Универсальный для первобытнообщинного строя обряд инициации (посвящения), связанный с переходом мальчиков и юношей в класс молодых мужчин, был хорошо известен и народам Океании. Лучше всего он сохранился на Новой Гвинее, и мы располагаем значительным материалом из разных ее районов. Впрочем, полной картины все равно нет, так как обряд принадлежал к числу тайных, окружался строгой секретностью и посторонним наблюдателям нелегко было проникнуть за стены мужских домов или в глубину тропического леса, где происходили самые важные эпизоды обряда. Еще труднее было понять смысл совершавшихся обрядов и действий, полных скрытой символики, магической значимости и мифологических ассоциаций.

Опасность заключается в упрощении виденного, в логических и рациональных объяснениях того, что по смыслу многозначно и далеко не всегда определенно. Все же основные моменты обряда и его цели поддаются пониманию. Мальчиков уводили в лес, где они некоторое время жили под присмотром стариков. Считалось, что они пройдут обязательную для мужчины школу: овладеют навыками воинов {58} и охотников, обретут физическую и психологическую силу; их введут в курс культовой жизни, откроют тщательно оберегаемую тайну священных музыкальных инструментов и научат игре на них, сообщат мифы, священные предания и заклинания, табу, обучат культовым танцам и песням и т. д. Не будем ни на минуту упускать того обстоятельства, что все обучение было одновременно реальным (в меньшей степени) и сакрально-культовым (по преимуществу). Посвящаемых как бы окружали, вступали с ними в общение мифологические существа и предки. Весь обряд мыслился как пребывание молодых людей в ином мире. Судя по множеству данных, предполагалось, в частности, что посвящаемый проглатывался каким-либо чудовищем и затем возвращался в преображенном виде. Обряд мог трактоваться как смерть и вторичное рождение. Рожденный заново обретал неведомые ему ранее знания, силы, возможности. Но одновременно обрывались многие его связи с прежней жизнью. До сих пор он принадлежал преимущественно женскому миру: спал в женской хижине, ел с женщинами, разделяя с ними трепетный страх перед таинственными звуками фантастических «птиц» — флейт и гуделок, лишь издалека мог наблюдать за совершавшимися церемониями. Обряд инициации резко и раз и навсегда отрывал его от привычного мира и переносил в новый, он должен был воспитать в посвящаемых стойкое сознание противопоставления мужского женскому, чувство мужского превосходства, обладания особыми правами.

Нет возможности описать даже малую часть тех ритуалов, магических операций и символических действий, которыми были заполнены дни посвящаемых. Для нас существенно, что в состав их входили музыка и песни.

Один из центральных моментов всего обряда — демонстрация сакральных флейт и гуделок. Ребята впервые видят их и становятся их совладельцами. Они узнают, какая сила заложена в их звучании, учатся извлекать из них нужные звуки и проникаются верой в свою значительность. Одновременно их учат обрядовым песням, которые составляют сложную и тайную серию и каждая из которых имеет свое жанровое наименование.

В ходе обряда происходит нанесение знаков с помощью надрезов на теле посвящаемого. Это знаки иного мира, в котором побывал юноша и из которого он вернулся {59} обновленным. Знаки наносит «специалист», он же при этом произносит специальные заклинания или поет соответствующую песню.

Моим товарищам по этнографическому отряду удалось отыскать в Бонгу одного такого «специалиста» — глубокого старика. Он отвел нас в самый дальний и глухой конец деревни и здесь, с опаской оглядываясь по сторонам, тихим голосом пропел в микрофон песню, которую обычно он поет в ходе операции. Объяснить ее смысл и даже просто перевести несколько ее слов на пиджин-инглиш старик отказался. Позднее, впрочем, выяснилось, что никто в деревне не знает, что эти слова значат.

Н. Н. Миклухо-Маклай отметил в своем дневнике, что «пациент» возвращается после операции в деревню «при общих криках, песнях и музыке» [4, 146].

Особо впечатляющий и пугающий обращаемых эпизод в обряде — приход предка или другого мифологического персонажа. Он является в особом костюме: на голове его — маска с мифологическими атрибутами (например, два красных попугая, стрелы и т. д.), в руках — пучки листьев, ленты, посох, может быть ореховая скорлупа, наполненная грязью. Он приближается с песней, останавливается перед дрожащими подростками и над каждым из них совершает какое-нибудь магическое действие: хлопает листьями, бросает грязь на голову и т.п. Такая песня должна была приводить в трепет молодых людей:

Песня сразу освещает весь ритуал, раскрывая его символический смысл: Тупри представляет страну смерти; бросая на головы кусочки глины, он «убивает», т. е. кладет знаки смерти. В обряде инициации много таких символических знаков. Одновременно песня передает состояние молодых людей, которые еще не знают, что убиение будет чисто символическим: отсюда — призывы к бегству, которое в действительности, конечно, невозможно.

