Папа сидел на стуле и мрачно смотрел перед собой. Авроре хотелось спросить его, в чём было дело. Но она не решалась. Очень уж у него был отчаянный взгляд. Наконец она решилась.

— Это из-за диссертации? Ты переживаешь из-за защиты?

— Конечно, переживаю. Но я ведь сам хочу защищаться. Я сам выбрал её. Дело не в этом.

— А в чём тогда? Тебе что-то ужасно не нравится?

— Пожалуй, — сказал папа. — Понимаешь, я должен сфотографироваться. Пожалуйста, принеси мне мой старый альбом с фотографиями! Может, найдём какое-нибудь фото.

Аврора тут же обрадовалась. Она очень любила рассматривать старые папины фотографии, на которых он был снят ещё мальчиком, когда жил дома у своей мамы.

Вот почему вместе с альбомом она принесла стул, на который уселась, чтобы рассматривать старые снимки.

— Положим его на стол, — сказал папа. — Откуда начнём смотреть?

— Давай начнём с самого начала, — попросила Аврора.

И вот перед ними появился младенец, который лежал на мягкой овечьей шкуре, а потом и другой снимок, на котором папина бабушка держала его на руках. Под фотографией было написано: «Наш мальчик». Аврора долго рассматривала оба снимка, прежде чем листать дальше. Вот папа в два года, весь в кудряшках.

— Ах, какой он милый! — сказала Аврора. — Ты похож на Сократика? Или это Сократик?

— Нет, это я, — сказал папа. — Я о том времени ничего не помню, но это я.

— Ага. Тебе об этом сказала твоя мама.

— А вот это время я уже помню. Я немного подрос, и папа смастерил для меня деревянную лошадку.

— Тут у тебя не так уже много кудряшек.

— Нет, здесь мне уже сделали настоящую причёску.

Они посмотрели ещё несколько снимков, и под конец папа уже пошёл в школу и потерял два передних зуба, но всё равно улыбался. Он всё рос и рос и под конец стал почти взрослым мальчиком, выпускником школы и студентом.

— Вот, её можно использовать, — сказал папа. — Вынем её из альбома и послушаем, что скажет мама.

Мама подошла, взглянула на фотографию и сказала:

— Нет, Эдвард, она не подойдёт, ведь её сняли много лет назад. И ты даже не выглядишь на ней взрослым. Придётся тебе спуститься с нашего этажа и сняться заново. И приодеться перед этим, чтобы эта фотография стала для нас памятью о том времени, когда ты защитил докторскую диссертацию.

— Хорошо, а вдруг я её защитить не смогу?

— Тогда у нас на память об этом останется фотокарточка, — сказала мама. — И ещё… У меня появилась прекрасная идея. Мы пойдём и снимемся все вчетвером, у нас ведь такой фотографии нет.

— То есть мы снимемся на семейную фотографию?

— Да, — сказала мама. — Как раз это я и имею в виду.

— И она будет висеть на стене, и через сто лет люди будут подходить к ней, рассматривать и говорить: какие же они всё-таки странные?

— Эдвард, — сказала мама. — Разве нам не повезло всем четверым? Я как раз и настаиваю на том, чтобы нам всем сняться, и тогда, когда мы станем старенькие, мы взглянем на снимок и скажем: ах, какие они были счастливые!

— А что, мы не будем счастливы, когда станем старенькими? — спросил папа.

— Нет, почему. Но всё-таки рассматривать такие фотографии очень приятно, — сказала мама. — Мы словно переживаем прошлое заново.

У папы, по-видимому, не только не возникало ни малейшего желания заново переживать сегодняшний день, но и сниматься у фотографа он ни за что не хотел.

Но мама так энергично настаивала, что избежать этого не было никакой возможности. Пришлось ему смириться с переодеванием, и мама тоже надела своё лучшее платье. Разоделись также и Аврора с Сократом, и принаряженные отправились к фотографу.

— Мы не поедем на машине? — спросил папа. — Глупо идти в парадном костюме пешком.

— Немного свежего воздуха тебе не повредит, — сказала мама. — Ты стал таким бледным в последнее время из-за своих занятий наукой. Твой мозг испытывает дефицит кислорода.

Единственный из них, кто поехал, был Сократ, но как раз он с удовольствием бы пошёл пешком. Но на прогулку у них не было времени, нужно было успеть к фотографу, пока он не ушёл домой.

— Очень может быть, что мы опоздаем, — с удовольствием сказал папа.

