Марья Моревна хотела бегом пересечь тронный зал и положить голову на колени Кощея, рассказать ему обо всем, что выстрадала, услышать его уверения и понятные объяснения про девушек на фабрике, в которые не будет входить слово «Елена». Но он неподвижно сидел на троне из костей и оникса, подперев подбородок руками. Он не смотрел на нее. Те же карты и планы покрывали огромный стол, а Кощей глядел так сердито, что стены прогибались от его взгляда, будто стремясь убежать от его гнева. Он и глазом не повел, когда открылась высокая черная дверь и в зал протопала Баба Яга, волоча за собой, как боевое знамя, сизый след от сигарки. С развевающимися полами шубы она прошествовала к трону Кощея и сочно поцеловала его в губы, жадно захватив его рот своим. Кощей повернул голову и поцеловал ее в ответ. Марья была слишком измучена, чтобы ахнуть или закричать от удивления. Просто ее глаза наполнились слезами, и она захотела исчезнуть.

– Не делай такой удивленный вид, супчик! – засмеялась председатель Яга, причмокивая. – Он же тоже мой бывший, девятый кажется, сотни лет тому назад. Это только справедливо, если я потискаю твоего хахаля, – моя ступа в полуобмороке от твоей жесткой скачки и от соков другой госпожи на ее пестике, бедная зверюга совершенно сбита с толку.

– Ты же сказала, что он твой брат, – бесчувственно произнесла Марья с пылающим лицом. От вида этой парочки сердце ее ухнуло в пропасть.

– Черти, детка, демоны. Нам-то что за дело? Когда живешь вечно, рано или поздно все попробуешь, как оно там будет. – Яга нежно погладила Кощея по щеке тыльной стороной ладони. – Он единственный, кого я не могла съесть. – Кощей смутно улыбнулся. Карга спрыгнула с черного постамента трона и подошла к Марье, дохнув на нее старостью и затхлостью. Она осмотрела шубу Марьи, ее кожаный фартук, ее грим. – Задания даю я, потому что знаю, что это такое – жениться на змее, знаю, о чем речь. – Она сжала потрескавшиеся губы. – Очень мне твоя шуба нравится, Марья.

– Я выполнила ваши задания, председатель Яга.

– Вот как? Ну давай посмотрим.

Марья вытащила яйцо оттуда, где его хранила, поближе к сердцу, теплое и целое. Кощей зашипел, втягивая воздух сквозь зубы.

– А я тебе говорила, братец. Такая же, как все. От нее смерть примешь.

Председатель Яга покрутила яйцо своей мозолистой рукой, сломала скорлупу и выпила содержимое, запачкав зубы желтком.

Марья в ужасе закричала. Это что, правда его смерть была? Выглядит как простое яйцо.

– Нет! Нельзя так, я сделала все, что ты просила.

Баба Яга облизнулась:

– Она права! Можешь ее оставить, если все еще хочешь, Костя. Я благословлю двумя руками. Она пронырливая, лживая, вороватая убийца собак, и выглядит совсем как я! Я ей даже приданое дам.

Старуха удовлетворенно шлепнулась на заваленный картами стол, затушив сигарку о набросок местности.

По лицу Марьи текли горючие слезы:

– Я не знала, куда она меня посылает. Я не знала, что там будут собаки…

– Но когда прибыла, то убила собак и забрала яйцо, – подчеркнула Баба Яга, – точно зная, что творишь. Мой бедный несчастный братик вырастил собачек из щенков.

– Кощей, скажи что-нибудь! – взмолилась Марья. – Почему ты со мной не говоришь?

– А что мне сказать? – тихо ответил Кощей мрачным скрежещущим голосом. – Ясно же, что в яйце не было моей смерти, раз сестрица им перекусила. Зачем бы я вообще стал тебе говорить, где я его прячу? Конечно, ты должна была отправиться за ним. Ты не могла не пойти. Скажи девушке какой-нибудь секрет, и ничто ее не остановит, пока она все не разнюхает.

– Ты меня обманывал.

Она и правда так думала. Яйцо, Елены. Ее оскорбленное девичество. Да все.

Лицо Кощея не выдавало совсем никаких чувств.

– И не без веской причины, как видишь.

– Ты не можешь осуждать меня за предательство, раз она все подстроила, а ты сам лгал мне, и не только об яйце.

Кощей в изумлении склонил голову набок, как черная птица. Он поднялся, пересек комнату и крепко обхватил ее подбородок своими длинными пальцами:

– Разве я осуждаю тебя, Марья Моревна? Называю тебя предательницей?

