— Прошу слова! — сказал Дмитрий, проходя вперед. Судья, задремавшая от долгой речи директора школы, подняла голову.

Сковородин что-то торопливо шептал ей на ухо. Дмитрий заметил в ее глазах оживление, любопытство. Разглядывая Дмитрия, она строго спросила:

— Вы явились по вызову?

— Сам пришел. Я — Поляков, Дмитрий Романович, рабочий завода «Сельхозмаш». — Веко успокоилось, и он повторил: — Пришел сам. Прошу суд выслушать, я — заинтересованное лицо, имею право.

Полякова Дмитрия, особенно его родителей, многие знали, и поднявшийся шумок в зале стих. Дмитрий потер руки и тут же с силой отбросил их, ему было жарко под десятками любопытных взглядов.

— Очень хорошо, — сказала судья. — Вы имеете что-нибудь сообщить суду, товарищ Поляков?

— Да, имею. Здесь говорили много полезного, товарищ судья, все излишне сейчас. Да, да, — повторил он торопливо, боясь, что его прервут и не дадут высказаться до конца. — Я уважаю всех выступавших товарищей. Обратите внимание на одно обстоятельство: Солонцова Екатерина Васильевна моя жена. Больше ни о чем не прошу. Наше заявление находится в районном загсе. Вы можете навести справки. Я усыновляю Васю Солонцова и, следовательно…

— Подождите, подождите. Как — усыновляете? — с запоздавшей реакцией удивилась судья и взглянула на заседателя справа, потом слева, и зал за спиной у Дмитрия загудел и зашептался. Длинный директор вздернул бородку, он все еще глядел на Полякова, а невысокий общественный обвинитель иронически улыбнулся и откинулся в кресле. Широкое лицо Сковородина совсем скрылось за полным плечом привставшей судьи.

— Вот так, — Дмитрий приподнял плечи, как бы сам удивляясь. — Мы поженились. И, следовательно, Вася Солонцов теперь мой сын. Естественно и просто. Вы можете не беспокоиться за его будущее. Простите, товарищи судьи. Надо бы раньше прийти сюда. До свидания.

— Вот отбрил! — сосед Дмитрия от полноты чувств присвистнул, конфузливо оглянулся. Кто-то засмеялся Полякову в спину, шепотом выругался, и он услышал.

— Добрый вечер, — сказал он Солонцовой с порога, глядя мимо ее плеча. — Теперь мы женаты. Переходим на легальное положение по всем современным правилам брачной науки.

— Ты… ты выпил, — упавшим голосом ответила она, отступая и пряча руки за спину.

— Ни в одном глазу. Только собираюсь. — Он вытащил из карманов пальто бутылку водки и промасленные свертки. — Был на суде, так и сказал: женаты. Заявление в загс отнес. Перепугал всех до смерти. У Сковородина челюсть отвисла.

— Ты в уме?

— В полном здравии. А Сковородина нашатырем оттирали. Ну ладно — шучу. А насчет заявления — правда. Не веришь? Или отказываешься за меня замуж?

— Митенька, голубчик, перестань. — Она обессиленно опустилась на стул. — Зачем тебе такая обуза? Васек у меня, моложе можешь найти и лучше. Я тебя и так люблю и любить буду. Какая я жена? Разве тебе такая нужна? Тебе знаешь какая жена нужна?.. А я… Что я умею?

— Молчи, молчи. Ты не знаешь, какая ты. Молчи. Стыдно говорить вслух, ты очень мне нужна.

— Знаю, Митя. Не буду больше. Я только хотела… Иногда проснусь, в комнате темно-темно, ты дышишь. Рядом. Ты, как ребенок, дышишь. Нет, скажи, правда? — Солонцова взглянула на него; кажется, она впервые глядела на него не украдкой, без боли.

Дмитрий стал развертывать свертки, засмеялся. У него еще не прошло возбуждение. Она торопилась:

— Проснусь — не верю. Ты рядом. Боюсь пошевелиться, а ты спишь, спишь. Ничего мне не нужно больше, только был бы ты рядом.

