал сзади сигнал. В зеркальце опять появился черный седан. Видимо, он где-то остановился и теперь нагонял их во второй раз. На переднем сиденье машины находились двое мужчин в пальто с меховыми воротниками. Питер сжал зубы и не съезжал с середины дороги. На сей раз он не собирался их пропускать. Где-нибудь в безопасном месте он поставит машину поперек пути, заставит остановиться и потребует объяснений. Он умел за себя постоять – в морской пехоте его учили сражаться и убивать.

– Почему не пропускаешь? – раздраженно спросил отец.

– Ребята решили порезвиться, – ответил Питер. – Придется ими заняться.

Седан под неумолкающий рев клаксона наседал. Поскольку «ягуар» не сворачивал, парочка решила расколотить им задний бампер.

– Ради бога, пусть едут, – упрашивал Герберт. – Хочешь, чтобы нас убили?

Не было смысла спорить с отцом, и Питер посторонился. Решил держаться у хулиганов на хвосте, пока они не въедут в Манчестер. Прижался вправо. Седан поравнялся с «ягуаром». Один из мужчин – его лицо скрывали лыжные очки – высунулся из окна.

– Слабак! – крикнул он и вдруг расхохотался тонким, истерическим голосом. Таким же странным, каким смеялся Ричард Уидмарк в старой кинокартине «Поцелуй смерти».

Седан вновь ударил в передний бампер автомобиля Питера. На этот раз толчок был настолько сильным, что спортивный автомобиль слетел с дороги. Питеру, чтобы не угодить в толстую сосну, пришлось давить на тормоз. Преследователь в это время скрылся за поворотом.

Питер вышел и увидел: бампер настолько погнут, что касается переднего левого колеса. Он достал из багажника ручку домкрата и с ее помощью попытался выправить бампер так, чтобы можно было управлять машиной. На это ушло десять минут. Наконец, испытывая холодную ярость, он снова завел мотор.

Они приближались к плавному повороту вокруг склона и не поверили собственным ушам – сзади снова раздался сигнал. Седан опять оказался позади и летел на них с головокружительной скоростью.

– Пропусти! – закричал Герберт. У него сдали нервы, он дрожал, как паралитик.

– Ну, уж нет! На этот раз я с ними разберусь!

– Пропусти!

Все произошло так быстро, что Питер ничего не мог поделать. Герберт протянул руки и схватился за руль. Но вместо того, чтобы направить машину к середине дороги, он каким-то образом повернул руль в сторону обрыва. «Ягуар» чиркнул канат ограждения, сделал кульбит и, подскакивая и переворачиваясь, покатился со страшного склона к сосновому лесу в долине.

Питер так и не понял, что произошло в те несколько секунд. В следующее мгновение он лежал на снегу, а его правая нога казалась жгучей массой от боли.

Потом он услышал, как кричит Герберт. Питер сумел перевернуться, и его лицо, волосы, брови опалило жаркое пламя. «Ягуар» превратился в огненный шар. Последний крик отца совпал с провалом Питера в черноту.

Он очнулся в тускло освещенной больничной палате в Беннингтоне. Открыл глаза и увидел медсестру, дремлющую в кресле у противоположной стены. В мозгу с кристальной ясностью всплыло, почему он здесь оказался: черный седан, безумный смех одного из пассажиров – этот звук он никогда не забудет, – испуг отца, их страшный полет кувырком с обрыва, отчаянный вопль Герберта и белый жаркий огненный шар. Спрашивать об отце не было нужды. Бедный Герберт! Казалось, что его последняя агония продолжалась целую вечность, но на самом деле длилась меньше минуты.

Питер не испытывал боли, хотя помнил, как страшно болела правая нога на дне обрыва. Врачи каким-то образом сумели облегчить страдание. Он попытался пошевелиться и обнаружил, что жутко ослаб. Подвинул удобнее левую ногу, а правой двигать не мог. Она была в чем-то зажата, а одеяло, чтобы не касалось его тела, лежало сверху на металлическом каркасе. Питер приподнялся на локте, потянулся к правой ноге и закричал:

– Нет! Нет!

Подбежала медсестра:

– Успокойтесь, мистер Стайлс.

Его охватил страх.

– Что вы со мной сделали? Не имели права без моего разрешения! Где врач? Я его убью! Убью!

