Команда прекратила работу в пять – все, кроме Мэтта. Когда ты управляющий, ты сам выбираешь время окончания рабочего дня. Он медленно проехался по загонам на лошади, чтобы все проверить. К счастью, ночь была теплой и безмятежной, так что даже овцы, потерявшие теплую шубу, вели себя спокойно. Проверив загон с овцами, ожидающими стрижки, Мэтт направился к дому и тут вспомнил о курах. Дональд, должно быть, не кормил их неделю. Обогнув дом, он столкнулся нос к носу с Пенни.

– Все на месте, – произнесла она. – Ну, если я не ошиблась. Четырнадцать куриц, все на насесте.

– Откуда вы знаете?

– Я же видела вас вчера в курятнике. Относила Дональду еду и увидела, что куры еще гуляют. Не знаю, как вы тут со всем справляетесь. Наверное, измучены до предела.

– Во время стрижки овец всегда так, – признался Мэтт. – Все овцеводы это знают. Эти две недели нужно просто пережить.

Было уже почти совсем темно. Мэтт увидел, как Пенни искоса посмотрела на него, однако промолчала. Она успела переодеться в джинсы и ветровку – и снова выглядела совсем юной, ранимой…

– Спасибо за заботу о Дональде.

– Он не пришел на обед с ребятами, так что я ему оставила еду. Мне показалось, что он смутился, но ужин взял. – Пенни поколебалась, но твердо продолжила: – Мэтт… Он мне рассказал, что был вынужден продать Джиндали, но это разбило его сердце. А потом появились вы – перестроили для него коттедж, даже сделали его больше, чтобы дать возможность переехать туда со всеми любимыми вещами. И он смог остаться здесь – это очень великодушно с вашей стороны.

– Это взаимовыгодная сделка, – прорычал смущенный Мэтт. – Дон знает каждый клочок земли здесь, я до сих пор учусь у него. И готов поспорить, ему понравилась еда. Как вы ухитрились приготовить…

– Все к чаю? – Пенни улыбнулась. – Завтра сделаю пирожные, я уже лучше ориентируюсь во времени.

– Я вам заплачу.

– Не нужно.

– Я платил Питу, и немалые деньги. Так что вы получите не меньше.

– Но вы и так предоставили мне крышу над головой.

– А вы тут готовите на небольшую армию. Знаю, мое жалованье будет каплей в море по сравнению с состоянием вашей семьи, но все же.

– Зачем вы это делаете?

– Так я смогу стать вашим полноправным начальником – с правом ругать вас. – Мэтт широко улыбнулся. – Знаю, я пока этого не делал, но слышали бы вы, как тут матерятся ребята во время стрижки.

– А как же Марджи и Грета – они не возражают?

– Они и сами не против крепкого словца. А поскольку вы теперь официально наш повар, то и вам дозволено.

– Спасибо, я подумаю.

Мэтт ухмыльнулся. Они вместе направились к дому. Казалось, ночь следовала за ними по пятам: на востоке поднималась луна, из зарослей неподалеку послышалось таинственное уханье совы.

– В духовке есть еда, – сказала Пенни. Ее голос заставил Мэтта стряхнуть с себя романтический настрой.

– О нет, спасибо, я и сам могу приготовить…

– Снова яичницу? – спросила Пенни. – После вчерашнего вы, наверное, справились бы лучше, но, если голодны, загляните-ка в духовку.

– Вы ложитесь спать?

– Если вы не против, я посижу на крыльце немного. День был сумасшедшим, а здесь так красиво. Я хочу полюбоваться и отдохнуть.

– Красиво, правда? – кивнул Мэтт и вдруг произнес: – Не против, если я составлю вам компанию?

– Это же ваш дом.

– Так это значит – не против?

Пенни остановилась и подняла глаза. Взгляд ее стал серьезным. Воцарилось молчание.

– Нет, – наконец сказала она. – Совсем не возражаю.

Нужно идти спать, а не сидеть на веранде, слушая уханье сов и ожидая Мэтта. Почему его предложение заставило ее насторожиться? Что такого – вместе посидеть на веранде? Мэтт – ее начальник, а сегодня для Пенни состоялось крещение огнем в мире фермеров – и теперь нужно немного расслабиться. Она в гостях у Мэтта, это его веранда – так что еще она могла ответить, кроме как «не возражаю»? Конечно, еще не поздно даже сейчас изменить свое мнение и уйти. Но… почему ей совсем не хочется этого?