Марья горько плакала, плакала некрасиво, разбито, с перекошенными чертами лица. Когда слезы натекали на ее шрам, они шипели и обжигали.

– Ты бросил меня одну выполнять все эти ужасные задания, не повидав тебя, не поговорив с тобой. Я видела фабрику, но не могла спросить у тебя, как ты можешь удерживать всех этих девушек и что бы ты сделал со мной, если бы я тебе не повиновалась.

Кощей изучал ее лицо, поводя черными глазами.

– Ну разумеется, я оставил тебя одну. Приготовления к свадьбе – вотчина невест. Мне что, следовало, как отцу родному, смотреть за тобой, чтобы все, что ты делаешь, было не твоим выбором, а моим? Мне нет нужды доказывать, на что я гожусь.

Марья вырвала подбородок из его рук:

– А мне что доказывать? Это тебе следовало оказаться в объятиях Змея Горыныча, доказывая, что ты не монстр, что достоин меня!

– А разве я еще не доказал? Разве я не забрал тебя из твоего голодающего города, разве не кормил тебя, не наряжал тебя, не учил тебя как слушать и как говорить, не привел тебя сюда, где ты – хозяйка, обожаемая и боготворимая царевна, не занимался с тобой любовью, не усыпал твое тело бриллиантами? Разве я не дал за тебя приданое? Разве не стоял перед тобой на колене, предлагая царство и руку? Что касается тех девушек, они – мои, и это должно внушать тебе страх. Страшить тебя настолько, чтобы ты лепетала и молчала у моих ног, как побитая собака, которая знает, что ее ждет. А ты кричишь на меня, и вырываешься из моих рук, и называешь меня недостойным. Ты являешься ко мне одетая как моя сестра, с моей смертью в кармане. Неважно, что на самом деле это не смерть. Ты так думала. Почему ты так себя ведешь, зная, что все эти девушки там в этот самый момент работают до упаду, обшивают мою армию?

Кощей заключил ее в объятия и прижал к себе. Марья закрыла глаза, прислонившись к нему, к своему любовнику, к своей погибели, своей жизни. И она боялась всего того, чем он еще мог оказаться.

– Я скажу тебе, почему. Потому, что ты – демон, такой же, как и я. И тебе не так уж важно, страдали те девушки или нет, потому что ты хочешь только то, чего сама хочешь. Ты убьешь собак, и затравишь старуху в лесу, и предашь любую живую душу, если это потребуется, чтобы получить желаемое, и поэтому ты – злая, поэтому ты – грешница, поэтому ты – моя жена.

Нет. Мне важно. Я добьюсь чего хочу любыми способами, и того, чего хотят те девушки на фабрике – тоже. Ты, по большей части, прав, любовь моя. Но все еще ошибаешься. Сказать ничего из этого она не могла, но сохранила все внутри, где оно не просится быть сказанным.

Баба Яга отжевала кончик ногтя на большом пальце и сплюнула его.

– Ты знаешь, что она лешего целовала? И не просто невинным поцелуем. Язык высовывала и грязь его на вкус пробовала.

Кощей оттолкнул Марью и холодно на нее посмотрел:

– Это правда?

– Да.

За это ей было не стыдно.

Кощей улыбнулся. Его бледные губы нашли ее и впились смертельным поцелуем. Она чувствовала в нем сладость, будто он целовал ее с медом и сахаром на языке. Когда он оторвался от нее, глаза его блестели:

– Мне все равно, Марья Моревна. Целуйся с ним. Возьми его с собой в постель, и мавку заодно, мне все едино. Ты меня понимаешь, жена? Между нами не должно быть никаких правил. Давай оба будем жадными, давай копить. Давай лупить друг друга березовыми вениками и запирать друг друга в пещерах. Давай пить кровь друг друга по ночам и предавать друг друга при свете дня. Давай лгать, блудить и заводить сотни любовников. Давай танцевать, пока лед между нами не растает. Давай красть и жрать, пока не разжиреем, и купаться в радостях жизни, опираясь друг на друга. Только смерть мою мне оставь – позволь сохранить эту святыню нетронутой тайной, – и я подам тебе себя на обед на блюде со всеми чудесами мира. Только не покидай меня, поклянись, что никогда не покинешь, и ни одна императрица не будет выше тебя. Забудь про девушек на фабрике. Будь себялюбивой, жестокой, не думай о них. Я себялюбив. Я жесток. Моя пара не может быть другой. Ты будешь моим златом, Марья Моревна, моим черным зеркалом.