Он снова провалился в беспамятство.

Когда Питер пришел в себя и обрел способность слушать, ему объяснили, что вопрос не стоял, надо или не надо ампутировать ногу. Ее буквально обрубило во время аварии. Врачам не требовалось разрешения.

Герберта хоронить не пришлось. От него не осталось ничего, кроме пепла. Питер решил, что займется этим позже, когда придет в себя. Он знал, чего хотел отец: «Не надо никакого церковного погребения. Пусть соберутся несколько близких людей и выпьют за меня».

Питер не хотел видеться с друзьями – ни со своими, ни со стороны отца. Чувствовал себя искалеченным, словно выхолощенным. Пришли в больницу навестить Ландберги. Встреча далась ему с трудом – мучительно было разговаривать и выслушивать соболезнования.

Потом явилась полиция. Копы выждали два дня, и когда он впервые рассказывал им о черном седане, надежда найти виновников аварии по горячим следам рассеялась. Седан, у которого тоже были повреждены бамперы, исчез. Макс Ландберг ничем помочь не мог. В те дни в приюте были заняты все номера – двести гостей, больше сотни машин. Какие автомобили у его клиентов, он не знал, кроме, может быть, нескольких человек. Никто неожиданно «Дарлбрук» не покинул. Макс слышал описание безумного смеха, и рассказ Питера не вызвал у него никаких ассоциаций. Никто из известных ему гостей приюта так не смеялся.

Дежурный патрульный досаждал вопросами о личных врагах. Питер не знал, чтобы у него водились враги. И никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так истерически хохотал. У него сложилось впечатление, что смеялся юнец. Мужчин в седане он не мог описать даже примерно – их лица скрывали меховые воротники и лыжные очки. А меха и очков в «Дарлбруке» было хоть отбавляй.

– Говнюки, вот они кто, – рассердился полицейский. – Выехали покуражиться, а вы, на свою беду, попались им на пути.

– Они знают все горные дороги, – сказал Питер. – Каждый раз оказывались позади нас. Значит, где-то сворачивали в сторону и поджидали.

Был объявлен в розыск черный седан с поврежденными бамперами, номера неизвестны. Прошел год, результат оказался нулевым.

Возвращение к жизни было мучительным и долгим. Период физической реабилитации прошел довольно быстро, но Питер не мог отделаться от ощущения чего-то мерзкого. Стоит появиться на людях, говорил он себе, и в их глазах будешь читать любопытство и жалость. Наедине с собой он разглядывал культю правой ноги, и к горлу подступала тошнота.

Поначалу передвигался только на костылях – держал неумело, словно не хотел учиться ими пользоваться. Постоянно боялся упасть, выставить себя в унизительно беспомощном положении.

Но внутри кипела ярость к убийцам отца, а его сделавшим недочеловеком.

Как только разрешили, Питер выписался из больницы и вернулся в свою городскую квартиру. Он отказывался встречаться с друзьями и даже не пытался дойти до своего клуба «Игроки», который находился за углом его дома на Грамерси-парк. Избегал издателей, печатавших его статьи и заказывавших материалы. Писать он не мог. Разрывался между ненавистью к виновникам трагедии и жгучей жалостью к себе.

Помощь пришла, откуда он совсем не ждал. Услышав дверной звонок, Питер крикнул, чтобы неизвестный вошел. Дверь он закрывал на одну защелку – не хотел мучиться и тащиться в переднюю, если приходила уборщица или управляющий домом. И на этот раз не поднялся с кресла. На пороге появилась женщина – Лиз Скофилд, та самая Элизабет, которую он когда-то любил. Элизабет Коннорс, жена доктора Тома Коннорса.

– Привет! – небрежно произнесла она.

Питер глядел на нее, не в силах поверить, что это она. Десять лет и трое детей почти не изменили ее внешность. Она слегка пополнела, стала женственнее. Но все тот же прямой взгляд серых глаз, те же сочные манящие губы. Как же сильно он ее любил в далекую пору юности.

Она обвела гостиную взглядом.

– Замечательно.

– Лиз, пожалуйста, я…

– Я прочитала о твоем несчастье в газете.

Она поставила сумку на стол в коридоре и сняла шляпку и пальто. Явно собиралась остаться, независимо от того, что бы он ей ни сказал.

