Обычно в памяти застревают только самые сильные образы, яркие, необычные и полные драматизма.

Но я хорошо помню все подробности моего бесконечного допроса в суде. Большую его часть вел Т. С. Барли, окружной прокурор штата. Там были Пэт Миллхоуз, Лерой Лакси и еще один помощник шерифа. Банни Биско тоже каким-то образом туда пролез, вероятно, согласившись с тем, что ему нельзя будет ничего публиковать без согласия Барли и Миллхоуза. Я видел и Кела Макаллена, он сидел с оцепеневшим видом человека, которому недавно сообщили, что он неизлечимо болен. Была еще пара каких-то чиновников, которых я не знал, и судебная стенографистка, записывавшая каждое сказанное нами слово. Малеров нашли в Лодердейле и тоже привезли для дачи показаний.

Когда я явился на допрос в первый раз, Барли особенно заинтересовался моими первоначальными подозрениями и тем, как я начал свое расследование.

— Вы приютили у себя сбежавшего преступника? — спросил он, нахмурившись.

— Да.

— И если бы вы выдали его полиции, мисс Гэнтри осталась бы жива? Разумеется, я исхожу из предположения, что сейчас она мертва.

— Да, наверное. Я не знал, что все так случится, выходит — я виноват. И мне придется научиться с этим жить.

— Мистер Брайс, я уже получил от вас удовлетворительные ответы, доказывающие, что у вас были все основания для подозрений. Вы собирали факты и слухи, которые могли представлять большой интерес для шерифа Миллхоуза, но не сделали никакой попытки сообщать ему о том, что вам известно. Почему?

Я взглянул на бесстрастное, как у индейца, лицо Пэта.

— Я не отношусь к любимчикам нашего шерифа, мистер Барли. Он всегда ждал только повода, чтобы снять с меня скальп и отправить на принудительные работы в одну из своих тюрем. А мне не хотелось давать ему такой шанс.

— Это гнусная ложь! — взревел Пэт. — Мое личное мнение не имеет никакого отношения к делу. На работе я ко всем отношусь одинаково, в рамках закона. Он мог бы ко мне прийти, если бы захотел. Я уверен, что он просто пытается от нас что-то скрыть.

— Что скажете, мистер Брайс? — спросил Т. С. Барли.

В наступившем молчании Лерой Лакси прочистил горло так многозначительно кашлянув, что все посмотрели на него. Он облизал губы и сглотнул слюну, словно застенчивый ребенок. Потом он скромно сказал:

— Может быть, я не имею права говорить, потому что сам ударил этого человека дубинкой, но это было просто недоразумение, в котором он сам был виноват. Но он вытащил эту девушку из большой беды. И я считаю, что надо все говорить честно, не важно, чего тебе это будет стоить. Если бы этот Брайс пришел сюда со своими идеями, шериф вообще не стал бы его слушать. Шериф посадил бы его в тюрьму, имея малейший повод, потому что шериф ненавидит Брайса, он сам мне об этом говорил, он всегда мечтал о том, чтобы Брайс оказался за решеткой, а он мог снимать с него скальп по девять раз на дню. Извините, но это его собственные слова.

— Ты уволен! — заорал Пэт на маленького Лакси.

Барли выглядел немного удивленным.

— Мистер Лакси, — сказал он, — сдайте свой значок. Я как раз набираю в штат новых людей. И я хочу иметь у себя человека, который считает, что… надо быть честным, чего бы это ни стоило.

Лакси ткнул пальцем в Миллхоуза:

— Мне придется иметь дело с ним, мистер Барли. Как мы сможем сработаться?

— Мистер Лакси, отныне, имея дело с этим человеком, вы будете представлять меня. И если вы работаете в этом округе, то работаете вместе со мной, а не на меня.

— Такой расклад меня устраивает, — усмехнулся Лерой.

В тот момент, когда казалось, что покрасневший до макушки Пэт вот-вот лопнет от злости, зазвонил телефон. Мы знали, что это должен был быть очень важный звонок, иначе бы его не пропустили. Миллхоуз некоторое время слушал, бросая отрывистые междометия, и наконец произнес:

— Ждем вас с распростертыми объятиями. Спасибо, Эд.