— Но я уже заказала снимки, — сказала мама. — Так что нам всё равно придётся их оплатить.

— Понимаю.

— Сначала мы снимем тебя. Чтобы ты не выкинул какой-нибудь фокус.

Когда они пришли в фотостудию, они попали в маленькую приёмную комнату. На стене висели вешалка с крючками для верхней одежды и большое зеркало, в которое можно было смотреться. К ним вышла помощница фотографа и предложила подождать, пока он не закончит с клиентом.

Тут они услышали голос:

— Вы хоть бы чуть улыбнулись.

— Я не умею, — ответил другой голос, который, как им показалось, они уже слышали раньше.

— Вы хотите выглядеть на снимке такой суровой? — спросил фотограф.

— Я не могу улыбаться, когда этого не хочу, — ответил голос.

— Ну что ж. Как вас снять, в профиль или анфас?

— Пойдёт то и другое сразу?

— Хорошо, — сказал фотограф. — Но платок-то вы снимете?

— А, платочек? Нет, тогда меня никто не узнает.

— Если вам нужна фотография на удостоверение, вам всё равно придётся снять головной убор. Полиция требует как можно больше полного сходства.

— Я и не говорю, чтобы сходства не было, — ответил голос. — Ладно, придётся мне подчиниться. Сделайте только два снимка. С платочком и без него.

— Смотрите вот сюда, чуть вверх!

— Я не могу глазеть на лампу.

— Да не смотрите вы на неё! Смотрите чуть вбок! — сказал фотограф. — Подумайте о чём-нибудь смешном.

— Хорошо, — послышалось из-за занавески, после чего всё стихло, только несколько раз что-то щёлкнуло.

Под конец фотограф сказал:

— Ну вот, всё хорошо. Интересно, о чём вы подумали?

— Об этом я скажу вам только через две недели, — сказал голос. — Я свободна?

— Вы свободны. А снимки получите через неделю.

— И никак нельзя получить их раньше?

— Можно, — сказал фотограф. — Если они нужны вам срочно, я приготовлю их к пятнице.

— Вот теперь вы мне нравитесь, — произнёс голос. Прошло немного времени, занавеска сдвинулась в сторону, и из-за неё вышла бабушка.

Аврора, мама, папа и Сократ давно уже узнали, кто за ней скрывался, поэтому они нисколько появлению бабушки не удивились, зато она, увидев их, немного опешила.

— Вы фотографировались, бабушка, — сказала мама. — Это хорошо, теперь каждый из ваших внуков получит по снимку. Может, вы выделите один из них и нам тоже?

— Посмотрим сначала, что этот малый из меня сделает.

Фотограф поглядел на неё с некоторой опаской. По-видимому, бабушка встала утром не с той ноги.

— Вы ведёте себя как наш папа, — сказала мама, — когда он узнал, что ему придётся сниматься.

— Я ведь пришла сюда не ради развлечения, — сказала бабушка. — Меня торопят как на пожар. — И бабушка кинула на папу быстрый взгляд.

— Я так и предполагал, — понимающе кивнул папа.

— Ты бы помолчал лучше, — сказала бабушка. — Неизвестно ведь, чем это закончится…

— Вот и я думаю о том же, — вторил ей папа. — Хуже всего, все знают, что тебе предстоит, а сам-то ты ничего не знаешь…

— Нет, знаешь только ты, Аврора и ещё один… — сказала бабушка.

— И кто же этот один? — спросил папа.

— Как кто? Мортен. Я с ним поделилась, так что теперь его обмануть не могу.

— Тогда в критический момент нам с тобой нужно друг о друге подумать, — сказал папа. — Но я думаю, всё пройдёт хорошо.

— Это уж как получится, — сказала бабушка и кивнула всем, прежде чем уйти.

— Ну, теперь ваша очередь, — сказал фотограф.

Папа сел перед ним первым. Все остальные сидели в приёмной. Аврора взглянула на маму. Та была взволнованна и внимательно следила за всем, что происходит за занавеской.

— Прежде всего вам не стоит так хмуриться, — сказал фотограф. — Мы люди взрослые и обойдёмся без детских трюков с мишками и обезьянками.

Аврора заглядывала в салон через щёлку в занавеси. Папа сидел на стуле абсолютно серьёзный. Об улыбке на его лице не могло быть и речи.

— Вам и не нужно улыбаться, — предупредил папу фотограф. — Вы только на меня не сердитесь!

