— Кто там?

— Это я, Вася. Можно к вам на огонек?

Мальчик загремел засовом, распахнул дверь, выскочил на крыльцо, поздоровался, протягивая руку.

— Здравствуй, здравствуй. А ну в дом, простудишься. — Дмитрий пожал горячую твердую ладошку. — Мама дома?

— Дома, — сказал Вася, и Дмитрию показалось, что он незаметно вздохнул. — Она сегодня сердитая, — добавил он быстрым шепотом. — Вы проходите, ничего, дядя Митя. У нее быстро меняется.

— А что с ней, почему сердитая? — так же шепотом спросил Дмитрий, разматывая шарф. — Что, двойку принес?

— Не-ет, так она, сама сердитая.

— Кто там? — послышался голос Солонцовой. Перешагивая порог, Дмитрий пригнулся и, выпрямляясь уже в теплой жилой комнате, стаскивая шапку, увидел худую спину Солонцовой. Женщина стояла над железным корытом — стирала. Не поворачиваясь, она, точь-в-точь как Вася в коридоре, спросила:

— Кто там?

— К нам дядя Митя пришел, — опередил Вася гостя, и Солонцова выпрямилась, встряхивая покрасневшими, в мыльной пене руками. Острыми локтями отвела свисавшую на лоб рыжеватую прядь с потного лица. — А-а, ты, — как-то безразлично сказала она. — Здравствуй.

Она опять наклонилась над корытом и сразу же подняла голову.

— Раздевайся, проходи, я сейчас кончу. Набралось за две недели — не дотянула до выходного.

Дмитрий повесил пальто на вешалку у двери, достал расческу, причесался, оглядываясь в тесной и чистой комнате. Он был здесь уже несколько раз, и получалось это естественно и просто. Первый раз он зашел просто к Васе, потом зашел тоже с работы. И каждый раз на столе лежала Васина школьная сумка, у самого порога стояла табуретка с накрытым фанеркой ведром воды, на фанерке — кружка. Возле плиты — ящик с углем, полка с тарелками, кастрюлями и банками с крупой, солью, и каждый раз у плиты сидела большая серая кошка. Она почти всегда дремала и даже на сильный шум не открывала глаз, а только важно поворачивала одно ухо и слушала. Она словно постигла все в жизни, и теперь ничего не могло ее взволновать. Первое время кошка казалась Дмитрию очень симпатичной.

Забравшись на свое место, на стул у окна, Вася настороженно следил за матерью и Дмитрием. Мальчик успел привязаться к высокому и доброму дяденьке, приходившему редко и всегда неожиданно. Мать была явно недовольна и сердита. Вася приготовился защищаться отчаянно.

— А нам не разрешают носить большой чуб, — сказал он, и Дмитрий серьезно ответил:

— Ничего, ты еще успеешь.

Вынув из бокового кармана пиджака автоматическую ручку, он протянул ее мальчику:

— Вот тебе обещанное, Василий. Хорошая штука, ленинградская.

Не решаясь взять и сгорая от нетерпения, мальчик покосился в сторону матери; у нее под ситцевой кофточкой ходили худые лопатки. Дмитрий проследил за его взглядом и увидел в буфете на полке — дверца была приоткрыта — пол-литровую бутылку из-под водки, на треть опорожненную.

— Ленинградская, — повторил Дмитрий, отводя глаза. — Хорошо пишет, пробовал.

— С насосом?

— Конечно. Посмотри сам.

Дмитрий, чтобы не мешать ему, развернул газету.

Некоторое время в комнате молчали, только под руками хозяйки смачно хлюпало белье. Вася, выставив белесый затылок, посапывая, развинчивал ручку. У него еще никогда не было такой автоматической, с красивыми медными ободками, и он решил не носить ее в школу, чтобы не потерять. Придвинув к себе клок бумаги, он пробовал перо, старательно выводя крупными буквами одно и то же: «Вася Солонцов». Дмитрий, наблюдая за ним из-за газеты, молчал; здесь, в тихой и бедной комнате, он всегда отдыхал. Он не знал, зачем пришел сюда сейчас, да и вообще зачем приходил раньше. Дмитрий объяснял свою привязанность к белобрысому, с недетскими глазами мальчику просто интересом, жалостью всякого человека к ребенку с трудной, искалеченной судьбой. Все пережитое Дмитрием в Германии не могло пройти бесследно, и порой его начинало тянуть в свое прошлое. И Вася Солонцов для Дмитрия не просто мальчик, ребенок с круглыми взрослыми глазами, ученик третьего класса прихолмской средней школы № 2. Он привлекал Дмитрия своими недетскими сложностями и противоречиями. Это был маленький живой человек, умеющий страдать глубоко и молча, и Дмитрию очень хотелось хоть чем-нибудь скрасить его жизнь.