Он повесил трубку.

— Взяли! — сказал он. — Я боялся, что они разбегутся по одному, и тогда их будет трудно проследить, но Эд Хоу и его ребята взяли всех троих в аэропорту Тампы, когда они собирались сесть на самолет в Нью-Йорк. Багаж уже улетел, но мы арестуем его, когда самолет приземлится, и доставим обратно. Все трое говорят, что все это какое-то недоразумение, которое скоро прояснится. Наверное, они были уверены, что Брайс и эта девушка утонули, и поэтому решили спокойно улететь втроем.

Он улыбнулся мне теплой и дружелюбной улыбкой, которая меня подбодрила.

Я очень ясно помню то, что было вечером того же дня в офисе Пэта Миллхоуза. К этому времени Пегги уже отдохнула, дала свои показания и переоделась в один из очаровательных летних нарядов, который купил ей Эк. (Он сильно расширил ее маленький список, включив туда свои предсвадебные подарки.)

Т. С. Барли усадил нас в ряд на длинный кожаный диван у стены, где нас не могли видеть вводимые в комнату преступники. К этому времени здание суда уже облепили толпы газетчиков, которые сновали по коридорам или пили пиво на лужайке в теплых сумерках, наступивших после дневного дождя.

Первым ввели Бена — его полное имя было Бенджамин Келли, — большого, грубого, невозмутимого веснушчатого парня, который вошел в комнату с видом человека, уже не раз бывавшего в тюрьме.

— Вы знаете этих людей? — спросил Барли, указывая на диван.

Он повернулся и посмотрел на нас. Он остался совершенно спокоен. Я не заметил, чтобы выражение его лица хоть как-то изменилось.

— Нет, сэр, — произнес он. — Я с ними незнаком.

— Он застрелил капитана Чейза, — сказала Пегги тихим, но твердым голосом. — Он перенес меня на борт «Королевы моря». Потом он уехал на арендованной машине в Неаполь, чтобы встретиться там с двумя другими.

— Я не понимаю, о чем говорит эта леди, — буркнул он.

Его увели, и вместо него в комнате появился Марти. На самом деле его звали Рафаэль Мартино. Без своей сигары он выглядел как будто не совсем одетым.

Когда ему показали на нас, сидящих на диване, он повел себя не так невозмутимо, как Бен Келли. Выражение его лица не изменилось, но кожа из бледной стала мертвенно-серой, а на лбу выступил пот.

— Никогда в жизни не видел этих людей, — произнес он хриплым голосом.

— Он и мистер Уэбер прижигали мне руку, — сказала Пегги. — Его могут опознать Малеры, и другого тоже. Он пытался… изнасиловать меня на яхте.

— Она спятила, — процедил Марти, но прозвучало это не слишком убедительно. Я вспомнил, как он говорил, что все это плохо кончится, и с презрением отзывался о дилетантской работе Уэбера. Он оказался прав — для него все обернулось как нельзя хуже.

Последним вошел Морис. Он вел себя не как профи. Он вошел в комнату с заносчивым видом:

— Настало время объяснить мне, что здесь происходит, — заявил он.

— Вы знаете сидящих здесь людей?

Он быстро повернул голову и посмотрел на нас.

— Привет, Морис, — сказала Пегги.

Вид у него был такой, словно его изо всей силы ударили в живот. У него отвисла челюсть и округлились глаза. Он отпрянул назад, и мне показалось, что он сейчас упадет, но в последний момент ему удалось удержаться на ногах.

— Ты не хочешь со мной поздороваться? — мягко спросила Пегги.

В наступившем молчании ясно чувствовалось, как его мысли лихорадочно мечутся по кругу в поисках какой-нибудь спасительной щели, через которую можно выскочить наружу.

— Здравствуй, Пегги, — ответил он наконец осипшим голосом.

Он не мог отрицать, что знаком с ней.

Пегги кивнула Т. С. Барли.