– Я же совершенно не разбираюсь в мужчинах, – сказала Пенни Самсону. – Те парни, с которыми мне довелось встречаться, были заинтересованы исключительно в семейном состоянии.

Пудель, лежащий у ее ног, поднял голову и заскулил.

– Но я прекрасно разбираюсь в собаках, – заверила его хозяйка, беря Самсона на руки. – Это мой конек – собаки и готовка.

Однако эти слова, кажется, не до конца убедили пса, потому что на его мордочке все еще читалась тревога. Может быть, он чувствует ее состояние? А с чего, интересно, ей-то переживать? Оттого что Мэтт Фрейзер решил составить ей компанию?

– Он мой босс, понимаешь? – сказала она пуделю. – И все. Так что какая разница, кто он. Он мог бы оказаться семидесятилетним стариком с кучей внуков. Меня не интересуют больше мужчины. Мэтт – мой начальник, и точка.

О, почему, почему тогда она столь явственно ощущает тревогу?

Мэтт смотрел на еду, не веря своим глазам. Как она сказала – «что-то осталось от обеда»? Начать хотя бы с того, что это было некое сумасшедшее изобилие пищи. Команда сделала перерыв, чтобы поесть и хоть немного отдохнуть. Войдя на кухню и увидев, что их ждет, они налетели на еду, точно голодные волки, а потом вереницей потянулись на веранду, чтобы посидеть, смакуя обед. Мэтт же, прихватив пару булочек, отправился в стойла, потому что время обеденного перерыва было единственной возможностью подготовить овец к новой сессии утомительной стрижки.

С тех самых пор, когда Мэтт был подростком, он руководил стрижкой овец – но так до сих пор и не научился уделять время для отдыха. Даже когда на кухне хозяйничал Пит, лучший повар в округе, к концу этих изнурительных двух недель Мэтт обычно худел на несколько килограммов. В эти дни он возвращался домой за полночь и ужинал тем, что оставалось. А его ребята никогда не жаловались на отсутствие аппетита. Но Пенни, должно быть, заметила, что он не обедал: в духовке стояла тарелка с лучшей едой. Не похоже также было, что она ждала его весь день, – выглядело так, точно Пенни приготовила ужин специально для него. Наверное, догадалась, что хозяин придет поздно, а может, спросила кого из ребят.

Налив пива, Мэтт взял тарелку, вышел на веранду и сел на диванчик. Пенни сидела на ступеньке прямо перед ним, болтая ногами.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Мэтт.

– Пожалуйста.

Воцарилось молчание. Однако это была не неловкая пауза, а скорее уютная тишина. Мэтт был занят едой, Пенни сидела и слушала уханье сов, почесывая у Самсона за ухом, – тот крепко спал, набегавшись за день. Он успел познакомиться со всеми курами, подружиться с местными собаками, обнюхать все вокруг и даже немного погонять овец, прежде чем Мэтт схватил его в охапку и запер в кухне вместе с Пенни: быть запертым в кухне – да об этом можно только мечтать теперь, когда там хозяйничает такой повар.

– Так где вы научились готовить? – спросил Мэтт, с трудом осилив последнюю ложку пирога.

– Не на маминой кухне, – с иронией ответила она.

Возможно, сейчас нужно остановиться, не задавать больше вопросов… но ночь выдалась на удивление волшебной, и что-то в этой женщине неумолимо влекло его.

– Я понял, – просто ответил он. – Прочитав статью. Как-то не похоже на то, что у вас было счастливое детство.

– Вы угадали.

– Так… где?

Пенни вздохнула.

– У меня в семье все сложно, – начала она. – Вы читали про Фелисити? Она моя сестра по отцу. Ее мать бывшая модель, и она периодически появляется в жизни дочери. На моей же матери отец женился после шумного развода – и, догадываюсь, желая приумножить свое состояние. Мама унаследовала капитал, но она очень нерешительная, если не сказать больше. Их брак оказался… очень несчастливым. Честно говоря, я думаю, отец не любит маму, но она ни за что не уйдет от него. А Фелисити… она ненавидит мачеху, хотя и не видела от нее ничего, кроме добра. Ну и, разумеется, она ненавидит меня. Так что вся моя жизнь – это безуспешные попытки оправдать ожидания отца, не обращая внимания на язвительность Фелисити и попутно спасая маму от постоянной депрессии. Не слишком счастливое детство, вы правы. Моими друзьями были повара с кухни.