Из головы не шел разговор, услышанный им вчера случайно. Он и вчера приходил к Солонцовой, дверь была приоткрыта, и, счищая в коридоре веником снег с ботинок, он невольно прислушивался к голосам.

— Держи, Васек, переводных картинок тебе купила.

— Спасибо, мам.

— Что ты невеселый?

— Нет, я веселый…

— Веселый… Картинки нехороши? Скажи — другие купим.

— Не надо, мам, у меня всего много…

— Ну, говори, говори, что замолчал?

— Опять ругаться будешь…

— Да нет, Васенька, голубчик, не буду, говори.

— Мам, ты мне игрушек не покупай, ты лучше себе красивых платьев купи. Как у Денискиной матери. С цветами, блестит.

— Это зачем еще? — упавшим голосом не сразу спросила Солонцова.

— Ты обещала не сердиться. Мне Дениска говорил… говорил, что папка у него есть… Ну, мамка красивая, вот и папка есть. А у тебя все старое, ничего нет. И дядя Митя десять дней как не ходит.

Дмитрий вздрогнул от резкого окрика. Солонцова говорила что-то быстро и всхлипывала. Дмитрий торопливо вышел, не решился показаться в такой момент. И заснуть не мог, а сегодня вот купил авторучку и пришел к Солонцовой сразу после смены.

Он смутно помнил ее крикливой школьницей с короткими рыжими косичками, она выступала в самодеятельности. Вначале он не мог подавить в себе враждебного к ней чувства, точно она и его в чем-то обманула. Солонцова сразу почувствовала это и в свою очередь молчаливо выказывала полное свое безразличие к Дмитрию и к тому, что он о ней думает. Она привыкла и не ждала от людей ничего другого. Она не хотела у себя никого видеть. Разговаривать с людьми ей становилось все труднее. Но без людей она не могла, рос сын, требующий ухода, хлеба, одежды, и самой ей нужно было жить. «Что ему надо? — подумала она, впервые увидев Дмитрия у себя в доме и не узнав его. — Этот мальчишка! Всегда что-нибудь выдумает, черт веревкин! Помешался на дяденьках. Все же придется проучить его». Процедив сквозь зубы «здравствуйте» и что-то похожее на «шляются тут разные», она прошла в другую комнату и стала переодеваться. Она только что вернулась с работы и долго не выходила, и, когда наконец вышла, Дмитрий встал:

— Здравствуй, Катя.

Она недоверчиво вскинула глаза — они у нее оставались все такими же прозрачно-зелеными, как в детстве. Сейчас в них мелькнула досада, она полувопросительно-полусердито сказала:

— Здравствуйте.

— Ты меня не узнаешь?

Она еще раз внимательно посмотрела, силясь припомнить, покачала головой. Побледнела, отступила чуть и сказала тихо:

— Митя, неужели ты? Митя Поляков? Тот самый? Правда?

— Да, я Митя. А я тебя сразу узнал. Митя Поляков, из десятого «Б». Помнишь?

Она села на стул и долго молчала, бледная, потерянная и вся какая-то жесткая. Дмитрий подумал о ржавом, сорванном с крыши железе: когда на него наступаешь ногой, оно трещит и коробится, издает странные, больные звуки. Ему сейчас было очень не по себе, недаром он так долго не решался к ней подойти и заговорить, хотя иногда этого и хотелось. Не встреть он на Вознесенском холме Васю, он и теперь бы не пришел. Он ведь знал, что получится именно вот так — болезненно, глупо, не будешь знать, куда себя деть и что сказать. Он хотел уже уходить. Молчать дальше было нельзя, и она спросила:

— Значит, вернулся?