— Это он разработал весь план, как утопить нас в море. Наверное, его идеей было и утопить тех других.

— Но вы неважно с этим справились, мистер Уэбер, или как вас там зовут, — сказал Барли.

Мне показалось, что еще секунда, и он сломается, превратится в дрожащего беспомощного идиота. Но он с трудом собрал немногие оставшиеся у него силы и выговорил:

— Насколько я знаю, у меня должен быть адвокат?

— Да, пока присяжные не вынесут решения о вашей виновности.

— На свои деньги я смогу нанять хорошего адвоката.

— Он вам очень пригодится, — сказал Пэт Миллхоуз с едкой усмешкой.

Лерой Лакси сильно облегчил работу следствия. Изучив наши с Пегги показания и сличив их с информацией, полученной от Малеров, он решил проявить собственную инициативу. Без санкции властей он провел с Мартино одну частную беседу. Нашлись люди, которые утверждали, что после этого небольшого интервью у Мартино навсегда что-то повредилось в психике. Если говорить о фактах, то в течение нескольких дней он действительно вскрикивал при каждом резком звуке. Но нельзя отрицать и того, что Лакси в каком-то смысле оказал ему услугу, потому что именно благодаря особому рвению, которое Марти после их разговора выказывал на суде, он получил всего тридцать лет, в то время как Уэбер и Келли были приговорены к казни на электрическом стуле.

Лу Лиман с помощью некоторых влиятельных людей выследил «Старр дивелопмент» и вышел на подставных лиц и фальшивые адреса в одном крупном городе в штате Мичиган, но на этом месте его расследование безнадежно застопорилось. Когда стало ясно, что Уэбера казнят, Лу ожидал, что последует серия разоблачений, которая сметет всю правящую верхушку в этом городе. Но ничего подобного не произошло. Все было тихо. Если не считать пары любопытных происшествий, которые показывали, что у людей, прижатых Уэбером, была вторая линия защиты.

В офисе одного из самых уважаемых адвокатов города, о котором говорили, что его невозможно ни купить, ни запугать, был взломан сейф. Работа была сделана совершенно топорно, потому что взломщик заложил так много взрывчатки, что она не только разнесла в щепки все четыре стенки сейфа, но и превратила в пыль его содержимое, обрушила перекрытие и выбила стекла в трех соседних домах. Никто не пострадал, но самому преступнику или преступникам чудом удалось уйти живыми.

Десять дней спустя в одном из банков того же города прогремел новый взрыв. Взрывное устройство было заложено в депозитный сейф. Молодая женщина, которой он принадлежал, поведала, что накануне она получила по почте стодолларовый банкнот, а потом ей позвонили по телефону и сказали, что если она откажется от аренды этого сейфа в такой-то день и в такое-то время, то получит вторую сотню. Банковские служащие, заведовавшие депозитными ячейками, сообщили, что через десять минут после того, как женщина отказалась от аренды сейфа, его сдали другому человеку, оставившему фальшивый адрес и имевшему столь заурядную внешность, что никто не смог его как следует описать. Эксперты по взрывчатке сделали заключение, что это была довольно мощная бомба, оборудованная часовым механизмом и устроенная так, чтобы основная сила взрыва пришлась на соседнюю ячейку, находившуюся слева от той, где заложили сюрприз. Соседний сейф был арендован молодым подрядчиком, человеком с безупречной репутацией. Все, что лежало в его сейфе, превратилось в горстку черного конфетти.

Руководствуясь той особой интуицией, которая отличает крупных журналистов от толпы их безымянных собратьев, Лу взял интервью у адвоката и подрядчика и узнал, что несколько лет назад каждый из них согласился взять на хранение толстый конверт, который передал им человек по имени Морис Бергаманн, работавший в городском управлении. Четыре раза в год они получали по почтовой открытке, в которой всегда стояла одна и та же фраза: «Все в порядке, М. Б.». Если бы однажды такая открытка не пришла, им следовало передать пакеты в руки ФБР. По их словам, у этого человека был такой достойный и внушающий доверие вид, что они оба крайне удивились, узнав, что он использовал их в придуманной им схеме шантажа. Особенно их возмутило то, что взрывы, уничтожившие документы Бергаманна, нанесли большой ущерб всем остальным бумагам, которые представляли для них большую ценность.