– И так вы начали карьеру кулинара?

– Не то чтобы я всегда хотела именно этого, – призналась Пенни. – Я хотела стать палеонтологом – мило, правда?

– Кем-кем?

– Они изучают динозавров. Но, конечно, мой отец не видел в этом перспектив.

– И почему бы это?

– Не смейте смеяться, – угрожающе произнесла Пенни. – Это его образ жизни. Я всегда была гадким утенком, девочкой-несчастьем, которая куда с большей радостью лазала бы по деревьям, нежели сидела в гостиной, развлекая гостей. Ну и, конечно, потом меня исключили из школы…

– Исключили? – Мэтт внезапно заинтересовался, хотя до этого сидел, с трудом борясь со сном. – Почему?

– Очень просто. Даже странно, почему я раньше этого не понимала. Я ведь даже обрадовалась, когда это произошло. Я ходила в элитный интернат для девочек – самый престижный, который только мог найти отец. Но я там не была… элитой.

С этими словами она вытянула ноги перед собой и пошевелила пальцами. Мэтт едва не рассмеялся, сразу же поняв смысл ее слов. Эта девушка и впрямь не могла быть «элитой». Она была слишком обворожительной, живой и подвижной.

– Я ненавидела интернат, – призналась Пенни. – Там из нас делали настоящих леди. Весь день мы должны были следить за осанкой и учиться манерам, черт бы их побрал. Подумать только – часами нас учили выходить из машины так, чтобы не задирался подол платья.

– Шутите?

– Вам смешно, – отозвалась девушка. – Но на самом деле все было печально. Меня учили правильно держать сумочку, коктейль и устрицу одновременно – но, по-моему, они переоценили важность подобных навыков.

– Да уж, – согласился заинтригованный Мэтт. – Так…

– Так что?

– Как вас исключили?

– О. – Пенни улыбнулась. – Это было после ежегодного бала – чрезвычайно роскошного и напыщенного. К нам пригласили мальчиков из местной очень пафосной школы. Уроки этикета сменились на время уроками танцев. Все покупали очень дорогие платья, делали прически. Шутка ли – окончание школьного года.

– И…

– Ну, вы, наверное, обратили внимание, что я невысокого роста. И… в теле.

– Нет, – слишком поспешно ответил Мэтт, и Пенни прыснула.

– Врунишка. У меня четвертый размер груди. Но мама вознамерилась нарядить меня не хуже других – она купила мне платье, и ей оно так нравилось, что у меня не хватило духа высказать собственное мнение. Оно было отвратительным – ярко-красное, с очень низким вырезом и поролоном в придачу.

Мэтт представил себе Пенни в бальном платье и покраснел.

– Ух ты.

– Моя мама худенькая, так что на женщине с ее фигурой платье бы смотрелось хорошо – но на мне! Я была точно жирный кусок торта с яркими кремовыми розами. Все на меня пялились. – Пенни перевела дыхание. – И там был Родни Гарет – отвратительная жаба, но что самое ужасное – он был сыном не менее отвратительного Малкольма Гарета, королевского адвоката. Родни пригласил меня на танец и прижал к себе так крепко, что моя грудь готова была лопнуть. Он неуклюже переваливался с ноги на ногу, танцуя, и я чувствовала его… возбуждение. Все девчонки смеялись. А потом…

Пенни внезапно умолкла, и Мэтт нетерпеливо спросил:

– И что потом?

– У нас были такие маленькие книжечки для танцев с крохотными карандашиками, – снова заговорила она. – И прежде чем я успела остановить Родни, он схватил мою книжку, якобы проверяя, кто будет моим следующим партнером. А потом уронил карандаш – нарочно – мне в декольте.

– Ох!

– Вот это правильное слово, – горько подтвердила Пенни. – Я стояла в центре зала, и он засунул руку мне под платье. Все вокруг начали смеяться…

– О, Пенни.

– И я ударила его коленом между ног, – закончила она. – Я вложила в этот удар всю силу. До сих пор помню его крик. Это был один из самых запоминающихся моментов в жизни – но, к сожалению, я недолго торжествовала. Я выбежала из зала, чувствуя себя дешевой потаскушкой, сорвала с себя на бегу платье, остановила такси и уехала прямо домой. Мне было физически плохо! И не смей смеяться.

