Так вот Марья Моревна и украла человечьего юношу с золотыми волосами и потянула его за собой вдоль по ледяным, темным на утренней заре улицам, отзывающимся серебряным эхо. Они держались левой стороны и не оглядывались. Иван Николаевич сидел позади нее на лошади с красными ушами и маленькими копытами, которая была не из того же приплода, что Волчья Ягода, а скорее племянником по кривой-косой побочной линии, как это считается у парнокопытных. Лошадь не была ни в малейшей мере одержима механическими склонностями, а только любила свою хозяйку и была рада, глубоко на уровне клеточной памяти побочной линии, послужить орудием похищения. Марья, в свою очередь, удивлялась, как стынут на ветру ее зубы, и бывает ли такая любовь, чтобы не надо было ночью никуда бежать, без этих чувств, этого прорыва через темные земли; без страха, что кто-нибудь: мать, отец или муж – может горестно протянуть руку и утащить ее обратно. Иван держал ее за талию, а лошадь уносила их в лес, не обращая внимания на ветки и камни. Он ничего не говорил. Она тоже не знала, что сказать. Она его забрала, а что можно сказать вещи, которую забираешь? Кости ее гремели от скачки, колени поскрипывали, старая метка под глазом пульсировала.

Однако никакая рука не остановила бег их коня. Никакой черный стражник не полетел через желтые лиственницы, чтоб за волосы втащить ее обратно. Утреннее солнце в благородном негодовании метило их красным, обвиняя в содеянном. Под его укоризненным взором так и ехали они через день, приближаясь к полудню. Через полдень, ближе к ночи. Звезды рисовали карту небес по черноте над их головами.

Наконец, лошадь с красными ушами заржала, сплюнула и упала на колени в заснеженной тени на лесной поляне. Они прибыли к большому поместью, с очагами, светящимися и мерцающими в каждом прозрачном окне, с уютной беззаботностью дома очень богатых людей. Тут уж точно была конюшня и сено. Лошадь привела их куда надо. Большая стеклянная дверь стояла приветливо приоткрытой. Глаза у Марьи слезились от ветра и снега. Она вглядывалась, не решаясь войти. Наверняка все это подстроил Кощей, чтобы обременить ее чувством вины, напомнить пушистые тихие избушки на пути в Буян. Чтобы пробраться в их постель, как табак, что беззвучно появляется на столе.

Но никого вокруг не было. Лошадь спокойно тыкалась носом в снег. Ни звука, даже уханье совы не нарушало темноты. Так что Марья помогла Ивану, измученному потертостями от седла и дрожащему от лютого, ядреного холода, перебраться через порог.

Передняя струилась темным малахитом пола с вкраплениями коричневой яшмы, рубинами и аметистами канделябров. В центре сверкающего зала устроилось огромное яйцо из голубой эмали, перепоясанное золотыми листьями и усеянное бриллиантами, как шляпками гвоздей. На яйце восседала женщина средних лет со светлыми волосами, прихваченными сзади, как осенний сноп. Она вглядывалась через очки в две серебряные вязальные спицы, с которых свисала половинка детского красного чулка, медленно прибывающего, вершок за вершком.

Сердце Марьи встрепенулось от удивления.

– Ольга! – закричала она. – Не может быть! Как ты могла оказаться здесь, глубоко в лесу? Как я могла набрести на тебя во всем безбрежном мире? Это я, твоя сестра Маша!

Марья заплакала бы, да ее слезы замерзли внутри нее – такой усталой, испуганной, неживой добралась она сюда. Она все еще боялась, что это обманка, что сейчас женщина соскользнет с яйца, а из него выскочит что-то другое, что-то ужасное, и набросится на нее с обвинениями.

Женщина подняла голову, и хрупкое розовое лицо ее засияло. Она, как мех вином, наполнилась видом своей сестры и, зажав вязанье дородной рукой, соскочила с яйца, расцеловала лицо Марьи, а потом повернулась к Ивану и тоже поцеловала его, но целомудренно, в щеки.

– Марья! О, моя дорогая сестра! – воскликнула она, при этом ее запах, такой знакомый, развеял все опасения, что это ловушка.