Таким образом, Уэбер был идентифицирован как пропавший Бергаманн. К тому времени он уже ожидал казни, но при этом выглядел удивительно невозмутимым и уверенным в себе. Позже вспоминали, что эту странную самоуверенность он приобрел после того, как получил с севера письмо, напечатанное на машинке. Вся почта заключенного предварительно просматривалась и только потом передавалась ему в руки. Бергаманн уничтожил письмо после того, как провел над ним большую часть дня, перечитывая его снова и снова.

Охранник, который проверял корреспонденцию, оказался полуграмотным.

— Там было много всяких слов, — сказал он. — Ничего запрещенного. Печать такая жирная, что в некоторых местах даже пробиты дырки. Содержание какое-то расплывчатое.

Как бы там ни было, когда за Бергаманном пришли, он вежливо спросил, не собираются ли они сообщить ему о помиловании, но ему ответили, что нет, как раз наоборот, настало время привести приговор в исполнение.

Говорили, что после этого он стал сопротивляться, бесноваться и кричать: «Подождите, подождите!» Им пришлось держать его вчетвером. Он все время продолжал кричать, называя имена, даты, места и суммы денег. Он выкрикивал их, как безумный, воющим высоким голосом, но, поскольку все эти имена были никому не знакомы, его скрутили, притащили к креслу и затянули ремни. Он все еще вопил, умоляя подождать, и не мог расслышать ни одного слова из речи, сказанной священником. Ему дали три разряда, зафиксировали смерть и быстро похоронили за счет благотворительного фонда. Тела никто не затребовал, и все оставшиеся деньги, сэкономленные покойным за счет его умеренной жизни, которую она вел до ареста, достались адвокату.

Но еще до суда, чтобы собрать все требуемые доказательства, для следствия было очень важно найти тела убитых.

Это самые тяжелые воспоминания. Я предпочел бы их забыть, но они слишком крепко отпечатались у меня в памяти и готовы ожить в те редкие ночи, когда меня мучают кошмары.

На основании показаний Мартино можно было надеяться, что «рено» удастся найти. Он заявил, что они шли на «Королеве моря» прямо от залива Хорсшоу в течение примерно двадцати пяти минут, после чего Уэбер-Бергаманн заглушил двигатели. Еще на причале они сняли одну секцию перил. Машину вкатили на палубу. Борт яхты и причал стояли почти вплотную, и между ними перекинули две доски. Мартино рассказал, что, когда Бен снял ручной тормоз и машину отвязали, яхту как раз качнуло на волне, и «рено» врезался в перила на корме. Потом он покатился обратно и переехал Уэберу ногу. Тот начал материться, выть и хромать, потом закричал, чтобы они поймали машину, но тут последовал новый крен, и автомобиль проскочил точно в проем, оставленный на месте снятой секции. Окна в машине были закрыты.

— Она чертовски долго плавала на поверхности, — говорилось в записи устных показаний Марти. — Бен хотел протаранить ее лодкой и утопить, но Мори сказал, чтобы мы подождали. Она торчала из воды примерно на фут, чуть задрав нос, и луна блестела у нее на крыше. Потом она утонула. Я не видел на этом месте ни пузырей, ни кругов. Она просто исчезла, и Мори завел моторы, и мы поплыли назад, а потом включили огни. Но перила здорово покорежило. Их смяло и погнуло. Мори даже не знал, что он скажет Чейзу, которого он под каким-то предлогом услал в Тампу, чтобы тот не путался под ногами.

Долгое время все местные водолазы были одержимы мыслью найти эту машину. Но сильный ветер и грозовые штормы затрудняли поиски.

Через два дня после того, как Пегги вернулась обратно в Ричмонд, погода достаточно наладилась, чтобы начать настоящие поиски. Залив был как гладкое синее зеркало. Мне удалось пролезть на борт большого вертолета береговой охраны, и за полчаса до полудня я поднялся с земли, не подозревая, как часто буду сожалеть потом о своем поступке.