Приведенная песня записана у маринд-аним. Там же зафиксированы песни гага, смысл которых в том, чтобы {60} осуществить воплощение духов предков в ходе обрядов и церемоний. Песни эти поют мужчины, пение может продолжаться всю ночь у огня, но с рассветом оно должно прекратиться. При этом появляются «духи» предков, которые торжественно проходят по берегу. Тексты гага почти не поддаются переводу, в них обычно понятны лишь отдельные слова, указывающие иногда на место совершения обряда, иногда на культовые предметы или культовых птиц [19, 508-509, 528, 537].

На острове Малекула (Новые Гебриды) одному ученому удалось услышать и записать несколько песен, исполнявшихся в инициационном доме. Для этого ему пришлось прибегнуть к разного рода уловкам, чтобы не возбудить у мальчиков подозрительности. Песни пели во время танцев и в паузы между эпизодами, во время которых посвящаемые подвергались всякого рода мистификациям. Одна из песен говорит о работе по расчистке места в лесу для огорода. Другую было трудно понять, потому что в ней было много слов из языка соседней группы, к тому же искаженных. Во всяком случае, в ней шла речь о танце и посадках ямса [59, 506, 512].

Большая часть песен и плясок отнесена к заключительным эпизодам обряда, когда молодые люди возвращаются из леса или выходят из мужского дома.

О приближении их становится известно задолго, и женщины в ожидании их прячутся в засаду. Мужчины ведут посвящаемых по тропе. Они поют: «Мы несем красные листья варебу». Образ подсказан тем, что кожа неофитов окрашена в красный цвет — подобно листьям варебу.

Женщины выскакивают из укрытия и разыгрывают сцену нападения. При этом они выкрикивают традиционные фразы, упрекая мужчин в том, что они забрали их детей себе, запретили им спать в женских хижинах, увели в мужской дом.

Мужчины, продолжая танцевать, продвигаются вперед, а женщины медленно отступают. Процессия входит в мужской дом, куда в это время разрешен доступ и женщинам. Родители вносят сумки с едой, украшают своих детей, а в это время звучит песня:

Мы прикрепляем перья длиннохвостого попугая и рогоклюва. {61}

Действительно, перья попугая завязывают на лбу посвящаемого.

Далее следует серия песен с поучающими концовками.

Потом целую неделю посвящаемые проводят в мужском доме, и вечерами поют песни, которые должны увеличивать их силу [25, 101-104].

Посвящаемые постепенно вовлекаются в круг мужских занятий: они проводят некоторое время, поют и танцуют вместе с молодыми воинами; здесь главными темами являются прошлые и предстоящие сражения и славные победы. При этом юноша впервые облачается в мужской воинский и церемониальный наряд. Ему помогает дядя по матери, который произносит при этом заклинание. Одевшись, юноша участвует в процессии и танце [76, 107-109].

Дни инициации остаются в памяти человека на всю жизнь вместе с услышанными мифами и преданиями, с песнями и заклинаниями. В этом мы могли наглядно убедиться во время работы этнографического отряда в Бонгу. Среди первых песен, услышанных мной от группы мужчин на деревенской площади, были песни обряда посвящения. Сами песни содержали по нескольку слов, но зато они сопровождались пространными пояснениями. Н. М. Гиренко после тщательного анализа бонгуанского текста предложил свой вариант перевода:

«Каунг-каунг» — звукоподражательное слово, первую строчку можно перевести: «Слушайте каунг-каунг».

«Эта песня, — объяснили исполнители, — поется, когда молодых людей переводят в зрелый возраст и обучают их быть мужчинами. Сначала они приходят в укромное место в лесу и там готовятся. Люди там сами должны создать (так!) и вернуться с песней. Эта песня для того, чтобы вернуть их в деревню, привести их, чтобы дать им {62} наставление, как они должны жить и с какими словами должны обращаться к своим женам».

Всегда существует опасность вычитать в такого рода комментариях больше, чем есть в действительности, и придать особый смысл возможным обмолвкам информаторов. Тем не менее я рискну высказать предположение, что в приведенном объяснении, хотя и не совсем складно, отражена ритуальная многозначность песни, текст которой на первый взгляд особой значительностью не отличается. Согласно объяснению, песня связана с результатами пребывания молодых людей в лесу и с их обучением. В то же время песня эта (и другие аналогичного типа) — «для того чтобы вернуть их в деревню». В свете сказанного выше об обряде инициации можно предположить с большой долей определенности, что песня одновременно фиксировала акт «преображения» проходивших обряд и воплощала их связи с прежним микромиром. Песня возвращала их в родную деревню, но возвращала другими.

В Бонгу мне удалось записать еще несколько «песен возвращения». Одна из них состояла всего из одного слова, означающего в переводе «победный лист». Согласно комментарию, лист известного дерева употреблялся в обрядовом эпизоде, когда молодые люди, выйдя на рассвете из мужского дома, омывали свои лица. Именно песня должна была придать этому действию сакрально-символический смысл.

Таковы многие папуасские песни: одно слово, само по себе мало значащее, но контекст коллективного конвенционального действия, контекст традиции выявляет скрытый в нем смысл, привносит в него серьезную цель и настоящую жизненную значимость.