– Поспрашивала о тебе и выяснила, что ты не принимаешь посетителей.

– И поэтому приехала?

– Я не «посетитель». Можно стрельнуть сигарету?

Он показал на пачку рядом со своим креслом. Когда Лиз приблизилась, легкий запах ее духов задел в нем давние струны. Перед самой его отправкой на войну они провели с Лиз неделю в маленькой гостинице неподалеку от канадской границы. Это он отказался вступить с ней в брак до отъезда в Корею – не хотел, чтобы Лиз оказалась связанной узами с обрубком без рук, без ног, если таков будет для него итог войны. Аромат духов он навсегда запомнил, как и ритуал прикуривания сигареты. Кончилось тем, что он почти обрубок, Лиз замужем за другим, но все равно пришла. И никакой неловкости в ее манерах. Его рука дрожала, когда он подносил ей зажигалку.

– Нельзя сдаваться! – Лиз изящно, как в молодости, отошла и уселась на ручку дивана.

– Я не хочу говорить об этом.

– Но это необходимо. Надо научиться с этим жить, вернуться к работе, снова стать Питером Стайлсом.

– Завела проповедь, – рассердился он.

– Кто проповедует? Ты лучше мне помоги, скажи, жалеешь себя?

– Любой бы на моем месте пожалел.

– Только не Питер Стайлс, которого я знала.

Он криво усмехнулся:

– Добро, тренер, начинай инструктаж перед боем.

– Бои меня не интересуют. Тебе надо приобрести ногу и начинать учиться с ней управляться. Я хочу, чтобы ты встретился с Томом.

– С Томом?

– Моим мужем и твоим другом. Ты же на него не держишь зла? Если тебе нужно кого-то треснуть по зубам за то, что случилось, врежь мне. Том практикует в больнице для ветеранов и знаком с такими проблемами, как у тебя. За пару месяцев поставит тебя на ноги, и будешь ходить, как другие.

– Зла я на него не держу, – ответил Питер. – Но по поводу своих болячек, – он сердито ударил ладонью по бедру, – встречаться не хочу.

– Он будет здесь минут через пятнадцать. Давай я заварю кофе. – Лиз глубоко затянулась.

Так началось возвращение к жизни. Доктор Коннорс приехал, и даже если чувствовал себя неловко за то, что десять лет назад увел у приятеля девушку, ничем этого не показал. Играл роль старинного друга и опытного профессионала. Попросил показать ногу. Питер не хотел, отнекивался. Потребовал, чтобы Лиз вышла, но она отказалась. В конце концов, немилосердно ругаясь, он сдался и продемонстрировал культю правой ноги.

– Отличная работа, в Беннингтоне постарались, – прокомментировал Том. – Тебе повезло. Даже с протезом полностью сохранятся функции колена.

Он назначил его на прием в своей клинике на следующее утро. Питер ответил «да», хотя идти не собирался. Но явилась Лиз, чтобы отвезти на своей машине. И так же вела себя в следующие три месяца. Не предупреждала о приходе, но всегда оказывалась рядом, когда он падал духом. Протез был готов через десять дней. Питер начал опробовать его дома под надзором Лиз. Вначале было больно. Он всячески увиливал, но она настаивала. Оставаясь один, он возвращался к костылям. Во время одного из визитов Лиз отлучился в спальню снять протез, а костыли оставил в гостиной и крикнул ей, чтобы она их принесла. Лиз не ответила. Питер поскакал на одной ноге к двери и обнаружил, что Элизабет ушла. И вместе с ней исчезли его костыли. Вместо них стояла тяжелая трость из сливового дерева с резинкой на нижнем конце.

Так началась его жизнь с искусственной ногой – сначала с палкой, потом без нее. Десять дней он не выходил из квартиры и виделся только с Лиз. Потом стал рисковать появляться затемно в Грамерси-парке и, если уставал, садился отдохнуть на одну из скамеек. К этому моменту он понял, что никто не обращает на него ни малейшего внимания.

Пришло время, и Питер осмелился сходить в одиночку в театр. Поход прошел без приключений. И у него возникло чувство, будто его выпустили из тюрьмы. Чтобы явиться в клуб «Игроки», потребовалось больше смелости. Гардеробщик, поздоровавшись, сказал, что рад его возвращению. Питер по винтовой лестнице спустился вниз в бар.