Оказавшись над заливом, мы увидели внизу большую моторную лодку с тросом и с сигнальным буем на борту. Предполагаемый район поисков был отмечен на карте. Исходя из того, что яхта двигалась около получаса со скоростью пятнадцать миль в час, мы решили начать искать в пяти милях от берега, пролетая примерно три мили параллельно береговой линии, поворачивая затем на 180 градусов и отступая на сотню или две ярдов дальше. При этом мы должны были бросать в воду маленькие сигнальные пакеты с желтой краской, чтобы быть уверенными в том, что не выходим из нужного района. Моторный катер потащился вслед за нами, разогнав несколько частных лодок, которые хотели присоединиться к нашей экспедиции.

Поэкспериментировав с высотой, пилот обнаружил, что три сотни футов над поверхностью давали наилучшее сочетание расстояния и видимости. При чистой воде и стоявшем над головой солнце мы могли разглядеть внизу светлое песчаное дно и зеленые пятна водорослей. Было вполне реально, что мы сможем заметить и маленький черный автомобиль.

Довольно быстро я потерял счет кругам, которые делал вертолет. Глаза начали уставать от напряженного разглядывания морского дна. Я и один молодой служащий береговой охраны лежали лицом вниз на полу узкой кабины, свесив головы в открытую дверь наружу и чувствуя, как вихревые потоки от несущего винта с ревом треплют наши затылки. У охранника была еще одна обязанность. Когда его толкали в ногу, он должен был сбрасывать пакеты с краской.

— Есть! — закричал парень позади меня.

Я посмотрел, куда он нам показывал, и сразу увидел то, что мы искали. Выглядело это довольно нелепо. Черная машина на самой большой парковочной площадке в мире, она аккуратно стояла на всех четырех колесах.

Мы снизились и сделали круг. Ниже ста футов видимость становилась гораздо хуже. Пилот неожиданно разозлился, обнаружив, что он не может связаться по рации с моторной лодкой. Легкие порывы ветра стали морщить поверхность воды, а на западе собирались черные облака. Я прикинул, что нам осталось еще минут сорок солнечной погоды. Что-то испортилось в приемном устройстве рации на моторной лодке. Люди на катере не обращали внимания на наши попытки просигналить им о нашей находке и только беспомощно разводили руками.

Я подошел к пилоту и, перекрывая шум двигателя, прокричал ему в ухо:

— Спуститесь ниже, я прыгну в воду и доплыву до катера, а вы будете нас вести.

Я разделся до трусов. Пилот завис над самой поверхностью, слегка накренив вертолет, чтобы мне было удобней нырнуть через открытую дверь в смятую и взбаламученную винтами воду. Я доплыл до катера, и мне помогли залезть наверх.

— Черт бы побрал эту дурацкую рацию, — сказал капитан моторки.

— Мы нашли машину. Они будут висеть в трехстах футах на водой прямо над этим местом и следить за нами, пока мы не окажемся в нужном квадрате. В этот момент он резко сбросит высоту, чтобы дать нам знак, и мы станем на якорь.

— Какое там дно?

— Кажется, песок.

— Судя по эхолоту, под нами семьдесят футов, а в якорной цепи всего сто футов. При таком приливном течении на песке мы не удержимся. Барни, приготовь трос и сигнальный буй. Бас, ты нырнешь вниз и прицепишь конец троса, как только нам дадут сигнал.

Пока Бас, добродушный здоровяк, готовился к погружению, я заметил на лодке лишние ласты и маску и сказал:

— Может быть, ему потребуется помощь. Не возражаете, если я тоже спущусь?

— Только нырять придется без баллонов, в одной маске, — кивнул он.

— Мне не раз приходилось нырять и на большую глубину.