— Как видишь.

— Давно?

— Да, порядком. Я ведь с тобой на одном заводе…

— Я знаю… Слышала: Поляков, Поляков. — Она принужденно улыбнулась. — Бывает же так… Я совсем забыла. Настя-то, помнится, звала тебя Митей. Вот ведь… Сколько же прошло с тех пор, как мы в последний раз виделись до войны? Ты не помнишь? — Она глядела на него не мигая, и он опустил глаза.

— Лет десять. Ты была тогда вот такая, — Дмитрий провел у себя ребром ладони чуть выше пояса. — Смешно…

— Наверно, десять. Это ведь еще когда было. Даже не верится.

Они больше не называли друг друга по имени и, встречаясь взглядами, отворачивались.

— Ты все знаешь? — спросила она тихо, и он молча кивнул, и они снова замолчали надолго.

— Смена тяжелая выдалась. Ты… ты, пожалуйста, прости. Устала. Приходи как-нибудь в другой раз, если захочешь. Ладно? А сейчас устала. Никак ничего не соображу.

Потом он бывал у них несколько раз, и она вела себя спокойней и ровней. По какому-то негласному уговору, они никогда не вспоминали о войне. Дмитрий больше не разговаривал с Васей и бывал у Солонцовых редко, не так-то просто приходить и видеть всегда усталую молодую женщину и говорить с ней. Он все время ощущал с ее стороны молчаливую враждебность и не мог понять причины.

«Ну, чего ты на меня злишься? — часто хотелось спросить ему. — Что я тебе сделал плохого?»

Дмитрий засиделся, решая с Васей задачку по арифметике, он совсем забыл о Солонцовой. Закрывая старый «зингер», она взглянула на часы:

— Иди, Васек, спать, поздно уже. Завтра опять тебя не поднимешь.

Вася стал просить, она не разрешила. Мальчик попрощался и ушел в другую комнату. Солонцова вымыла руки под умывальником, принесла чайник. Приоткрыв дверь в другую комнату, спросила:

— Ты, может, чаю выпьешь, Васек?

— Не хочу, — донесся сонный голос мальчика. — Спать буду.

— Ну ладно, спи. Спокойной ночи.

Она села за стол, улыбнулась и налила чаю Дмитрию, улыбка ее мелькнула где-то в глубине глаз. Солонцова, задумавшись на минуту, поставила на стол бутылку, недопитую наполовину, два граненых стакана и тарелку с хлебом. И еще — луку и кислой, сверху заплесневевшей слегка капусты в стеклянной банке из-под маринада. Дмитрий молча следил за ее движениями, за ее руками, как они накладывали в тарелку капусту, за льющейся в стакан водкой и сосредоточенно сведенными бровями женщины. Сжатые губы — она словно решала очень важный вопрос, и, возможно, так оно и было, и Дмитрий молчал, и ему хотелось встать и уйти. Становилось тяжело наедине, его попытки разговориться ни к чему не приводили и раньше.

— Ты, кажется, не пьешь? — нарушила молчание Солонцова, отодвигая второй стакан. — Или налить?

— Не надо.

— Трезвенник, — сказала она равнодушно, взяла хлеб, посыпала его солью, понюхала. — А я привыкла. Ну ладно. Я за тебя выпью немного. Будь здоров.

— Спасибо.

— Скучный ты человек, Митя.

— А это веселее? — Он кивнул на бутылку, и Солонцова, разглядывая стакан с водкой, медленно сказала:

— Да нет, только ведь все равно. Ну ладно, будь здоров.

Он посмотрел, как она пила и потом крошила хлеб, отламывая его маленькими кусочками.

— Все наблюдаешь, интересно? — сказала она с усмешкой, подперев щеку рукой.

— Да нет, — сказал Дмитрий спокойно и задумчиво.

— А чего ходишь? Ну, чего ходишь? — Солонцова отодвинула бутылку и стаканы, придвинула тарелку с капустой и стала хрустеть ею. От выпитой водки лицо женщины порозовело, оживилось и глаза еще посветлели.