– Сколько времени прошло! Погляди-ка, как ты выросла, был медвежонок – стал медведь! Ах! Где оно, наше детство!

Марье очень хотелось протянуть руки, чтобы Ольга подхватила ее и покружила, как она это делала в детстве, в доме на Гороховой улице.

– Оля, ты счастлива? У тебя все хорошо?

– Отлично! И уже шестая дочка на подходе! – Она любовно похлопала яйцо в самоцветах. – Вот что получается, когда выходишь замуж за птицу. – Она подмигнула. – Но ты-то всегда знала, что он птица? И мне не сказала. Противная девчонка. А у тебя как? Ты счастлива? Ты здорова?

– Я устала, – сказала Марья Моревна. – Оля, это Иван Николаевич. Он – не птица.

Иван поклонился старшей сестре Марьи.

Ольга изящно поправила очки на носу:

– О, я знаю, кто он такой. Думаешь, лейтенанты не болтают? Слухи в наших краях дороже золота. Нет, ну ты посмотри на мою сестру – сбежала из дому, скандал, в ее-то возрасте. Я тебе доложу, что была верна Грачу с тех пор, как он впервые взял меня за руку, а мои драгоценные четырнадцать цыплят – лучшее доказательство.

– Так много! – присвистнул Иван.

Ольга прищурила на него свои красивые глаза.

– Война же идет, разве ты не слышал? – Она нахмурилась. – Все должны вносить вклад.

– Я уже говорил Марье. У нас пакт с Германией. Война даже не мечтает о России. Твоя сестра в Ленинграде будет в безопасности.

– Тьфу! – плюнула Ольга. – Много ты знаешь.

Она повернула к нему свою широкую спину и снова обняла Марью Моревну:

– Обязательно оставайтесь переночевать, пусть ваша бедная лошадка отдохнет – что за кляча! – кушайте с моего стола, пейте из моего поставца. Ты моя сестра. Что мое – то твое, даже если ты грешная Далила с избытком мужчин. В семье можно и попроказничать.

И Ольга повела их к длинному столу из черного дерева, уставленному хлебом, маринадами, копченой рыбой, пельменями, маринованной свеклой и золотистой кашей, грибами и толстым говяжьим языком, блинами с икрой и со сметаной. Холодная водка потела в хрустальном графине. В горшке над очагом булькало гусиное жаркое. Во главе стола сидел мужчина в удобной домашней куртке черного цвета. Голова у него была грачья, покрытая глянцевыми перьями, и, когда Марья отодвинула свой стул, чтобы сесть, грач злобно щелкнул на нее клювом. Ольга поцеловала его в клюв и оттащила, щебеча и тихо приговаривая ему что-то на тайном супружеском языке.

Предоставленные сами себе на секунду, ни Марья, ни Иван не начинали есть. Голова у Марьи болела. Та ли это пища, что она ела столько лет назад, когда была совсем дитя, маленькое никто, голодный волчонок? Она не могла припомнить. Иван потянулся за водкой сильной красной рукой.

– Подожди, – слабо прошептала она. – Подожди… волчок.

Слово возбудило ее, оно скатилось с ее языка как что-то запрещенное. Иван убрал руку. Он повиновался ей: он доверял ей. Марья облизнула сухие губы. В голове у нее что-то ворочалось. Тепло поднималось к щекам. Она едва могла говорить, настолько огромным было то, что поднималось из ее сердца.

– Не говори ничего больше сегодня, Иван Николаевич. А просто слушай меня и делай, как я скажу.

Иван нерешительно моргнул и начал было возражать. Марья замкнула его рот пальцем. Потом отняла руку. Он молчал. Да, это большое дело, подумала она. Какое огромное чувство. Раньше я этого не понимала.

– Так, – ее голос немного дрожал. Она постаралась сделать его тверже: – Сначала попробуй икру.

Марья Моревна отрезала толстый ломоть хлеба и намазала его белым маслом, а потом выложила сверху сверкающую красную икру. Она протянула это ему, как ребенку, и он ел из ее рук. Она смотрела на него, как смотрела бы королева на троне, отстраненная, но очень близкая, привязанная к похищенной ею красе.

– Теперь отхлебни водки и закуси маринованным перцем, почувствуй, как водка борется с уксусом. Это редкое ощущение, очень зимнее.