Он одобрительно крякнул. Я подогнал ремни на ластах, приладил маску и встал на баке лодки рядом с тем человеком, которого звали Басом. Когда нам дали сигнал, мы прыгнули в воду, развернулись вверх ногами и поплыли вниз. Ему помогала тяжесть троса, но у меня были свободны обе руки, поэтому мы погружались примерно с одинаковой скоростью. Цвет воды постепенно изменился с золотистого на бледно-зеленый. Я заметил автомобиль в сумраке справа от себя и повернул в ту сторону, Бас последовал за мной. Мы оба ухватились за задний бампер и подтянули себя к машине. Я понял, что для работы ему потребуются обе руки, и обхватил его за пояс, удерживая на месте. Под водой флоридские номерные знаки на машине выглядели совсем нелепо. Он закрепил трос на задней оси, подтянул конец, обмотал его вокруг прочной скобы бампера и завязал узел. Потом он проверил крепость связки, оттолкнулся ногами и ушел наверх. Мне тоже пора было возвращаться. Я сделал круг около машины, чувствуя, что мне уже едва хватает воздуха. На дне было довольно солнца, и я хорошо разглядел ее в дымчатом зеленоватом свете. Сис сидела за рулем. Позади нее была какая-то тень. Ремень безопасности — я всегда шутил над ней из-за него — крепко держал ее в кресле. Лицом она прижалась к окну и смотрела на меня — глаза и рот были открыты. Ее черные волосы жутковатыми кольцами плавали в склепе затопленной машины. На какой-то момент, которого я никогда не забуду, ее лицо оказалось совсем рядом с моим, отделенное только тонким стеклом — его в воде было почти не видно.

Я начал подниматься слишком быстро, потом замедлил ход, выпуская по мере всплытия воздух из своих легких. Он закручивался серебряными нитями, а ближе к поверхности начал превращаться в пузырьки. Я прошел сначала зеленый, потом золотистый слой и наконец вырвался в мир солнца и реальной жизни. Большая красно-белая пластиковая лодка покоилась на ровной воде. Я жадно набрал в легкие теплого чистого воздуха. На западе полыхнула молния — короткий голубой кинжал, воткнувшийся в темную поверхность под грозовыми облаками.

Вертолет уже удалялся в сторону материка.

— Спасибо за помощь, — сказал Бас. — Почему задержался?

— Хотел посмотреть, действительно ли они там, в машине.

— Но ведь те парни говорили, что они должны быть там, верно?

— Я сам хотел в этом убедиться.

— Вид у тебя неважный, приятель. Крабы здорово над ними поработали?

— Окна были закрыты.

— Что до меня, то я бы поверил тем ребятам на слово.