– Мне бы и в голову не пришло смеяться. – Мэтт поколебался. – Пенни… А как отреагировали твои родители?

– Они были в ужасе. Мама видела, как я расстроена, и ее это потрясло до глубины души. Но отец… первым делом он позвонил родителям Родни, чтобы спросить, как там их сынок. Старший Гарет сказал, что я опозорила их семью. Потом позвонила директриса и сказала, что меня назад не ждут. Отец был в ярости, а мама так и не нашла в себе мужества за меня заступиться.

– Так чем все кончилось?

– Меня отослали в Швейцарию, в пансион. Там я как-то позабыла о том, что хотела стать палеонтологом. Но зато там были кулинарные курсы – и никто не возражал против того, что я посещала их пять раз в неделю. Там я познакомилась с месье Фромишадом. Я просто в него влюбилась, хотя ему было шестьдесят, а мне шестнадцать. Мы до сих пор обмениваемся рецептами.

– Так что – можно сказать, счастливый конец?

Пенни состроила рожицу.

– Ну… в какой-то степени. Я записалась на все курсы, которые только смогла найти. Отец получил возможность рассказывать друзьям, что я стремлюсь заработать три мишленовских звезды. Наконец я устроилась помощником повара в лондонское кафе. Там была достаточно простая кухня, но мне нравилось.

Пенни замолчала, по-видимому не желая больше откровенничать, но все же пожала плечами и продолжила:

– Потом дома все пошло наперекосяк. Моя сестра долго жила за границей, и среди знакомых поползли слухи о том, что она позволяет себе много лишнего. Каким-то образом отец ухитрился сделать виноватой в этом маму. Он всегда любил Фелисити больше и полагал, что она уехала из дома из-за мамы. Потом умерла бабушка… мама заболела. У нее была депрессия. Она начала звонить мне каждый день, плакать, упрашивать вернуться. Наконец я сдалась. Приехала домой – и увидела ее в таком состоянии, что испугалась. Я даже согласилась на уговоры отца стать ассистентом по связям с общественностью. Решила, побуду рядом с мамой. – Пенни вновь пожала плечами. – И какое-то время мой план работал. Отец прекратил ее третировать, и все стало потихоньку налаживаться. Для мамы, но не для меня. А потом Бретт решил вдруг поухаживать за мной.

– Бретт?

– Мне иногда кажется, что всех, с кем я когда-либо встречалась, привлекали деньги, – честно призналась Пенни. – И как я не понимала этого! Наверное, утратила бдительность. Бретт тот еще слизняк, но я в то время мало что соображала, и вся эта непрекращающаяся семейная драма действовала мне на нервы. Я ведь даже не поняла, что мама близка к нервному срыву, пока не приехала домой. Меня это напугало. Бретт очень хорошо разбирается в деньгах, он сообразителен и знает, как подольститься. А еще у него есть для этого внешние данные. О, и он умеет быть очаровашкой. Он мог сделать так, что рядом с ним я ощущала себя девушкой, о которой заботятся. И когда он сделал мне предложение, я по глупости согласилась.

– И все были довольны?

– Наверное, почти все, – грустно отозвалась Пенни. – То есть… Сначала я сомневалась, но я же мамина дочка. Отец был счастлив, мама тоже. На какой-то миг мне показалось, что у нас наконец все хорошо. Но потом вернулась Фелисити, и Бретт осознал, кто на самом деле папина любимица. Это означало, что можно связать свою судьбу не с дурнушкой, а с фотомоделью и при этом получить неплохое приданое.

– Вам многое пришлось пережить, – мягко произнес Мэтт.

– Да. Слишком большую цену пришлось заплатить за то, чтобы всем вокруг было хорошо, но тогда я этого не понимала. А сейчас все по-другому.

– Вряд ли.

Тут девушка улыбнулась:

– Может, не совсем – но после года, проведенного у Мэйли, точно будет.

– Вам туда не стоит ездить.

– Почему? Когда вода спадет…

– Вам там жутко не понравится. Не помню, когда Мэйли в последний раз ставил мышеловку…

Честно говоря, по-моему, он этого и не делает. Там повсюду дохлые мыши.

– Фу!

– Повсюду. Он их приманивает, но не убирает.

– Я могу убрать, если нужно, – дрожащим голосом произнесла Пенни.

– Я не сомневаюсь, но вопрос в том, нужно ли это делать. Разве родители не дают вам достаточно денег на любые капризы?