Он сильнее прижал ее к себе.

— Пусти, может Вася прийти.

— Нет, не проси, не отпущу. Теперь я тебя не отпущу. Катя, Ка-тя. Ты не знаешь, какое у тебя имя. Ка-тя.

На другой день на заводе Дмитрия поздравляли, пряча улыбки. Сковородин долго и сильно тряс руку.

— Ну, брат, ошарашил ты вчера всех. Наша Ананьева, поверишь, до сих пор, наверное, в себя прийти не может. Все про тебя выспросила, всю подноготную. Вот это, говорит, мужчина.

— Ты к чему гнешь? — спросил Дмитрий.

— Не беспокойся, я ей разъяснил. Дело такое — никто не волен.

«Представляю, как ты разъяснил», — Дмитрий кивнул и отошел. За его спиной Сковородин, перемигнувшись с кем-то, недвусмысленно постучал себя по лбу.

Солонцову приходили разглядывать из самых отдаленных цехов, особенно шептались женщины. Забегали вроде бы невзначай, косились, оглядывались. Тимочкин, сдавая смену, долго топтался и под конец неловко, боком подал руку.

— Я слышал, тебя поздравить можно? — спросил он. — Поздравляю, Катюша. От души. Поздравляю. А я вот моторку купил, девять пятьсот заплатил… — И, не договорив, что именно с ней, Солонцовой, мечтал когда-нибудь провести отпуск на Острице, все восемнадцать рабочих дней с отгулами, махнул рукой и косо пошел к выходу.

Она глядела ему вслед, трогая ладонью холодные рукоятки станка. Пришел в цех и начальник снабжения Платон Николаевич, несколько раз чинно прошествовал мимо, необычно молчаливый, забывая отвечать на кивки рабочих. Солонцова стала героем дня, о ней говорили даже у директора. И все вдруг увидели, что Солонцова еще молода и хороша собой, она ловила на себе завистливые взгляды. В эти дни, согретая неожиданным счастьем, она действительно была хороша, и такой ее увидел Селиванов.

Узколицый, выбритый, корректно пригласил сесть.

— Спасибо, — сказала она несмело, пристраиваясь на краешек широкого, просторного кресла.

— Вы знаете, Солонцова, зачем я вас пригласил?

— Откуда же, Артем Витальевич, мне знать, мастер сказал, вот я и пришла.

— Хм… — Директор откашлялся и развернул белоснежный платок. — Хм… так вот, Солонцова. Я слышал, вы с Поляковым поженились? Так?

Чувствуя недоброе, она нерешительно кивнула.

— Видите, Солонцова, хочу с вами поговорить откровенно. Дело такое. Поляков может стать очень и очень толковым специалистом. У него природные данные, от бога. Вы — женщина, вы должны понять. Он сейчас у нас в особой группе, вы, конечно, знаете. Он блестяще, понимаете, блестяще, — подчеркнул директор, — разрешил несколько очень сложных… ну, как бы для вас попонятнее… несколько сложных технических узлов, внес много дельных предложений в общую конструкцию комбайна. Пропагандист хороший. Скоро год, как ведет кружок политинформации. Вы должны помнить это, Солонцова. Стараться по мере сил помогать.

Селиванов хотел сказать «не мешать» и только в последний момент переменил.

— Вы меня понимаете, Солонцова?

— Я вас очень понимаю. — Она с силой обдернула на коленях юбку. — Чего тут не понять?

— Вот и хорошо. Такой муж кое к чему обязывает.

— Я понимаю. Можно идти?

— Идите, Солонцова. Надеюсь, вы учтете, и все будет в порядке.

Открывая тяжелую, обитую черным дерматином дверь, Солонцова обернулась.

— До свиданья, Артем Витальевич. Очень благодарна. — Она говорила и удивлялась, откуда у нее брались слова, вот уж слова так слова! — Спасибо вам за доброту вашу. Премного благодарна.