Горло Марьи распухло. Она говорила почти сквозь слезы.

– В этой смеси можно почувствовать лето, вываренное и вымоченное в рассоле. Потому что это – жизнь, Иван. Банки на полке, разноцветное содержимое за стеклом, припасенное против зимы и против голода.

Иван тяжело вздохнул и поставил стакан:

– Это глупо, Марья. Я голоден. Дай мужчине спокойно поесть.

Он жадно набросился на рыбу, и сломанное заклятие упало к ее ногам. Марья Моревна смотрела на него, не отрываясь, стиснув челюсти настолько, что почувствовала, что зубы ее начинают крошиться.

* * *

Когда заря осветила большой дом, Марья и Иван Николаевич опять нашли Ольгу сидящей на ее изукрашенном яйце, взмахивающей спицами быстро, как колибри, так быстро, что не разглядеть.

– Маша, дорогая моя, сестричка моя младшая, – окликнула ее мать семейства. – Возьми это с собой.

Она откусила зубами нить и швырнула Марье красный клубок, который та поймала и ощупала, как фрукт на рынке. Пряжа оказалась мягче любой шерсти, очень искусно скатанная и толстая.

– Она всегда выведет тебя обратно, в твою страну, в твой дом. Я из нее вяжу чулки всем моим детям, чтобы они знали, как вернуться домой, к матери.

Ольга спустилась по синему боку яйца и протянула руки сестре. Когда Марья ступила в ее объятия, Ольга подняла ее в воздух и покружила. Марья не смогла удержаться от смеха, как и раньше.

– Когда попадешь в Ленинград, передай нашей матушке, что я люблю ее, – сказала Ольга и расцеловала Марью в обе щеки. Ольга пахла богатством и материнством, и Марья Моревна обнимала ее очень крепко.

* * *

Так они и ехали все утро и весь день, и в сумерки, и в наступающей ночи. Звезды вышивали сложные узоры на темном небесном своде над головами. По-прежнему бледный нож не блестел из гущи леса, чтобы пронзить Марьино сердце или чтобы снести Иванову голову с плеч.

Наконец, лошадь с красными ушами упала на колени на лугу, полном остролистой травы, торчащей из-под снега, окруженном березами, будто костями. На ледяной полянке, засыпанной снегом таким холодным, что он скрипел под их башмаками, стоял дом поменьше. Половина окон светилась зажженным огнем, лошадиное дыхание паром поднималось из половины денников. Большая деревянная дверь была приветлива приоткрыта. Глаза Марьи болели. Она хотела закрыть их навсегда. Вместо этого она помогла Ивану Николаевичу переступить через порог дрожащими от долгого пути ногами.

Они ступили на толстый кленовый пол с приятными ясеневыми вставками в передней, с развешанными по стенам костяными канделябрами, рогами и другими охотничьими трофеями. А в центре сияющего пространства сидело большое яйцо с теплой коричневой скорлупой в пятнышках, перекрещенное лентами цвета роз. На яйце восседала хитрая рыжая женщина с серыми глазами, от которых не ускользало ничего достойного внимания. Она смотрела поверх очков на корзинку с яблоками у себя на коленях и резала каждое из них на семь долек – для пирогов, пирожных и вареников.

Сердце Марьи зашлось от удивления. Она прислушалась к животу – это что, волшебство, работа чертей? Невозможно было понять – она ничего не чувствовала.

– Татьяна! – закричала она. – Не может быть! Как получилось, что ты живешь здесь, глубоко в чаще? Как я смогла найти тебя после всего, что было? Это я, твоя сестра Маша!

Марья могла бы заплакать, но слезы ее пересохли от невыносимой усталости внутри – так долго и так быстро она мчалась.

Женщина взглянула на нее, и лицо ее осветилось, стало коричневым и алым. Она наполнилась видом сестры, как шелковый воздушный шар. Заткнув нож под мышку крепкой руки, она соскочила с яйца и расцеловала все лицо Марьи, потом повернулась к Ивану и тоже его поцеловала, хотя и не очень целомудренно.