Марья дрожала. Она чувствовала, что внутри нее что-то сорвалось и унеслось, как пепел. Она потянулась к нему и сжала его челюсть рукой, впившись ногтями в холодную плоть. Она разыграет свой гамбит: это все, что ей осталось.

– Если хочешь меня, Кощей Бессмертный, скажи мне, где твоя смерть. Между нами не должно быть лжи. Мы можем лгать всему остальному миру и охотиться с выпущенными когтями, но только не друг на друга. Это будет честно – ты знаешь, где моя смерть: на кончике твоего ножа, или в твоих сцепленных на горле пальцах, или в кубке с ядом. Докажи, что можешь покоиться в моей руке, как цыпленок, маленький и слабенький, зная, что я могу раздавить тебя, если захочу, но также зная, что я никогда этого не захочу. Ты должен мне это, за всех этих Елен и Василис, и их самих ты мне тоже должен.

Какое-то время Кощей молчал. Его бесстрастное лицо неподвижно застыло над ней.

– Не делай этого, брат, – вздохнула Баба Яга.

– Мою смерть хранит мясник в Ташкенте, – наконец сказал он. – Я оставил ее на его попечение, когда пошел за тобой. Она на конце иглы, что внутри яйца, что внутри утки, что внутри кошки, что внутри гуся, что внутри собаки, что внутри козы, что внутри коровы, а корова живет у мясника, очень любимая им и его детьми. Его сыновья ездят верхом на корове, в которой моя смерть, и лупят ее по холке.

Марья крепко поцеловала его, будто вытягивала из него правду, и мех ее шубы касался его подбородка.

Председатель Яга уселась обратно в кресло, закурила новую сигару и сплюнула.

– Думаю, что кто-то назвал бы это клятвами верности, – проворчала она, но при этом карга улыбалась, показывая коричневые зубы, все еще испачканные золотистым желтком. – У меня от свадеб несварение.

В комнате без окон поднялся холодный ветер. Он набирал силу, ходя по кругу, как скаковая лошадь, кружась и кружась, вороша карты и планы, вызывая мурашки на коже, дуя сильнее и быстрее, пока не завыл, набросившись на Марью Моревну, на Кощея и на Бабу Ягу без разбора, хватая их за одежду, волосы, сбивая дыхание. Кощей поднял руки, чтобы загородить свою новую жену. Баба Яга закатила глаза.

– Черт, – сказала она коротко, и ветер прекратился, оставив вместо себя белое молчание.

В комнате стоял некто, кого раньше не было. Его черные волосы спадали до пола. На нем была длинная серая ряса, а грудь сияла россыпью серебряного света, похожей на звезду. Веки его, такие длинные, что покрывали все тело, как епитрахиль, ресницами мели по полу. Он выставил вперед руки, протянув к ним длинные бесцветные пальцы.

– Поздравляю с бракосочетанием, брат, – проскрежетал он. Голос прозвучал издалека, будто слышался сквозь тройное стекло. – Я бы принес подарки, если бы пригласили, скота пригнал бы, перестрелку прекратили бы. – Он разгладил веки, словно лацканы.

– Но тебя не приглашали, Вий, – отрезала Баба Яга. – Потому что гость из тебя никакой. Ты, как водится, то все очаги затушишь, а то всех танцующих девушек превратишь в скелеты, когда никто еще и не разглядел их толком. Зачем тебя приглашать?

– Затем, что я прихожу на все свадьбы, Ночь, – промурлыкал Вий. – Смерть стоит за каждой невестой и каждым женихом. Даже когда они приносят свои клятвы, цветы вянут в их венках, волосы гниют на их головах. Рак, который они обнаружат только через тридцать лет, начинает медленно расти, уже поселившись в их желудках. Красота невесты начинает чернеть по краям, как только обручальное кольцо скользнет на ее палец. Сила жениха начинает убывать бесконечно малыми кусочками, когда он ее целует. Если прислушаетесь в церкви, услышите, как тихо тикают мои часы, медленно подвигая всех к могиле. Я держу их за руки, когда они гордо идут по очень короткой дороге к маразму и смерти. Все это так мило, до слез. Позволь мне расцеловать невесту в обе щеки, Жизнь. Позволь ощутить ее горячую кровь сквозь холодные веки.

– Она не про тебя, мой брат, – сказал Кощей.

– О? Так ты ее смерть тоже убрал, получается? Я помню, как ты это сделал со своей, фи, ну что за дрянь! – Марья заметила, что глазные яблоки под закрытыми веками повернулись к ней.

