Челюстно-лицевое отделение городской больницы под номером восемьдесят семь встретило Музу весьма приветливо. Ей сразу повезло – она попала в часы посещений в больнице, и именно в этом отделении, словно сама судьба способствовала ей. Муза, надев бахилы и выданный белый халат, прошла в отделение. Меньше всего она ожидала увидеть Григория Георгиевича за партией в картишки в холле отделения с его фирменной ухмылкой. Он играл с каким-то мужчиной с большим азартом, не замечая ничего вокруг.

– А вот так вот!

– А я вот так отвечу!

– А на тебе!

– А я так! – распалялись мужчины.

Вокруг стояла толпа мужчин и даже несколько женщин-пациенток. В общем, больничная жизнь кипела. А у Музы появилась возможность рассмотреть Григория Георгиевича, пока он ее не видит. Ничего утешительного она не увидела. Он был бледен, лохмат, в темных красивых глазах наблюдался нездоровый блеск, а лицо все крест-накрест было заклеено пластырями. Бинты имелись также и на голове. Если кому-то нужен был бы антураж для военного фильма, такая сценка в госпитале, то Григория Георгиевича даже гримировать не надо было бы. Просто готовый персонаж. Такой бравый советский летчик-герой, сбитый злыми фашистами.

Наконец Григорий Георгиевич заметил Музу.

– Ой, Муза пришла!

– Что? Ты имеешь в виду вдохновение? Да, везет тебе! Ну, ничего, я еще отыграюсь! – почесал затылок его партнер.

– Если я говорю «Муза», значит, Муза! Всё! Я выиграл! – скинул последние карты Григорий Георгиевич, и стоящие за его спиной пациенты зааплодировали.

– Надо же! Из такой не очень выгодной для себя ситуации выбрался! Молодчик!

Григорий Георгиевич встал и подошел к Музе.

– Привет. Очень мило, что зашла…

– Пришла вот полюбоваться на дело рук своих, – ответила она, не сводя с его лица глаз.

– А-а, это… – рассмеялся Гриша. – Ты защищала бедных женщин, на тот момент – сексапильную блондинку – от козней женатика! Не кори себя! Ты же всего лишь мечтала, чтобы меня выгнали взашей, и не знала, что на мне найдут шпионское оборудование, – пытался улыбаться Григорий Георгиевич.

– А ты, я смотрю, чувствуешь себя хорошо? – с надеждой в голосе спросила она.

– Лучше, чем выгляжу, – рассмеялся он.

– Я серьезно…

– Серьезно, всё хорошо. Не показываю вида! – ответил он.

– Играешь в дурачка.

– Я могу и в покер, но здесь знатоков не нашлось, – ответил Григорий Георгиевич.

– Интересное времяпрепровождение, – оценила она.

– Ты даже не представляешь насколько! – заверил ее Григорий Георгиевич, мягко беря под руку и направляясь к палате. – Нам сейчас сообщили, что на ужин будет гречка с мясом, но ее на всех не хватит, а кому не достанется, тем дадут макароны с сосиской. А народ здесь капризный, больные, сама понимаешь. Вот мы и сели играть в карты на гречку с мясом! Челюстно-лицевое отделение против урологического! И вот – вуаля! Победа за нами!

Муза с интересом посмотрела на него.

– Так вы, господин, добытчик? Надо же! Добыли гречку с мясом? Вы играли на еду? Поэтому столько болельщиков вокруг?

– Точно так! Для всего отделения добыл мясо! Так что со мной не пропадешь в любой ситуации, – усмехнулся он.

– Так ты, бедненький, голодный? Надо было котлеток пожарить! А я вот с соком и веточкой винограда, по-скромному, – посмотрела на свой пакет с гостинцами Муза.

– Ничего страшного. Я рад, что ты зашла даже без мясных деликатесов.

Он пригласил ее в палату, где стояли четыре кровати, две из которых были заняты. Григорий предложил Музе присесть на пустующую койку.

– Что с лицом? – спросила она, почему-то ловя себя на мысли, что ей комфортнее с ним общаться, когда его красивое лицо чуть подпорчено. Она при этом не так смущалась.

– Лицо повреждено, но жить буду, лицевой нерв не задет, – ответил Григорий Георгиевич. – Никаких перекосов и параличей быть не должно.

– Желаю скорее поправиться. Ты на меня точно не сердишься? – не давала покоя Музе совесть.

– Конечно, нет, Муза! Более того! Это я должен перед тобой извиниться и даже сказать спасибо. – Григорий Георгиевич стал очень серьезным.

– За что? – спросила Муза.

– Красивая женщина тебя навещает, – вдруг закряхтел старик на соседней койке.

– Спасибо, дядя Федор, – ответил Григорий Георгиевич и снова обратился к Музе: – Мы когда с женой развелись, я сразу же решил, что дочка со мной останется. Да и девочка этого хотела.

– Странно. Дочка и мама – это же, как правило, не разлей вода? – спросила Муза.

– Это правильно, дите с мамкой должно оставаться, – снова встрял дядя Федор.

– Не в нашем случае. Еще до рождения Вики именно я настоял, чтобы жена сохранила беременность. Она начала шантажировать меня, что сделает аборт, чтобы у нее не испортилась фигура. Я каждый день покупал ей по ювелирному украшению, так сказать, радовал, чтобы она не огорчалась из-за увеличения живота. И чем больше становился живот, тем существеннее должна была быть компенсация за увиденное в зеркале…

– Бабы – стервы, – изрек Федор, но, похоже, Григория Георгиевича не смущало, что их разговор усиленно слушают. Это тоже было одним из больничных развлечений.

– Валенсия Викторовна – не мать. Эта женщина рождена для любви и секса, а еще для высасывания денег из мужчин. Я это поздно понял, – усмехнулся Григорий Георгиевич. – Но дочку свою очень люблю. Я ее словно сам родил! Валенсия сразу же отказалась кормить грудью, да и не могла из-за имплантатов. К ребенку она вообще не подходила. По ночам сидел с ней я, днем – няньки, я должен был работать. Так я продержался в этом, с позволения сказать, браке несколько лет только ради Виктории.

– Мы, мужики, сами во многом виноваты, – прошамкал дядя Федор. – Связываемся не с теми бабами, привлеченные их красотой и сексуальностью. Сами нарываемся! А хорошая, неприметная девчонка нам не нужна.

– Это точно! – совершенно внезапно поддержала его Муза, которая тоже заметила тенденцию, что скромная и невзрачная женщина, даже если она прекрасный человек, частенько засиживается в девках. А женщина гулящая и откровенно нагло себя ведущая всегда пользуется мужским вниманием и спросом.

– Некоторые женщины хорошо умеют прикидываться и обманывать, – высказал свою точку зрения Григорий Георгиевич и продолжил: – Когда мы развелись, я сразу же предложил бывшей жене, чтобы дочка жила со мной. Валенсия сначала с радостью согласилась, так как ребенка она воспринимала как обузу, но потом быстро пошла на попятную, потому что если она лишалась дочки, она лишалась и рычагов давления на меня для постоянного выкачивания денег, якобы на ребенка. Вика осталась с ней. Были определены официальные ежемесячные алименты в триста тысяч и еще двести на содержание бывшей жены. И неофициально я все время помогаю дочери, все затраты беру на себя. Но, как мне стало известно, в последнее время ребенком она не занималась совсем. Деньги уходили не на репетиторов, не на врачей, не на путешествия и не на развлечения для ребенка, все шло Валенсии.

– Кто бы сомневался, – хмыкнул дядя Федор. – При таком-то подходе к материнству!

– Я и напился тогда от расстройства, если честно, после очередного скандала с женой, поскольку еще не знал, что здоровье дочки так пострадало, – продолжил Григорий Георгиевич. – И решил взять под свой контроль репетиторов для ребенка. Вот тебя тогда и пригласили. Извини меня еще раз! Я тем не менее хорошо запомнил твои слова, что у Вики нет не то чтобы музыкального слуха, а вообще слух снижен. Ты сказала, что она плохо слышит. Я всё время об этом думаю…

– Да, это так. Я это не сразу, но поняла, – подтвердила Муза.

– Поверил тебе, отвез девочку к врачу, потому что мне эти слова не давали покоя. Отоларинголог подтвердил, что у дочери потеря слуха на тридцать процентов. И это из-за того, что у Вики в течение последнего года были частые отиты, которые не лечились! Это все! Я чуть не взорвался! Я застраховал ребенка в дорогой, хорошей клинике, врачи на дом приезжают по первому требованию, и моя бывшая не сочла нужным ни разу обратиться за медицинской помощью, несмотря на то что ребенок плакал от боли!

– Бедная девочка! – покачал головой дядя Федор.

– Ужас… плохо, что моя догадка подтвердилась, лучше бы я ошиблась… – сказала Муза.

– Я забрал дочку от Валенсии. Ей не дано быть матерью и не надо! Я уже подал в суд для установления опеки над ребенком. Я пригрозил ей, что лишу материнских прав и перестану ее содержать, Валенсия тут же согласилась. Теперь дело за малым, – сказал Григорий Георгиевич.

– А с девочкой что? Со здоровьем? – беспокоилась Муза.

– Вика два дня назад улетела с моей родной тетей в Германию. Ее будут досконально обследовать и лечить, а если надо, то и оперировать. Предварительно мне сообщили по телефону, что больше шансов на успех, чем на неудачу. Слух еще можно восстановить.

– Слава богу! Ты должен быть с дочерью! – воскликнула Муза. – Ребенок в больнице! Ему предстоит лечение, операция, а ни мамы, ни папы рядом нет!

– Как только все определится, я сразу же вылечу в Германию, – заверил Григорий Георгиевич. – Я теперь всегда буду рядом с Викой. Я обеспечу ей и уход, и лечение, и образование, и…

– Папа может, папа может всё, что угодно, только мамой не может быть, – пропел Федор. – Девочке по-любому нужна женщина рядом и полная гармоничная семья.

– Я знаю, – сказал Григорий Георгиевич, глядя на Музу. – И на этот раз я выберу очень хорошую женщину.

– Да ты уж постарайся, – ответила Муза, глядя ему прямо в глаза. – Ребенка травмировать нельзя.

– Я больше не подведу.

– Но мама у нее все равно должна остаться мамой, уж какая есть, – почему-то снова сказала Муза, хотя ее никто не просил.

– Какие же тупые бывают люди! – вдруг встрял дядя Федор.

– В смысле? – отвлекся на него Григорий Георгиевич.

– О каком еще поиске может быть речь? Хорошая женщина! А чем женщина, сидящая напротив тебя, плоха? Да вы созданы друг для друга! Не прощайтесь!

– Спасибо за совет, – улыбнулся Григорий Георгиевич. – Но у моей девочки сложный характер.

– Сложный – это еще не плохой, – парировал Федор, приподнялся на кровати и внимательно посмотрел на Музу. – Какая утонченная женщина! Какие глаза и какие тонкие запястья! Вы занимаетесь музыкой?

– Надо же! Вы сразу угадали! – удивилась она. – Вы знаток женщин?

– А чего гадать-то? Оно всё видно сразу, я в людях разбираюсь, да и в женщинах тоже… был грех, я же был молодой и симпатичный…

– Ой, а скажите тогда, этот мужчина – бабник? – спросила Муза, указывая на Григория Георгиевича. – Мне очень важно знать.

– Зачем? – напрягся тот.

– Если она этим интересуется, это уже хорошо, – успокоил его дядя Федор. – Гриша-то? Бабник или нет? – Старик пытливо впился в Григория Георгиевича взглядом. – Уверен, что нет, хотя баб было много, но это и неудивительно, при такой харизме-то. Я уверен, что он просто ищущий и не нашедший, запутавшийся, по-разному можно назвать.

– Я бы сказала, уставший от женщин. Есть такая категория мужчин-красавцев со скучающим взглядом, – отметила Муза, и дядя Федор рассмеялся.

– Нет, взгляд у него не скучающий, особенно когда он смотрит на вас. Так вы, Муза, музыкантша? Я всё же прав?

– Пианистка. Но сейчас с руками проблема, и я преподаю музыку, – ответила Муза.

– Какая прелесть! Какая тонкость! Учительница музыки! – Федор задумался и еще раз внимательно посмотрел на Музу: – А я вас давно искал.

– Меня? – удивилась она.

– Да, именно такую женщину с твердой жизненной позицией, трогательными чистыми глазами и музыкальным слухом.

Федора стал бить кашель. Музе, если честно, показалось, что старик сейчас же сползет с кровати, достанет какую-нибудь коробочку, встанет на колени и попросит ее стать его женой до конца дней своих.

– Может, врача вызвать? – забеспокоилась она.

– Да какой там врач! Гриша, скажи ей, что я тут даже не по профилю лежу! – отмахнулся старик.

– Не по профилю? – удивилась Муза.

– У меня рак в последней стадии, положили умирать, – сказал старик. – Место оказалось в этом отделении, сюда и пристроили…

– Не знаю, что сказать… – растерялась Муза.

– А ничего и не надо говорить! – прервал ее дядя Федор.

– Может, не всё так плохо? – робко спросила Муза.

– Нет, именно так, может, даже хуже, – снова закашлялся дед. – И я лично тебя хочу попросить об одном деле…

– Да, конечно, – согласилась Муза.

– Само провидение тебя привело ко мне, – продолжил старик, словно перенимая эстафету рассказчика от Григория Георгиевича. – Я дважды был женат, но лишь в одном браке у меня родился сын Виталий. А я в жизни очень много сделал такого, за что мне должно быть стыдно. Я гулял, изменял всем своим женщинам, и женам в том числе. Да, сейчас, когда я уже одной ногой сами понимаете где, я стал говорить только правду. Я пил, кутил. Возможно, из-за пьянства у меня и сын родился больной. Всё может быть. А дальше – позор на мою голову. Я бросил жену с больным сыном и улетел порхать по жизни дальше. Я им и не помогал даже. – Старик снова закашлялся и задумался, старческие глаза его наполнились слезами.

Музе и Григорию Георгиевичу сказать было нечего. С одной стороны, вроде надо было подбодрить его, а с другой – он рассказывал очень нелицеприятную историю, и слов ободрения не нашлось.

– И вот сейчас моему сыну тридцать три года. Он – инвалид, всю жизнь в инвалидной коляске. Я не общался с ним, только когда мне был поставлен смертельный диагноз, навел о нем справки. Мой сын Виталий Федорович вырос хорошим человеком. Бывшей жене пришлось в жизни очень несладко. Она была актрисой и работала в ТЮЗе, маленьком провинциальном театре. Я с ней и познакомился на каком-то банкете, куда наша организация пригласила артистов для выступления. Красивая женщина была! Эх, какой же я идиот! Почему нельзя вернуть жизнь назад? – почесал затылок Федор. – А когда она осталась одна с неходячим ребенком, ей пришлось уйти из театра и полностью посвятить себя сыну. Его надо было в буквальном смысле слова носить на руках, кормить, мыть, одевать. Жили они на небольшую пенсию по инвалидности и на ее зарплату уборщицы. Когда Виталик засыпал, жена шла в свой театр неподалеку от дома и мыла там сцену и убиралась в гримерках. Ей было стыдно перед коллегами и очень важно, чтобы ее никто не увидел. Лицо ее постепенно покрывалось морщинами, кожу на руках разъела химия, аромат французских духов сменился запахом мокрых тряпок и хлорки, а в красивых глазах навсегда поселилась печаль, – сказал Федор и все-таки расплакался.

Муза с Григорием Георгиевичем переглянулись. Слов у них не было. После непродолжительной паузы старик продолжил:

– Я не знаю, что бы я смог сделать для них? Возможно, были бы деньги, Виталия можно было бы прооперировать и поставить на ноги. А я сбежал, и жизнь в сыне поддерживала моя Маша. Моя дорогая Маша… Очень достойная женщина, настоящий человек… Мать с большой буквы. Можно ли сейчас что-то изменить? Уже слишком поздно. В физическом плане я уже ничего не изменю, а вот в психологическом у меня еще есть шанс. Сын уже взрослый и, надеюсь, умный. Виталик окончил школу, обучаясь на дому. Заочно поступил в институт на физико-математический факультет и окончил его… Парень-то умный. Сейчас работает на дому. Он работает, понимаете? Мой сын стал человеком без моей помощи! Я и горжусь им, и себя ненавижу одновременно. Я знаю, что он много, с большим упорством работал над собой, над своим телом и руками. На ноги Виталик встать не смог, но руки разработал, вывел из скрюченного состояния. У него ДЦП, диагноз-то с детства. Вот он руками всё и делает, качается, готовит, работает на компьютере, водит машину. Он все может и больше всего хотел научиться играть на пианино. Понимаете?

– Откуда такие сведения? – не выдержала Муза.

– Дочка, мне говорить тяжело. Точно знаю, что он хотел. Но у Маши денег не было на такие изыски, она только-только концы с концами сводила, да если что и оставалось, так на лекарства обезболивающие сыну. Она даже на массажистку выучилась сама, чтобы ему по несколько раз массаж делать, мышцы-то у него скручивались просто в веретено, боли он терпел сильные. Господи, как же я виноват! Кто бы только знал! – взялся за голову дядя Федор.

– А зачем вы нам всё это рассказываете? – спросил Григорий Георгиевич. – Мы вам не судьи… А то, что вы сейчас что-то понимаете, так бог судья.

– Да скорее не тебе, милок, а вот девушке твоей. Я вины своей уже ничем искупить не могу, кроме одного. – Федор посмотрел на Музу так, словно она была по меньшей мере проводником бога от его заговорившей совести к прошлым грехам. – Я ведь богатый, у меня и деньги, и кое-какая недвижимость есть. Я все это сыну хочу отдать, но так, чтобы он взял, а это очень тонкая материя. Потому что он меня не простит и не примет. А вот после смерти уже легче. С мертвых спросу меньше, это как там говорится? Или хорошо, или ничего. Это как прощение, покаяние, только выраженное в денежном эквиваленте. И плюс ко всему вы женщина умная и интеллигентная, вы сможете его подготовить и всё правильно объяснить.

– Я? – оторопела Муза. – Вы шутите? Почему я? Вы меня видите первый раз и не знаете совсем!

– Нет, конечно! Именно вы! Красивая и честная женщина с волшебным именем Муза! Вы станете проводницей между моим грехом, раскаянием и моим сыном. К тому же сможете осуществить его мечту – научить игре на пианино! Он еще не старый, и мечты должны сбываться…

– Да он уже, может, и не хочет! Тридцать три года! – вступился Григорий Георгиевич.

– От мечты люди не отказываются! – не согласился дядя Федор. – Это еще зависит, как подать. Подашь правильно – все в шоколаде! Не отказывай, дочка. Я понимаю, что хочу реабилитировать свою никчемную жизнь чужими руками, но если вы мне сейчас откажете, то это будет равносильно тому, что выбить табуретку у висельника из-под ног. У меня-то шансов нет жизнь исправить, то есть я хочу это сделать, а тело отказало и уже ничего не может.

– А это уже называется – шантаж! – сказал Григорий Георгиевич.

– Мне все равно! Любыми путями! Но я хочу, чтобы именно вы пошли к моему сыну и научили его музыке… А после этого он смягчится и меня сможет простить! – сказал старик, взглядом уходя куда-то в себя, словно пытаясь прочувствовать, как оно будет…

– Хорошо, я могу зайти, я могу поговорить, я постараюсь все объяснить, но будет он играть или нет?.. – пожала она плечами. – Говорите адрес.

– Город Верхневолжский… – начал старик.

– Что?! – в один голос спросили Муза и Григорий.

– Он живет в Верхневолжске, очень приятном провинциальном городке.

– Это в другом городе?! Не в Москве?! Как же я там преподавать буду? – удивилась Муза.

– Дорогая моя! Говорю же: не зря я метался и куролесил, деньги есть! Я оплачу проживание в гостинице, в номере люкс, положу оклад в сто тысяч в месяц, только съезди туда! – умолял Федор. – Это же не просто так! Ты словно ангел, которого я встретил у своей последней черты, и ты к тому же еще и учительница музыки! Это не просто так, это знак! Мне все равно пришлось бы искать человека, который донес бы мое раскаяние до сына, и самое лучшее, если этим человеком будешь ты. Я понял это сразу, а ты поймешь после…

«Если бы он знал, что мне как раз нужны деньги и у меня мало учеников. Так это и правда является знаком, который поможет нам обоим и сделает доброе дело для инвалида», – подумала Муза.

– Возьми отпуск, отгулы… Помоги мне! Я не знаю, сколько на это потребуется времени… а вдруг меньше, чем я предполагаю… – попросил старик.

– Я против! – хмуро сказал Григорий. – Если бы я знал, я бы ее и в палату не привел! Что вы себе думаете? Она живет в Москве, работает, и вы предлагаете девушке уехать в другой город, неизвестно к кому и неизвестно зачем? Не спорьте! Ведь никто не знает, как ее примет ваш сын, что он вообще за человек? Это как в сказке: «Иди туда, не знаю куда, ищи то, не знаю что». Вы сами только наводили справки, но даже не видели его! А Муза – беззащитная женщина, которая сама постоянно влипает непонятно во что. То есть за ней самой присмотр нужен! – горячился Григорий.

Муза залилась краской. Было понятно, что Григорий имеет в виду – ее весьма неудачные поиски мужа. А ведь она только что узнала, что мужчина, который ей так нравится, оказывается, холост. Самое время проявить женскую хитрость и использовать искусство соблазна, а она должна внезапно уехать в другой город. При этом Григорий понимает, что так сложилось, что именно ее подписали на такое странное дело.

«Все равно такой мужчина не для меня – покалеченной учительницы музыки преклонного возраста и без денег. А он так красив!» – подумала она о наболевшем.

– Кто? – спросил Григорий.

– Что? – вздрогнула Муза.

– Ты только что сказала, что он очень красив. Вот и интересуюсь – кто?

– Я это вслух сказала? – ужаснулась она, краснея. – Простите. Это я о своем…

Григорий снова посмотрел на дядю Федора, не заостряя внимания на странных словах Музы.

– И кроме того, просто неприлично вешать свои грехи и проблемы на совершенно постороннего человека, а в данном случае – слабую женщину! Что она одна будет делать в чужом городе? Может, она сама вся в проблемах… не может бросить своих детей… – продолжил Григорий, которому явно не хотелось отпускать Музу неизвестно куда.

– Я говорил, что вижу людей, уверен, что у Музы, без обид, нет детей… – ответил старик, – и не поверю, что это не так…

– Да ничего страшного! Все нормально. Мне и деньги как раз нужны, – решила сказать свое слово Муза, ставя жирную точку и не желая, чтобы дальше копались в ее личной жизни.

– Денег и я могу тебе дать, – тут же откликнулся Григорий. – Муза, подумай хорошо! Ты ничем никому не обязана!

– Это с какой такой радости? Я деньги не просто так беру, я их пытаюсь зарабатывать, – возразила она.

– Ой, заплачу, дочка! Вот и заработаешь, сколько захочешь! Сразу все отдам, хочешь? Не авансом, а сразу, хочешь? Очень хорошо заплачу, – заверил ее дядя Федор, даже порозовев лицом.

– Простите, что вмешиваюсь, – совершенно внезапно подал голос еще один больной, присутствующий в палате. До этого времени он лежал, отвернувшись к стенке, и вроде как спал. – Но я хочу сказать одну вещь. Воля умирающего – закон! Так всегда на Руси было! – сказал он, даже не поворачивая перебинтованное лицо к ним.

Это-то все и решило. К тому же из коридора послышались звуки передвигаемой тележки и веселый голос медсестры:

– Каша гречневая с мясом! Сегодня у нас хороший ужин! Налетай! Готовьте чашки для чая!

– Да! Моя добыча! – удовлетворенно вздохнул Гриша.