– Марья! Моя дорогая сестричка! – воскликнула она. – Сколько времени прошло! Погляди-ка на себя, выросла как козочка! Ах! Мы уже все стали слабы глазами! – Татьяна постучала по очкам сестры, заткнутым в нагрудный карман, точно таким же, как ее собственные.

Марья хотела, чтобы Татьяна потрепала ее по голове и взлохматила волосы, как она это делала, когда они были маленькими и жили в доме на Гороховой улице.

– Таня, ты счастлива? Здорова ли?

– О, все хорошо, да и четвертый сыночек уже на подходе! – Она любовно похлопала коричневое яйцо по боку. – Выйдешь замуж за птицу – проснешься в гнезде. – Она подмигнула. – Да ты же всегда знала, что он был птицей, правда? А мне не сказала, смышленая девчонка. А у тебя-то как все? Ты счастлива? Здорова?

– Я устала, – ответила Марья Моревна. – Таня, это Иван Николаевич. Он не птица.

Иван поклонился средней сестре Марьи.

Татьяна в смущении поправила очки на носу:

– О, я знаю, кто он такой. Думаешь, лейтенанты нигде не бывают, да? Слухи – что куски сахара в этих краях. Вы только посмотрите на мою сестру, падшую женщину, похитительницу сердец, это в ее-то возрасте! Я так горжусь тобой. Доложу тебе, что у меня было вдвое больше любовников, чем у Зуйка, с тех пор как он лишил меня девственности, и в доказательство могу предъявить девять пронырливых цыпляток!

– Так много, – присвистнул Иван.

Татьяна живо округлила глаза:

– Ты разве не слышал? Мы сбросили иго старого мира. – Она ухмыльнулась. – Мы все должны внести свой вклад в модернизацию.

– Я думаю, что жизнь достаточно трудна и без модернизации, – вздохнул Иван.

– Тьфу! – сплюнула Татьяна. – Много ты понимаешь. – Она повернулась к нему своей внушительной спиной и снова обняла Марью Моревну. – Конечно, вы должны остаться переночевать, дать отдохнуть вашей бедной лошади – какая верная кляча! – кушайте с моего стола, пейте из моего поставца. Ты моя сестра. Что мое – то твое, даже если ты известная неряха. Мы же семья, мы заботимся друг о друге!

И Татьяна повела их к длинному столу из орехового дерева, уставленному жареными лебедями, варениками со сладкой свининой и яблоками, солеными арбузами, пышками да пирожками. Во главе стола сидел мужчина в удобной коричневой домашней куртке. Голова его была головой зуйка с толстым оперением, и он игриво щелкнул Марье клювом, когда она пододвигала стул для Ивана. Татьяна похлопала его по крыльям и отвлекла разговором, клекоча и щелкая на рассыпчатом языке для перебранок меж теми, кто хорошо ладит между собой.

Иван поглощал сладкую свинину и жадно прихлебывал красное вино.

– Виноградники, которые дали нам это вино, поставляют вино на стол самого Товарища Сталина, – сказала Марья формальным безжизненным тоном. – Кто-то мне говорил однажды, что, даже когда дети голодают за правое дело, у Папы всегда вино на столе. – Она отпила вина. – Когда я была маленькой, оно казалось слишком сладким. Я полюбила горечь, приправу для тех, кто живет долго и необузданно. Может, и тебе стоит научиться ценить ее. В конце концов, когда все остальное сгинет, это у тебя останется. – Марья Моревна осушила стакан. – А теперь даже этот сладкий сироп горек у меня на языке, – вздохнула она.

* * *

Когда заря занялась на коричневых щечках большого дома, Марья и Иван Николаевич обнаружили, что Татьяна опять сидит на яйце с лентами, нарезая яблоки, как дровосек, так быстро, что не уследишь.

– Маша, моя маленькая сестричка, – воскликнула жена зуйка. – Возьми это с собой.

Она кинула Марье яблоко, закрутив его красный бок в полете. Яблоко было твердым и ярким, как самоцвет.

– Сколько бы вы от него ни отъели, если не съедите сердцевину, утром оно опять будет целым. Я всем свои детям даю на ужин такие, чтобы они знали, что их мать присматривает за ними и думает об их будущем.