Когда за нею закрылась дверь, Селиванов вдруг переспросил:

— Что? Что? — и покраснел.

У холодной гранитной глыбы — памятника на Центральной площади — стояла Мария Петровна Дротова. Она утопала в разношенных валенках, полушубке и в огромной пуховой шали. От мороза глаза слезились. Она ходила сюда каждое воскресенье, а сегодня пришла в четверг. Сегодня особый четверг. Она бережно вынула из-за борта полушубка две ветки цветущей комнатной герани, осторожно, с усилием, нагнулась и, тяжело дыша, положила цветы к подножию памятника.

— Ну вот, Галина Ивановна, — сказала она шепотом — губы еле-еле шевелились. — Поздравляю, голубушка. Дай бог, дай бог. Сын наш женился. Дай бог ему счастья. Он хороший, Галина Ивановна. Ты не обижайся на мою радость. Я ведь знаю, ты не обидишься.

Серая глыба стояла внушительно и строго, опушенная по граням ослепительно белым инеем, у ее подножия от мороза чернели цветы.

— Он хороший человек, — говорила Мария Петровна. — Даст бог, будет у них все хорошо. Внучка понянчить успею. Я у них уже была, я тебе все рассказывать буду, без утайки. Вот в другой раз упадет денек потеплее — все расскажу. Спи себе с богом, не думай. Замерзла я.

Она говорила и все никак не могла оторваться от черных цветов на снегу, и не было никакого дела большому городу до маленькой старушки в полушубке и пуховой шали. Да и не хотела она никого постороннего в своей радости. Она не хотела ее делить ни с кем, кроме той, что лежала здесь, под серым камнем.

«Спасибо тебе, что не сердишься, — думала она. — Ты мать, все понимаешь, голубушка. И меня понимаешь. Диме хорошо, ты не думай. Она любит его, светится вся. Сегодня испеку пирог с яблоками, приглашу. Они придут, уже обещали. Дима любит вкусные пироги».

Накануне «Осторецкая правда» вышла с большой статьей Дербачева, писавшего о задачах предстоящего совещания. Юлия Сергеевна, развернув газету, с любопытством пробежала статью глазами и начала читать уже внимательно, изучая абзац за абзацем. Она не могла не отдать должное Дербачеву-публицисту, страстному, умевшему убеждать цифрами и фактами. Именно страстность, безудержная полемичность озадачила, насторожила ее, как и в разговорах с ним прежде. По ее мнению, статья получилась не директивной, не подлежащей обсуждению и разбирательству статьей руководителя области, подводящей итог всей кампании, а остропроблемной. Слишком чувствовались крайности, раздражение проглядывало во многих местах. И положением в сельском хозяйстве, и методами руководства. Намечалась крупная перестройка в масштабах области.

Юлия Сергеевна отчеркнула ногтем несколько абзацев.

«Насыщение техникой сельского хозяйства — гвоздь всей проблемы. Мы обязаны ставить такой вопрос и решать безотлагательно в масштабах области, местными ресурсами… Нужно изыскивать любые возможности для дальнейшего увеличения материальной заинтересованности колхозников».

Борисову, в какой раз уже, с необычайной остротой охватило желание еще раз поговорить в открытую, поспорить с Дербачевым, даже просто увидеть его сейчас, сию минуту. Схватить за руку, как безрассудного ребенка, предостеречь, удержать. И она бы это сделала, давно бы сделала, несмотря на выработанную годами осторожность и умение молчать. И почему она должна ему верить без оглядок? Противоречия все обостряются, достаточно вспомнить, сколько за последнее время выявлено чуждых партии людей. Хотя бы тогда, в сорок девятом, когда и среди слушателей партшколы оказалось много мусора. Тоже ведь пытались подвергнуть ревизии политику партии в колхозном строительстве. И какие люди — сразу не поверишь. И Дербачеву слепо верить ни в коем случае нельзя. Чем-то он подкупает, может быть прямотой, страстностью. Но ведь все дело в направленности.