Папа и не сердился. Просто черты его лица завязались тугим узлом оттого, что он смутился ужасно, и никакая сила на свете уже не могла их разгладить.

Фотограф прошёлся по комнате туда и сюда с явно расстроенным видом.

— Минуточку, — сказал он. — Я принесу сюда ещё несколько плёнок.

Он направился куда-то через приёмную, где сидели все остальные. Мама сделала ему знак и спешно прошептала что-то на ухо. Он кивнул и вернулся назад с новой рамкой, которую задвинул в свой аппарат.

— А теперь расслабьтесь, — сказал он. — Ваша жена сказала мне, что вы всё же можете воспользоваться своей студенческой фотографией.

И тут папа улыбнулся своей лёгкой и настоящей улыбкой. Фотограф всё щёлкал и щёлкал аппаратом, а потом сказал:

— Теперь вы можете встать, но не уходите, вы ведь будете сниматься вместе со всеми.

— Конечно, — сказал папа. Он хотел снова нахмуриться, но фотограф опередил его.

— Вы, наверное, возьмёте маленького на руки, — сказал он, надеясь на то, что это настолько займёт мысли папы, что он забудет о съёмке. Но фотограф всё же ошибся, в этой компании был ещё один человек, не думавший о том, как себя вести. Сократ был спокоен, когда его тормошили, одевая и прихорашивая, с этим он ещё мог смириться. Он немного рассердился, когда ему не дали пойти пешочком и усадили в коляску, сказав, что они страшно торопятся. Будто он не умел ходить быстро с той скоростью, которую выбирал сам.

Фотограф стал махать обезьянками и плюшевыми мишками, то и дело обращаясь к нему и крича «хи-хи-хи» и «ха-ха-ха». И у Сократа стало портиться настроение. По его лицу Аврора заметила, что сначала он разозлился, а потом испугался, после чего рассердился и испугался одновременно и заплакал. Сначала тихо, а потом всё громче и громче. Тут же по щекам его покатились слёзы. Папа вытирал их своим большим белым платком.

Мама пришла в отчаяние. На сцене сидела вся её семья, которую она и папа будут рассматривать, когда станут старенькими. Но все члены семьи и каждый из них по отдельности выглядели рассерженными и несчастными.

Нет, из этого ничего не выйдет. И что ей сказать фотографу, который трудится изо всех сил и наверняка думает, что ему удастся спасти ситуацию при помощи своего цирка? Тут Аврора решила, что пора выступить и ей и сказать фотографу всё как есть. Поэтому она встала, подошла к нему и подёргала за полу пиджака.

— Тише, вы! Не нужно говорить так громко, Сократик пугается. Вам лучше пошептать, а потом спрятаться за занавеской, и Сократик подумает, что с ним играют в прятки, и успокоится.

Фотограф искоса посмотрел на искажённое от отчаяния личико Сократа. А потом он взглянул на Аврору.

— Хорошо, что вы мне это сказали, — прошептал он.

Аврора вернулась на своё место, а фотограф начал шептать. Все вместе сидели и наблюдали эту картину, прислушиваясь так внимательно, как только могли. Сократ тоже прислушался, потому что как только фотограф прекратил на него орать, он перестал пугаться, а когда фотограф нырнул под занавеску на аппарате так, что на виду остались его ноги, Сократ тут же заулыбался. Ведь этот человек, который вздумал играть с ним в прятки, прятаться совсем не умел.

— Ты, — сказал Сократ и протянул ручку.

«Дзинь», — прозвучало из аппарата. Фотограф сразу же появился из-за занавески и что-то прошептал семье Теге. Тут уж он рассмешил даже папу и маму настолько, что они не знали, куда им деваться. На следующей фотографии они хохотали, разинув рты, так что Авроре пришлось строго на них взглянуть и призвать:

— Тише вы!

Тем всё и кончилось, и они пошли домой.

Через несколько дней мама пошла и принесла фотографии. Папа обрадовался и удивился, увидев свой снимок.

— Это за всю твою жизнь самый хороший снимок, — сказала мама. — Его можно поместить в газету.

— Интересно, как ему удалось поймать на моём лице улыбку?

— А это моя маленькая тайна, — ответила мама.

И тот снимок, который мама хотела сделать для будущих поколений и для неё, когда она станет старенькой, тоже получился очень хорошим. Мама купила для него раму и повесила на стене, и каждый день Сократ останавливался перед ним и говорил:

— Это Соккатик, — и очень радовался, хотя пока ещё не стал страшно стареньким.