– Эй, полегче со словами. Ну, ладно, – сдалась Пенни. – У отца, конечно, много не выпросишь, но я получила наследство от бабушки и могу чувствовать себя независимой. Не назову это богатством, но мне хватит на то, чтобы основать компанию, специализирующуюся на банкетном обслуживании, в Аделаиде, например, или в Брисбане. Но пока мне нужно собраться с мыслями, а для этого лучше быть как можно дальше от Сиднея.

– Потому-то вы и отправились к черту на кулички в этой вашей розовой машине?

– Не надо.

– Что не надо?

– Не надо мне сочувствовать. Я прекрасно себя чувствую и не нуждаюсь в жалости.

– А что, вас некому даже пожалеть?

– Нет, – свирепо отозвалась Пенни. – Всем все равно. Подумать только, тот ужин, когда Бретт и Фелисити вошли рука в руке, мистер и миссис Высокомерие… Я была слишком подавлена, чтобы говорить, а мама не смогла за меня заступиться. Но, наверное, тут больше моя вина. Это моя жизнь – и я не могу больше тщетно стараться угодить отцу и спасти маму от всех бед. Я свободна, я развязала путы. Ну, а у вас какая история?

Мэтт допил пиво и сидел, с трудом борясь со сном. Сейчас самый подходящий момент, чтобы собрать посуду и двинуться спать. Но он все же спросил:

– Какая история?

– Кто-нибудь печется о вас? Вы ведь меня спросили об этом. Так вот, теперь я спрашиваю: кому-то небезразлична ваша судьба, Мэтт Фрейзер? Вы живете здесь отшельником. Неужели у вас нет девушки? Друга? Хоть кого-то?

– У меня есть дочь, – отважился он. – Ей тринадцать, и она живет в Штатах с моей бывшей женой.

– Тринадцать! Да ведь вы были почти ребенком, когда она родилась, – изумленно вымолвила девушка. – Ух ты! Так ваша жена забрала Лили в Америку. А разве это вот так просто… я имею в виду… вы согласились?

– Дэррилин встретила какого-то банкира, который спонсировал мой проект. Он был богат, жил в Нью-Йорке и мог предложить ей гораздо более интересную жизнь, чем та, что ждала ее со мной. А еще она была на четвертом месяце беременности. Когда уезжаешь из страны с ребенком, разумеется, нужно согласие второго родителя, но кто остановит беременную женщину?

– О, Мэтт.

– Все в порядке. Я навещаю Лили дважды в год.

– Она на вас похожа?

– Наверное, да, – медленно ответил он. – У нее такие же, как у меня, черные волосы, такие же карие глаза. Так что она точно моя дочь, если вы об этом.

– Нет, я ничего такого не имела в виду, – прошептала Пенни. – Я просто не представляю… вам, должно быть, ужасно тяжело было оставить ее там. Ну а как насчет… родителей? – сменила она тему разговора.

– Меня воспитывала мама.

– Эта ферма – вы ее унаследовали?

– Ну, примерно.

– Ага, то есть ваша мама состоятельная дама?

– Нет, как раз наоборот. – Мэтту с трудом давалось каждое слово, но он продолжал говорить. – Я родился, когда ей было восемнадцать, и ее некому было поддержать. С самых ранних лет я был самостоятельным ребенком… но мы справились.

Тут он умолк, не желая вдаваться в подробности. Какой смысл описывать свое детство, если большую его часть составляли бесконечные мамины кризисы в личной жизни? Что он в основном слышал от нее? «Обними меня, дорогой. Прости, я не могу не плакать. Ты не мог бы пойти купить пирожков к чаю? Может, сходишь за пособием и скажешь им, что мамочке нездоровится, нам нужны деньги? Скажи, у меня грипп… а то еще притащатся сюда».

Мэтт встряхнулся, отгоняя грустные воспоминания. Пенни молчала, ожидая ответа.

– Когда мне было двенадцать, мама устроилась домработницей – где-то за пятьсот миль от города Перт, – начал он. – Там жил восьмидесятилетний холостяк Сэм Харридей. Он много лет работал на ферме родителей – но годы дали знать о себе. Так что мы отправились к нему. Она надеялась, что уж там-то все точно будет в порядке.

– В каком смысле?

– Простите, я говорю загадками. В маминой жизни не все было ладно.