Юлия Сергеевна отложила газету.

Она чувствовала: Дербачев ищет ее моральной поддержки, ищет в ней силу, которую она не могла ему дать, ее просто не было. Думая о нем, Юлия Сергеевна старалась представить его в другой, обыденной обстановке. Она видела, как он приходит домой, в пустынную одинокую квартиру, раздевается, ужинает, идет в ванную, ложится в постель. Наверно, он много читает и любит читать лежа. И наверное, сластена.

Она засмеялась, потрогала щеки. Щеки горели. Она снова засмеялась, пожала плечами. Трудно решиться.

Резко зазвонил телефон.

Юлия Сергеевна взяла трубку и, продолжая улыбаться, поздоровалась:

— Здравствуйте, Владислав Казимирович. Рада вас слышать. Ну, ну…

Улыбка медленно сползла с ее лица. Елизавета Ивановна, заглянувшая в кабинет, тихо отступила, беззвучно прикрыв за собой дверь.

— Любопытно, да, да, слушаю, — роняла Юлия Сергеевна скупо. — Так и заявил: ее сын теперь мой сын? Благодарю, Владислав Казимирович, за информацию… Будьте здоровы!

Несколько минут она сидела неподвижно, потом подняла трубку:

— Я занята. Никого не принимать сегодня. Что? Директор филармонии? Перенесите на завтра, я же сказала!

Она бросила трубку, прошлась по кабинету. Ковер гасил звуки шагов. Она ходила по кабинету безостановочно и долго. Затем подошла к столу, взяла газету, прочитала заголовок статьи Дербачева. Опустилась глубоко в кресло в углу, платье сползло с круглых, обтянутых чулками колен. Вновь прочитала заголовок статьи, скомкала газету и уронила ее на пол. Потом встала и пересела за свой рабочий стол в самом углу кабинета. Взглянула на часы. Почти два часа — время обеда. Она не выходила из кабинета еще часа полтора; всем звонившим и приходившим Елизавета Ивановна отвечала, что Юлии Сергеевны нет, уехала по срочному делу, и когда будет — неизвестно.

В конце рабочего дня, приводя в порядок бумаги на столе Юлии Сергеевны, Елизавета Ивановна обратила внимание на скомканный и затем вновь тщательно разглаженный свежий номер газеты «Осторецкая правда». Одна из страниц ее была снизу доверху исписана одними и теми же густо зачеркнутыми словами.

Секретарша оглянулась, попыталась прочесть, не смогла, бросила газету в корзину для мусора.

Здание областного драмтеатра украшено транспарантами, лозунгами и флагами. Над главным входом — еловые ветки и огромное белым по красному: «Добро пожаловать, труженики села!»

Председатели колхозов, секретари парторганизаций, бригадиры, директора МТС, механизаторы и животноводы, звеньевые съезжались в город со всех уголков области, заполняли гостиницы, останавливались у знакомых. Дальние — поездом, на газиках и «Победах», у кого они были, большинство, и особенно ближние, — на розвальнях, кто чем богат. Ближние уезжали ночевать домой: пятнадцать — двадцать километров по зимней накатанной дороге — хорошая разрядка мозгам после всего, что услышишь на совещании. Газета «Осторецкая правда» на первой странице поместила подборку стихов местных поэтов. Их читали в чайных и столовых.

Из «Зеленой Поляны» приехали на совещание трое. Степан Лобов, бессменный секретарь парторганизации Чернояров Василь Васильевич и главный агроном Карасев, прозванный в колхозе за свою рыбью фамилию и драчливый, неспокойный норов «Ершом Ершовичем». Жена надавала Лобову перед поездкой в город массу поручений, он их начисто забыл. В городе сразу обступили другие заботы. В боковом кармане его пиджака лежал объемистый блокнот, исписанный для памяти всеми теми делами, которые необходимо сделать. Он несколько раз просматривал свой блокнот, и Чернояров косился на него и посмеивался: