Звонок, зовущий занимать места, долго и пронзительно звенел уже вторично. Курительная комната гудела возбужденными разговорами. Зрители дискутировали с большим оживлением. Каролина допила кофе, который Алекс принес ей из буфета.

Они направились в зрительный зал.

Паркер покачал головой.

— Глядя на все это, — сказал он с удивлением, которое, казалось, только сейчас зародилось в его сознании, — я совершенно не понимаю, зачем люди совершают преступления. Простите мне мой профессиональный порок, — я снова о своем, — но преступление — это, что ни говори, очень серьезное событие в жизни преступника, чаще всего решающее. А зачем убивать-то? Зачем прекращать существование другого человека, если и он, и я, да и все мы, и так безнадежно и неумолимо обречены на смерть? Разве не приличней было бы спокойно прожить жизнь, стараясь, чтобы она была сносной и для нас, и для других обреченных, так же, как и мы? Ведь после этого спектакля мир выглядит, как тюремная камера, из которой есть только один выход — на эшафот. А в камере должна царить солидарность.

— Убийца, — ответил Алекс, — мыслит, похоже, но немного иначе. Если даже он и понимает, подобно Ионеско, что все люди должны умереть, и после них не остается ничего личностного, то он вполне может посчитать, что, в таком случае, можно убивать людей, которых ненавидишь, потому что это всего лишь ускоряет их и так неизбежный конец, но зато значительно улучшает твою собственную жизнь. Любое преступление имеет свой основной мотив. Уничтожая кого-то, убийца непременно что-то выгадывает: деньги, любовь, удовлетворение чувства мести… Иногда это бывает слишком далеко зашедшая самозащита, иногда какая-нибудь страсть… Но любой из этих мотивов может быть представлен убийцей как крайняя и абсолютная необходимость, и чем больше литература будет убеждать людей, что их существование преходяще и лишено какой-либо ценности, тем более оправданы будут убийцы в собственных глазах. К счастью, они редко выходят из среды любителей современной литературы.

— Довольно! — воскликнула Каролина. — Один из вас занимается убийством людей на бумаге, а другой розыском убийц в действительности. Но не забывайте, что девяносто девять процентов людей во всем мире никогда не видели в реальной жизни убитого человека, а если бы не средства массовой информации, то и вообще не слышали бы о нем. Преступление всегда происходит где-то очень далеко от нас, и никто в него не верит, пока лично с ним не столкнется. Отношение к преступлению не относится к основным чертам мировоззрения.

— Я в этом отнюдь не уверен, — заметил инспектор.

Они помолчали.

— Однако, — продолжал Паркер, чтобы поменять тему, — надо признать, что режиссура этого спектакля превосходна. А Винси в роли Старика превзошел сам себя.

— В таком случае, — сказал Джо, — надо также похвалить Еву Фарадей. А ты знаешь, что ей всего лишь двадцать пять лет? Она — большой талант.

— Да, но…

В этот момент начал тускнеть свет в зале. Каролина перевела взгляд на опущенный занавес, будто хотела поскорее увидеть сквозь него продолжение действия.

Вспыхнули прожектора.

Антракт не замедлил ритма спектакля. За это время количество стульев на сцене значительно увеличилось, теперь из них выстроились целые горы и долины, где, как в жутких трущобах, передвигались актеры. Толпа воображаемых гостей достигла фантастических размеров. Двести, триста стульев… А старики вносили все новые и новые. Атмосфера накалялась все больше. Старик и Старуха беседовали с невидимками, одних отчитывали, других осыпали комплиментами, и всех усаживали на предназначенные для них стулья…

И все же Джо Алекс, который не спускал глаз с актеров, ощутил какую- то другую, отличную от первоначальной, интонацию спектакля. Винси стал жестче и условнее, теперь он выглядел больше символом, чем живым человеком, теперь он произносил свой текст не так, будто хотел сказать зрителям: «Вот я, актер, стою перед вами, перевоплотившись в персонаж, которого вы видите!», а скорее: «Видите — я лишь изображаю этот персонаж, и с его помощью хочу поделиться с вами мыслью автора!»

Джо Алекс предпочитал эту, вторую концепцию исполнения. Она была не так мелодраматична и более близка восприятию современного мыслящего человека. А вот Ева Фарадей несколько терялась в роли, и казалось, не выдерживала нагрузки этой концепции, навязанной первой половиной спектакля. Впрочем, быть может, ослепительно яркое, все более динамичное исполнение роли ее партнером затмевало ее, отталкивало на второй план? Она казалась несколько бесцветной по сравнению с тем фейерверком человеческой мысли, каким становился Винси.

Однако финальная сцена самоубийства стариков все же стала концертным номером парного исполнения. Их прощание на парапете окна, а затем прыжок в бушующее внизу море были потрясающими. Так кончается любой человек, — говорил зрителям Ионеско, — независимо от того, сколько усилий вложил он в свою жизнь и насколько она ему удалась. Но способ, которым Винси исполнил свой самоубийственный прыжок, был настолько преисполнен дерзости и веры, оптимизма и лихой наивности, что казался скорее не прыжком в ничто, а полетом в будущее. Ева же Фарадей упала, как предмет, как вещь, которая лишь сопутствует человеку.

Теперь ветер раздувал вовсю занавески окон, и они затрепетали на сцене, как знамена. Свет разгорался все ярче и ярче, почти ослепляя зрителей, отражаясь от пустых, белых стен декорации. Сквозь большую центральную дверь вошел тот, кто должен был поведать миру замыслы и идеи Старика.

Вошел Рассказчик. Он был одет точно так же, как и Старик, только без маски. Его голову покрывала большая черная шляпа. И, собственно, только сейчас разыгралась подлинная драма. Из уст рассказчика прозвучало неразборчивое бормотанье. Он несколько раз пытался начать свою речь сначала, потом отчаялся и беспомощно оглянулся. Рядом с ним находилась большая черная доска. Рассказчик взял мел и попытался что-то написать. Но буквы складывались в набор бессмысленных сочетаний, в которых прочитывалось только одно: «Все не имеет смысла, человеческое существование бесперспективно и трагично ввиду невозможности взаимодействия и взаимопонимания…»

Занавес медленно опустился. В зале по-прежнему стояла сосредоточенная тишина. Потом, наконец, грохнул шквал оваций.

Занавес снова поднялся, открыв стоящего в центре сцены Рассказчика. Аплодисменты, которые в эту минуту звучали, были явно адресованы именно ему, как постановщику этого потрясающего спектакля. Рассказчик — Генри Дарси — поклонился. Но зрители не переставали аплодировать. Они ожидали выхода остальных двух героев вечера.

Занавес упал и сразу пошел вверх. С левой стороны легким юношеским шагом на сцену вышла Ева Фарадей. В руке она держала свою маску. Ева стояла выпрямившись и демонстрировала зрителям свое красивое светлое молодое лицо, столь непохожее на то, другое, которое она держала в руке и которое еще минуту назад казалось ее неотъемлемой частью. Аплодисменты усилились и утихли. А потом усилились вновь:

— Вин-си! — закричал кто-то, и тут же все подхватили: — Вин-си! Вин-си! Вин-си!

Все взгляды устремились в правую сторону сцены, откуда, согласно правилам симметрии, должен был появиться актер.

Занавес опустился еще раз и опять пошел вверх, снова открывая лишь Еву Фарадей и Генри Дарси. Публика неутомимо рукоплескала, а возгласы «Вин-си! Бра-во!» то возникали, то снова заглушались громом оваций. Занавес еще трижды поднимался и опускался. Ева Фарадей и Генри Дарси по-прежнему неподвижно стояли посреди сцены, будто чувствуя себя неловко за аплодисменты для отсутствующего. Наконец занавес закрылся окончательно. В зрительном зале вспыхнул свет. Стивен Винси не показался публике. Несколько разочарованные зрители потянулись к гардеробу.

— Это странно, — сказала Каролина, засовывая руку в рукав плаща, поданного Алексом, — казалось бы, для людей, которые с такой страстью борются за симпатии зрителей, появление перед публикой в минуту своего наивысшего триумфа должно стать подлинным наслаждением. Я много раз видела Винси в других спектаклях, и у меня создалось впечатление, что он ужасно это любит. Порой он даже бывал несколько старомоден в своих жестах благодарности: прикладывал руку к сердцу и кланялся низко в пояс, как актеры прошлого столетия. А ведь никогда еще в его честь не было столь бурных и длительных оваций. Такая реакция зрительного зала случается нечасто. А он взял и не вышел.

— Быть может, это как раз самый лучший метод, — предположил Алекс. — Дескать, если я вам так уж сильно нравлюсь, сделаю вид, что мне безразличны ваши аплодисменты. И тогда кроме восхищения я заслужу еще и ваше уважение. Возможно, он рассуждал именно так. А может, просто очень торопился куда-то. На свидание или на поезд…

Они вышли в гуще толпы, еще более оживленной, чем во время антракта, и сели в автомобиль. «Клуб зеленого пера», членом которого состоял Алекс, находился довольно далеко от театра «Чембер», и они добрались туда примерно через четверть часа, а на протяжении всего пути молчали, размышляя о спектакле. И только когда они уселись на удобных мягких стульчиках, а Джо заказал напитки и закуски, настроение, наконец, изменилось.

— Я очень благодарна вам за приглашение, — сказала Каролина Паркеру, — Это был незабываемый вечер. Думаю, что мы еще не раз будем вспоминать о нем. К сожалению, я совсем забыла, что вскоре начнется наша экспедиция и… — Она умолкла, а потом взглянула на Алекса. — А может, вы приехали бы туда, когда у инспектора будет отпуск?

Паркер улыбнулся.

— Мы знаем друг друга уже почти двадцать лет, я и вот этот парень, сидящий напротив, Джо Алекс. Мы пережили вместе множество приключений, как веселых, так и печальных. Но в Персии мы еще вместе никогда не были. Разумеется, я уже не говорю об удовольствии, которое доставила бы мне возможность снова повстречаться с вами. А что, у вашей экспедиции уже есть составленный план? То есть, я хочу спросить, знаете ли вы заранее, что хотите выкопать и где именно?

Разговор пошел об археологии, и Алекс с удовольствием и даже с определенной гордостью слушал Каролину, которая из просто красивой, но не очень яркой, как личность, девушки, внезапно преобразилась в серьезного человека, уверенно говорящего об очень сложных проблемах, легко и непринужденно оперирующего огромным количеством фактов и дат, касающихся времен и эпох, о которых сам он имел весьма смутное представление в рамках полузабытых школьных знаний и нескольких, прочитанных в юности, научно-популярных историко-географических брошюр. Каролина-ученый, Каролина-исследователь — это был кто-то совсем другой, сильно отличающийся от Каролины в вечернем платье с глубоким вырезом и длинным хвостом волос. Казалось, что одна из них должна быть умной, некрасивой, в очках с проволочной оправой, а другая обаятельно болтать о современном модном искусстве, великолепно танцевать и служить необязательной утехой тяжело работающему мужчине. До сих пор Джо видел в Каролине эту, вторую, а сейчас вдруг понял, что она, говоря по правде, куда более образованна, чем он сам. Он не прервал ее ни единым словом. Лишь слушал, как она рассказывала Паркеру о древней истории стран Ближнего Востока так доступно и языком столь ясным и простым, что в этом разговоре ученого с дилетантом ярко проявился и ее педагогический талант. При этом она вся зажигалась, хвост волос мелькал туда-сюда, когда она поворачивала тонкую гибкую шею, а голубые глаза становились то туманно-задумчивыми, то лучисто-сверкающими. Паркер тоже слушал ее с восторгом. Каролина вдруг прервала свой рассказ и рассмеялась.

— Налей мне чего-нибудь, Джо! — сказала она. — Чувствую, меня понесло. Археология — это не только моя профессия, это моя единственная большая любовь. Рассказами о ней я могу нагнать скуку на любого, кто только мне это позволит.

И Джо вдруг осознал, что она еще никогда не разговаривала с ним об этом… «Должно быть, я ей этого не позволял…» — подумал он с изумлением и сказал:

— Каролина, ты самая большая неожиданность этого вечера!

Но он ошибался, потому что как раз в этот момент над их столиком склонился официант и тихо сказал:

— Мистера Паркера просят к телефону.

— Прошу прощения, — Паркер встал и удалился.

— Каролина, — продолжал Джо, — о, моя прекрасная Каролина!

— Правда? Я, действительно, не уродина. А ты меня хоть немножко любишь?

— Больше жизни, — серьезно ответил Алекс.

Она рассмеялась.

— Нет. Не бойся. Я не поймаю тебя на слове и не выскочу за тебя замуж. И так будет лучше всего. Мы принадлежим друг другу ровно настолько, насколько хотим. И никто нас ни к чему не обязывает. Если бы я вышла за тебя, мне пришлось бы постоянно вытирать пыль и мыть окна. Когда я делаю это сейчас, то проявляю всего лишь капельку женского обаяния, прекрасно зная, что, закончив работу, в конце концов вернусь в свою собственную квартиру, а ты останешься один и можешь делать все, что тебе захочется. Но мне с тобой хорошо…

— И мне с тобой, — сказал Алекс. — Я бы уже не прочь вернуться домой. Ты бы заварила чай, и мы послушали бы негромкую музыку по радио… Такой, знаешь, тихий джаз…

— О, это великолепно! Потом мы уснем, а радио будет играть до самого утра… А когда мы проснемся, оно будет нам тихонько рассказывать о выращивании сахарной свеклы и о конгрессе работников почтового ведомства. Ладно, Джо, заканчивай есть — сейчас поедем…

Но и она ошибалась. Бен Паркер подошел к столику и, не присаживаясь, сказал:

— Вы меня простите, но я должен идти.

— Как это? Неужели твоя работа не может оставить тебя в покое даже на час? Что-нибудь случилось?

— Да, — сказал Паркер, присел и, склонившись к ним, сообщил вполголоса: — Стивен Винси, исполнитель роли Старика в сегодняшнем спектакле «Стулья», только что найден в своей гримерной с кинжалом в сердце.