Татьяна скатилась по гладкому боку яйца и протянула руки сестре. Когда Марья шагнула к ней, Татьяна потрепала ее по голове и взъерошила ее локоны, Марья не смогла сдержать смех, как раньше.

– Когда будешь в Ленинграде, передай нашей матушке, что я люблю ее, – сказала Татьяна и поцеловала Марью в обе щеки. Татьяна пахла хлебом и любовью, и Марья крепко обняла ее.

* * *

Так они ехали по утренней заре, прямо в полдень, через тридевять королевств, через целый мир между Царством Жизни и Ленинградом. Через сумерки и прямо в полночь. Звезды писали странные имена на темном полотне над ними. И все еще не появились вязаные солдаты, чтобы схватить Марью Моревну или застрелить Ивана Николаевича своими вязаными винтовками.

Наконец, лошадь с красными ушами упала на колени на каменистом обледеневшем проезде, где не видать было ни цветов, ни деревьев. Скромная хижина стояла в кругу острых камней, закрытая со всех сторон. Одно из окон светилось зажженным огнем, лошадиное дыхание паром поднималось из одного почерневшего амбара. Маленькая железная дверь стояла приоткрытой, будто скорее дразнила, чем приглашала их. Пальцы Марьи тряслись от холода. Она помогла Ивану, который хрипло кашлял, пылая жаром, перебраться через порог.

Они вступили в единственную комнату дома с плотно утоптанным полом, с разбросанными кусками льда, освещенную сальными свечами, длинными и толстыми, будто рука. А в центре тесной комнаты сидело большое яйцо с блестящей стальной скорлупой, усеянной железными болтами. Наверху яйца устроилась стройная, изящная молодая женщина с румянцем, проступающим быстрее, чем набегает тень. Она смотрела поверх пары очков на корзинку с ключами на коленях и сортировала их для переплавки: железные отдельно, медные отдельно, бронзовые отдельно.

Сердце Марьи запело от восторга. Она надеялась, она ждала этого, после того как встретила других сестер.

– Анна! – прокричала она. – Этого не может быть! Зачем ты спряталась здесь, так высоко в горах? Это твоя сестра, Маша! – И Марья заплакала горячими слезами радости.

Женщина подняла голову, и лицо ее осветилось, бледное и ясное. Она наполнилась видом своей сестры, как ведро водой. Заткнув кольцо с ключами под мышку изящной руки, она спрыгнула со своего яйца и расцеловала Машино лицо, а потом повернулась к Ивану и холодно чмокнула его в щеку.

– Марья! О, сестричка дорогая! – воскликнула она. – Сколько времени прошло! Посмотри, какая ты выросла, как волчонок! Ах! И когда это мы стали такими серьезными?

Марья хотела, чтобы Анна схватила и закружила ее, как они, бывало, танцевали, когда были маленькими в доме на Гороховой улице.

– Аннушка, ты счастлива? Здорова?

– О, все хорошо! И моя вторая дочка на подходе! – Она любовно похлопала стальное яйцо. – Жена и муж должны быть в полном согласии. – Она подмигнула. – Но ты-то всегда знала, что он птица, не правда ли? И мне не сказала, предательница. А что с тобой? Ты счастлива? Здорова?

– Я устала, – ответила Марья Моревна. – Аня, это Иван Николаевич. Он не птица.

Иван поклонился третьей сестре Марьи.

Анна сердито поправила очки на переносице:

– О, я знаю, кто он такой. Думаешь, лейтенанты друг на друга не доносят? Слухи в наших краях – все равно что продуктовые карточки. Скажу тебе, что я жила в добродетели с тех пор, как Жулан лишил меня чести, и есть у меня две славные цыпочки в доказательство этого!

– Так мало! – присвистнул Иван, Анна сузила на него свои ясные глаза:

– Ты разве не слышал? Иметь больше чем у соседей – безнравственно. – Она усмехнулась. – Мы все должны вносить свой вклад в дело Партии.

– Конечно, – ответил Иван.

– Тьфу! – сплюнула Анна. – Много вы оба понимаете.

Она повернула элегантную спину к нему и обняла Марью Моревну снова.

– Но вы должны остаться на ночь, дать отдохнуть своей бедной лошадке – какое честное животное! А твой пленник выглядит совсем больным. Что бы ты ему ни скормила, его все равно вырвет. Ты моя сестра. Что мое – то твое, даже если ты в изгнании. Мы семья, но ты не должна никому говорить, что я дала тебе убежище.

И Анна повела их наружу, по серебряному льду в маленькую баню, едва ли больше, чем один-единственный шкаф у Ольги. Человек в потертой серой шинели вышел из бани в клубах пара. Голова его была головой тощего жулана, и он даже не посмотрел на Марью, когда проходил мимо. Анна улыбнулась ему, ее лицо осветилось, как масляная лампа, она взяла его за крыло и пошла вместе с ним обратно в дом, курлыча и клокоча ему на скрипучем правильном языке несгибаемых.

Марья Моревна не давала Ивану говорить. На этот раз она сделала свою волю железной, пробуя ее на прочность и на гибкость. Иван подчинялся ей, и в его подчинении сквозила благодарность. Да ты неженка, подумала она. Вся эта обильная пища удержалась в твоем желудке, ты наслаждался каждым кусочком. Но теперь ты болен, и ты должен уступать. Она усадила его в бане. На маленьком облупленном столе нашлась кружка с водкой.

Марья стояла очень тихо. Она чувствовала будто в ней сейчас две женщины: одна старая и одна молодая; одна невинная, а другая опытная, странная, сильная. Марья раздела Ивана Николаевича, и ее руки, казалось, повторяли каждое движение дважды, вот сейчас расстегивая его рубашку, а потом расстегивая свою. Глаза его закатывались, а с рыжих бровей катился пот. Он чуть было не назвал ее имя, но вспомнил, что должен молчать, и она поцеловала его за это. Марья Моревна терла его кожу своими длинными сильными пальцами. Ее золотой мальчик почти заснул сидя, успокоенный ее руками и тихим печальным пением, полузабытой песенкой про волчка, который кусает за бочок, и про беспечную девочку. Скоро с лица Марьи катились и пот, и слезы, и ей хотелось, чтобы Кощей тоже был здесь и показал ей, как обращаться с этим больным человеком, забота о теле которого теперь необъяснимо легла на нее. Но что прошло, то прошло. Не может быть никакого Кощея больше. Осталась только Марья.

– Пей, Иванушка, – приговаривала она, как мать, поднося кружку к его губам. – Твоим легким нужна водка. – Он послушно пил, кашлял и снова пил.

Марья Моревна сунула его липкие ноги в неглубокую ванну. Поднесла горсть воды к его носу и приказала вдохнуть. Иван обливался, давился, но все же сделал это – так он привык к ее голосу и ее командам. Наконец она заставила его встать. Она пошарила в завешанном паром углу бани, зная всем существом, что березовые веники должны быть где-то там.

Но Иван, побежденный лихорадкой, свернулся на полу бани клубком, как гончая.

Марья медленно отложила веник. Она беззвучно смотрела на Ивана в полумраке бани.

* * *

Когда заря подняла население убогой избушки на работу, Марья и Иван Николаевич снова нашли Анну на вершине ее стального яйца, перебирающей ключи, словно машина, слишком быстро, чтобы уследить.

– Маша, моя дорогая сестричка, – позвала жена жулана. – Возьми это с собой.

Она метнула Маше ключ с бронзовой бородкой. Он тускло светился в ее руке под лучом солнца.

– Это ключ от нашего старого дома на Гороховой улице. Но, конечно, теперь это улица Дзержинского. Один из нас все еще должен там жить. Один из нас должен снова стать молодым.

Анна спустилась по серому боку яйца и протянула руки сестре. Когда Маша подошла, Анна прижала ее лицо к груди, взяла ее руку и начала танцевать с ней, медленно и спокойно кружась по избушке. Марья не могла удержать смех, как это было раньше. Она помнила, будто через стекло, что смеялась так в прошлой жизни. Она порывисто поцеловала Анну в лоб.

– Когда наша мама умерла, – сказала Анна, – жилищное министерство послало ключи мне. Я была единственной, кого они смогли найти. Наша регистрация все еще действует.

После этого Анна расцеловала Марью в обе щеки. От нее пахло железом и силой, и Марья Моревна крепко обняла ее.