– Ну конечно нет, правда же, дитя? Я вижу, что смерть твоя расползается у тебя по груди, как грибы.

Рука Марьи невольно дотронулась до груди, пытаясь нащупать невидимые плоды смерти. Вий медленно протянул к ней пальцы, будто двигаясь под водой. Между грудей она почувствовала булавочный укол – не больно, но она будто попала на крючок, вся целиком, и теперь она знала, что Вий может двигать ею, когда пожелает. Он поймал ее за сердце, или за ее смерть, или за то и другое, и она трепетала под пряданием его пальцев в темном воздухе.

Марья и не думала никогда просить, чтобы из нее выдавили ее смерть. Просто не догадалась. Она старалась не двигаться, не поддаваться, но ее туловище корчилось и трепетало. Вий опустил руку и потряс отвратительной головой:

– Ничего личного. Ни для кого больше наш брат не вынимает свой скальпель. Только он живет вечно. Все прочие, так или иначе, – для меня. И Жизнь, этот старый тиран, знает, как обильна сейчас моя земля. Столько белых цветов. Столько мертвых после семнадцатого года. Насколько больше нас, чем вас. Скоро уже вам негде будет ступить, без того чтобы мои люди не заполонили все вокруг, не слизывали ваш пот, не впитывали ваше тепло. Так что, может, я все же приду на вашу свадьбу, девушка, а? Может, это я буду держать твой венец у серебряного алтаря, надевать каменное кольцо на тень твоего пальца, упиваться призраком твоей девственности. Я бы мог сражаться на поле битвы твоего живота. Мы могли бы поделить тебя, как землю, – между ним и мной.

Баба Яга почесала свою заплетенную бровь:

– Так как же ты умудрился нарушить уговор, Вий? Тебе нельзя в Буян, ты это знаешь. Есть между нами и двери, и собаки. Эти милые семейные сборища так неловки! В одной комнате сразу трое наших! Такого не случалось с… хм, я полагаю, со времен падения Константинополя. Нам пришлось немало потрудиться, чтобы держать тебя на отшибе, старый скелет. Это ранит, когда ты вот так вот игнорируешь наши желания. Конечно, старшие дети всегда доверху набиты собственными соплями.

Вий посмотрел на нее со странным выражением – что-то вроде любви и заботы, подумала Марья.

– А что будет с твоим скелетом, Ночка? Он тоже мне достанется, еще до конца столетия. Мы все будем вместе, одна семья, с одной главой.

Краешки улыбки Вия скрывались под его веками.

– Разрыв-трава, – прошипел он со злобным удовлетворением, – отпирает все замки. Как предусмотрительно было со стороны Марьи пойти и добыть ее для нас! Нет дурнее новобрачной, как говорится в старой сказке. И было это совсем нетрудно – послать солдат через границу по следу ее вонючего, гремящего и вопящего сердца, стащить ее с лошади, чтобы она не могла видеть, как мы вынюхиваем там же, где берданка. Двери Царства Жизни стоят открытыми, и даже сейчас мои товарищи вливаются, как вода, чтобы отпраздновать вашу свадьбу и принести наши дары к вашему порогу. Надеюсь, они вам понравятся. Мы теперь семья все-таки, Марья Моревна.

Вий учтиво поклонился, наморщив длинные веки. Прежде чем кто-либо успел слово молвить, он перегнулся в талии, сложился в огромного белого альбатроса и медленно выплыл на крыльях из двери вниз по черной лестнице. Марья оторвалась от своего новоиспеченного мужа и метнулась за Царем Смерти, следуя за бледно светящимся хвостовым оперением птицы, пока она с печальным одиноким кличем не выпорхнула через огромные резные ворота.

Перед Марьей протянулась Скороходная улица, усеянная серебром, как пролитой краской. Где бы серебро ни легло, оно шевелилось, въедаясь в камень до тех пор, пока он не испарялся. Пехотинцы с серебряными брызгами на груди маршировали вдоль домов, выбивая окна прикладами винтовок, окликая еле слышными голосами тех, кто внутри, протыкая штыками стены таверны, пока те не начинали кровоточить. Отовсюду неслись звуки битого стекла.

У задней стены кафе для волшебников, заваленные бледными цветами и лентами, как подношениями, стояли, прислонившись друг к другу, Землеед с грязью, вытекающей из расщелины в голове, Наганя с вбитой внутрь железной челюстью и Мадам Лебедева с аккуратным пулевым отверстием, расплывающимся на месте сердца. Глаза ее были подведены красным, разумеется, под цвет крови. Их темные взоры были обращены к рассвету, но не видели ничего.