– Как обычно? – спросил бармен Эдди.

Привычный сухой мартини, кивок приятеля за бильярдным столом. Другой подошел и сказал, что ему не хватает статей Питера в еженедельнике. Никто не смотрел на его ногу и не отпускал по поводу его увечья замечаний. Питеру не пришло в голову, что друзей могли подготовить Лиз и Том Коннорс. Он не задал себе вопрос, случайно ли оказался в баре один на один с британским романтическим актером Джеком Мерриуэтером.

– Коннорс гений, – небрежно заметил Мерриуэтер.

Питерс почувствовал, как вспыхнули от стыда щеки.

– Думаю, вряд ли найдется десяток людей, которые знают, что последние восемь лет я выхожу на сцену благодаря Коннорсу.

Питер недоуменно уставился на него:

– У вас тоже?

– К счастью, как и у вас – ниже колена.

– Простите, но я вспоминаю, что пару лет назад вы вовсю отплясывали в мюзикле.

– Неплохо, правда? – усмехнулся актер. – А вчера в гольф-клубе «Крылатая ступня» заработал 82 очка, улучшив свой результат. Я могу бить, замахиваясь только в одну сторону, и не экспериментирую. Вам легче, чем было мне на первых порах.

– В каком смысле?

– Чтобы печатать на машинке, нога не нужна. Вот так-то.

В тот же день Питер набрал номер своего редактора Фрэнка Девери и получил задание прокомментировать появление маршала Тито в ООН.

И в тот же вечер около девяти в дверь позвонила Лиз. Том уехал в Балтимор консультировать больного в госпитале Джона Хопкинса. Питер в возбуждении рассказывал о том, как прошел день, не догадываясь, что ей уже доложили Мерриуэтер и Девери. Лиз поняла, что сражение почти выиграно. В этот вечер Питер впервые заговорил о том, что было у него на душе:

– Я долго думал, как тебе сказать, Лиз. Не знаю, что бы случилось, если бы ты не пришла. Просить о помощи я бы не стал. Никогда не умел этого делать. Ты взяла и помогла мне. Иногда я задаю себе вопрос: почему?

– Потому что люблю тебя, – просто ответила она.

– Приятно слышать. – Питер попытался сделать вид, что шутит.

– Мало что я могу для тебя еще сделать. Осталось одно.

– Трудно представить что. Ты уже и так мне очень помогла.

– Я хочу, чтобы ты со мной переспал.

Питер уставился на нее, решив, что ослышался.

– Считается, если женщина счастлива в браке и у нее семья, она не замечает привлекательных мужчин. Это миф. Почему утверждают, что для женатых мужчин естественно заглядываться на женщин, а замужние женщины не должны испытывать влечения к другим мужчинам? Это неправда, Питер. Можешь взять меня сейчас или в любое другое время, когда тебе захочется.

У него пересохло во рту, сердце гулко билось в груди. Он страстно ее хотел, но в мозгу давно сложился стереотип: женщины, если они не извращенки, не повернутся в его сторону, разве что из жалости.

– Питер, тебе нет нужды рассказывать, что не дает тебе покоя, – начала Лиз. – Ты вбил себе в голову, что я предлагаю себя, потому что мне тебя жаль. Неправда. Потому что я хочу тебя, Питер.

Он подошел к ней, совершенно позабыв, что преодоление такого расстояния для него проблема. Обнял и поцеловал. Это был не совсем братский поцелуй, но и не поцелуй любовника.

– Ты самый лучший человек, которого я знаю. – Питер мягко отстранился. – Мой ответ «нет». Но не потому, что не испытываю к тебе влечения. Я хочу, чтобы вы с Томом навсегда остались в моей жизни и между нами не было бы чувства вины. – Он улыбнулся ей. – Ты хотела меня уверить, что и эта сторона жизни для меня не закрыта?

– Да, она не закрыта, Питер. Все, что требуется, признаться, что тебя влечет к женщине – ко мне или к другой.

– Поезжай домой, моя милая Элизабет, – сказал он. – А когда закроешь за собой дверь, помни, что я тебя тоже люблю.

Лиз дотронулась до его щеки холодными пальцами.

– Желаю тебе приятно проводить время, Питер.

И ушла.