Пенни снова замолчала – тщательно подбирая слова. Видимо, она поняла, что Мэтту не хочется продолжать разговор, потому что деликатно ответила:

– Хорошо для нее. Но так далеко. Вам было двенадцать? Как же вы ходили в школу?

– Это была «Школа по радио»[4]. – Мэтт улыбнулся, вспомнив себя в том возрасте. – Не то чтобы я был очень прилежным учеником. Но в ферму я влюбился с первого взгляда. А Сэм… – Он задумался на миг. – Сэм сумел меня почувствовать. Он видел, как мне хочется научиться фермерству, и не упустил момент.

– Но… – Пенни нахмурилась, пытаясь разобраться. – Эта ферма не его?

– Нет, – пояснил Мэтт. – В двух словах, когда мне было пятнадцать, мама влюбилась в какого-то байкера, который потерялся и попросил его приютить. Потом она поехала за ним в город, но Сэм позволил мне остаться. Я учился со «Школой по радио» до семнадцати лет и параллельно к тому возрасту освоил почти все, что должен уметь фермер. Я обожал дом, землю – и Сэма. Он умер, когда мне было двадцать два, и оставил все мне. – Он пожал плечами. – Мы завидуем тем, кто получает наследство, но не осознаем, что обычно приходится пережить вместе с этим, – потерю близкого человека.

– Мне жаль.

– Сейчас боль уже поутихла, и я понимаю, что Сэм ушел, когда настал его черед.

Мэтт помолчал, думая о старике, которого так полюбил, позволяя себе вспомнить боль потери человека, который дал ему понять, что такое – когда ты кому-то нужен.

– Ну, в общем, так я получил ферму, – произнес наконец он, отгоняя мрачные мысли. – Это была земля, с которой приходилось буквально выворачиваться наизнанку, чтобы выжать из нее доход. Но в ней был один сюрприз. Оказалось, что я буквально сидел на месторождении бокситов. Из них производят алюминий. По всей видимости, геологи неоднократно пытались добиться от Сэма согласия начать работы, но он их отсылал. После его смерти принялись за меня. Мы провели испытания – ну и закрутилось.

– Так вы владеете шахтой по добыванию бокситов? – воскликнула Пенни, и Мэтт засмеялся.

– Мне принадлежит огромная территория с овцеводческой фермой – эта. Чуть дальше лежат другие мои земли – но здесь мой дом. Еще мне принадлежит приличная доля доходов с шахты. Хотя это из-за них я попал в капкан, ведь Дэррилин не случайно выбрала меня – а я был слишком слеп, чтобы это понять. Но сейчас я могу спокойно говорить об этом. Я намереваюсь сделать из фермы лучшую станцию по разведению овец в штате, а может, и в стране. И похоже, судьба преподнесла мне приятный сюрприз в виде отличного повара, застрявшего волею случая в реке. Все, если я сейчас не лягу, то засну завтра прямо на тюке с шерстью. Доброй ночи, Пенни.

Девушка встала, но видно было, что она что-то напряженно обдумывает.

– Бокситы… Сэм Харридей… «Харридей Холдингз» – это связано с ним?

– Да.

– О боже, – ахнула Пенни. – Мэтт, мой отец хотел вложить деньги в эту шахту, но не смог себе позволить такую роскошь.

– Потому что акции держат крепко.

– Они принадлежат вам?

– Главным образом да.

– Но ведь вы, наверное, тогда мультимиллионер.

– Я же сказал вам, что заплачу за работу. Понимаете теперь, что я не шутил? И сомневаюсь насчет вашего предположения. – Мэтт пожал плечами. – Я себе это смутно представляю. Кстати, буду признателен, если вы не станете особо распространяться. Местные ничего не знают, а я понятия не имею, зачем проговорился вам.

– Потому что сегодня ночь секретов, – поддела Пенни и потянулась к его руке. – Мэтт… Где сейчас ваша мама?

– Умерла.

– Мне жаль. Но что-то мне подсказывает…

– Не надо!

Пенни поколебалась, но все же подняла руку и легонько погладила его по щеке.

– Не буду больше задавать вопросы… Но мне жаль, – прошептала она. – И еще больше жаль, потому что вы один из самых богатых людей в стране, но… все то, что вы мне рассказали, наверняка не отражает и половины боли, что вам пришлось испытать. Спасибо за то, что помогли мне, Мэтт Фрейзер, я бы многое отдала, чтобы как-нибудь помочь и вам в ответ.