Мы развернулись и поехали назад. Когда мы достигли берега, солнце уже скрылось за тучами.

~~~

Позже я слышал, как они с этим справились, как подняли машину. Мне не хотелось на это смотреть. Они приплыли на грузовом судне, нашли сигнальный буй, обмотали трос вокруг лебедки и потащили наверх железный гроб, покоившийся на дне залива. Когда они вытянули его на поверхность, то зацепили дополнительным тросом и перенесли на борт с помощью крана. Всю обратную дорогу к городскому пирсу Флоренс-Сити из нее вытекала вода, и по мере того, как снижался уровень воды в салоне, два тела, до сих пор сидевшие прямо, обвисали на креслах бескостными куклами.

Я был на похоронах Сис. Вся семья Гэнтри смотрела мимо меня или сквозь меня, только не мне в глаза.

После похорон и до того дня, когда надо было лететь на свадьбу в Дейтон, я работал как проклятый, не только наверстывая упущенное, но и вводя в курс дела молодого паренька, который должен был хоть как-нибудь поддерживать бизнес во время моего отсутствия. Я уже начал подумывать о собственном офисе и о том, чтобы включить в список своих партнеров еще несколько мелких фирм, а также, возможно, слегка расширить сферу своей деятельности.

Мне остается рассказать немногое. Я приехал назад уже с женой. «Меньшее зло» помогло нам провести медовый месяц, который продолжался все жаркие уик-энды сентября и октября, пока с севера не пришли первые зимние холода. Мы разбивали лагерь на пустынных пляжах и проводили ночи под звездами.

Во время медового месяца мы привыкли купаться нагишом на теплых отмелях и заниматься любовью на плаву, если только не было больших волн. Она серьезно спрашивала меня, не боюсь ли я, что в конце концов у нас между пальцами на ногах появятся перепонки.

Я перехожу к своему любимому воспоминанию. Это было сентябрьской ночью на острове Лакоста, во время полнолуния. Она клубком свернулась позади меня под сеткой от москитов, но мне что-то не спалось. Увидев, что западный ветер рассеял большую часть насекомых, я потихоньку выбрался из-под одеяла и подошел к воде.

Я почему-то подумал о «Королеве моря». В то время они еще продолжали ее искать. Я думал о том, как она лежит там под толщей воды. Возможно, в ней открыты двери и течение пронизывает ее насквозь, и в эту минуту там, в темной глубине, куда не доходит лунный свет, Черити и капитан Стэн Чейз медленно исполняют свой подводный танец, причем на каждый пируэт у них уходит не меньше пяти минут.

Меня обдало холодом от мысли, что мы могли бы оказаться там вчетвером: мы с Пегги тоже участвовали бы в этом неторопливом загробном танце, плавно поворачиваясь, нагибаясь и сталкиваясь друг с другом.

Этот кошмар показался мне вдруг таким реальным, что одно мгновение я не мог поверить, что моя Пегги на самом деле жива. Я повернулся, чтобы пойти к ней, и увидел, как она сама медленно спускается ко мне по склону, жестом сонной женщины поправляя сверкающие волосы и сияя под луной стройным серебристым телом.

— Я тебя потеряла, — сказала она ласковым и капризным тоном. Подойдя ко мне ближе, она заглянула мне в лицо. — Странное у тебя выражение.

— Я думал о том… где бы мы могли лежать сегодня ночью и как бы нам было там, внизу. И все вдруг показалось мне таким нереальным.

Она нежно прижалась ко мне и крепко обняла:

— О, милый, это реально. Очень, очень реально.

— Просто у меня появилось странное чувство…

— Пойдем со мной.

Она взяла меня за руку, и мы вернулись к нашим одеялам, подняли край москитной сетки и проскользнули внутрь.

— Я покажу тебе, насколько это реально.

И она отдала мне себя с такой страстью, нежностью и радостью, что весь мой мир вновь стал прочным и упоительным в своей реальности.

А когда все кончилось, мы выкурили одну сигарету на двоих в том уютном и насыщенном молчании, которое умеет создавать только любовь. Ей не нужно было спрашивать, что она для меня сделала. Она это знала.

Я вышел, чтобы погасить сигарету в песке. Когда я вернулся, она вздохнула, взяла меня за руку и прижала ее к своему гладкому животу:

— Он уже увеличился?

— Это станет заметно только через несколько месяцев.

(По-настоящему большим ее живот стал только в марте, когда мы давали свидетельские показания на суде.)

— Как ты думаешь, у него буду плавники?

— Что?

— Учитывая, через что мне пришлось из-за вас пройти, мистер, я не удивлюсь, если у вашего сыночка будут жабры, плавники и чешуя и он будет без ума от червячков.

— Ты очень умело скрывала свое недовольство.

Она устроилась у меня на груди и уютно промурлыкала:

— Я страдала каждую минуту. Ах… Каждый раз, когда я поворачиваюсь на спину, мне кажется, что я качаюсь на волнах. Господи, я изучила все созвездия на небе! А вот днем тебе следовало бы разрешить мне надевать темные очки. Знаешь, некоторые женщины считают, что можно использовать наждачную бумагу в качестве косметического средства, а я думаю, что, если заменить ее песком, я стану самой красивой…

— Перестань болтать и спи. Я тебя люблю.

— Слушаюсь, сэр, — ответила жена.

Спустя некоторое время я смог как следует лечь и натянуть на себя оделяло, не опасаясь потревожить ее глубокое и ровное дыхание. Несколько минут я наслаждался созвездием Ориона, а потом незаметно провалился в сон, блаженно улыбаясь и думая о том, что самая длинная дорога иногда оказывается кратчайшей дорогой к дому.