До войны она была угловатой девчонкой, особенно рядом со старшей сестрой, и всегда ей по-девчоночьи завидовала. К сестре приходили взрослые товарищи, спорили, читали стихи. Они не обращали на нее, на девочку, никакого внимания, и это ее больно, по-детски, задевало.

Солонцова усмехнулась, слегка нахмурилась и выпила. Она пьянела и делалась теплее, словно оттаивала изнутри. Теплели, чуть начинали щуриться ее прозрачные, точно промытые, глаза. Они становились беспомощными, обиженными, как у ребенка. Все угловатое, резкое, выпиравшее из нее, куда-то исчезало, и Дмитрия охватило желание приласкать, утешить. Солонцова почувствовала — выпрямила голову, и глаза у нее стали колючими. Она, уже назло ему, налила. Не спуская взгляда, выпила, потянула в рот капусты, ухватив ее щепоткой, и стала сосредоточенно жевать, шевеля влажными, чуть припухшими губами.

— Зачем ты это? — не выдержал Дмитрий. — Кому хуже делаешь?

— А тебе что за дело?

— У тебя ведь ребенок.

Солонцова поглядела на Дмитрия, длинно и старательно выругалась. Она была сейчас неприятна, и Дмитрий встал, потянул пальто с вешалки. Когда он стал одеваться, женщина опустила голову на стол, на руки — ей хотелось плакать. «И пусть, пусть уходит. Лучше сразу. И для Васька лучше, нечего душу мальчонке бередить. Надумал вон, дяденьку ему надо, платье купить. Купим, все, сына, купим. Только ничего не нужно, никакого дяденьки. Без него проживем. Ходит, ходит, всю душу вымотал. Все знает ведь. Ему, конечно, не все равно, кто отец моего сына, про себя небось думает, нельзя об этом не думать, а ходит. И никогда ничего не спрашивает. Почему? Что за человек? Не могу же я ему нравиться. Ходит, ходит. И зачем человеку столько муки? Не должно так быть… Пусть бы никто не трогал. Ну живу, выпью, ну кому я мешаю? Я же тихо».

Дмитрий стоял в расстегнутом пальто, с шапкой в руках и смотрел на нее. Помогая себе руками, Солонцова тяжело встала.

— Вот что, — сказала она. — Не ходи ты сюда больше, ради бога. Слышишь? Не ходи! Придешь — выгоню к чертовой матери! Так и знай — выгоню!

— Не кричи, мальчишку напугаешь.

Солонцова на полуслове умолкла, впервые видела она его таким рассерженным.

— Заступник нашелся. Видели мы вас, и катись к…

— Ухожу, — повторил он и, не прощаясь, вышел.

Она не успела еще раз обругать его, поглядела на горку выстиранного белья. «Не придет больше», — подумала она, устало опускаясь на табуретку, ноги как-то сразу отказали.

Нет, она сейчас, как никогда, трезва и, вероятно, понимала то, чего не понимала раньше и в чем не хотела признаваться. Она успела привыкнуть к Дмитрию, а может, она еще и надеялась. Он не понял, и пусть больно, и совсем все равно. Оборвалось, и ладно, ничего ей не надо.

Николай Гаврилович Дербачев лежал в кровати в своей тихой трехкомнатной квартире, сон не шел. Бывает так вот неожиданно. Бюро неплохо прошло, устал за долгий день — ненормированный день секретаря обкома, а уснуть все равно не удавалось. Он лежал, смотрел в темноту и ощущал молчаливо присутствие телефонов на столике в изголовье кровати. В любую секунду они могли зазвонить, и ему сообщат, передадут что-то очень важное, требующее немедленного вмешательства. До некоторой степени ему хотелось этого. Слишком велика и пустынна блестевшая чистотой квартира. Тетя Глаша, выполнявшая роль домоправительницы и экономки, после девяти часов вечера не подавала никаких признаков жизни, запиралась изнутри в своей комнате. Если Дерба-чеву что-нибудь требовалось, он шел на кухню и находил там чай в термосе, нарезанный хлеб, масло, бутерброды с ветчиной или сыром, прикрытые чистой салфеткой. Так уж поставила себя тетя Глаша, ее распорядок мог нарушиться разве только землетрясением.