Большая веранда на стороне бухты в доме Джеймисонов была наполовину покрыта крышей и полностью огорожена. Маленький плавательный бассейн, размером примерно восемнадцать футов на шесть, занимал около трети имевшейся площади. Окружающая растительность выглядела роскошно — папоротниковые деревья, жасмин. Большая широколистная монстера дремала в пузатой кедровой кадке, вынашивая свой волокнистый плод. Мебель с широкими ручками была из красного дерева, табуреты представляли собой тубусы из бронзы, а маленькие стеклянные столики выбивались из общего стиля.

Теплым апрельским полднем стеклянные двери, которые отделяли гостиную от веранды, были распахнуты. На краю бассейна лежали яркие, выцветшие от солнца подушки.

Около бассейна стоял длинный стол, покрытый белой скатертью, на котором валялись стопки бумажных тарелок.

Вдоль берега бухты не было стены. Там росли манговые деревья, и некоторые из них были срублены, чтобы открыть великолепный вид на тихие воды и континентальный берег, находившийся на расстоянии мили, усыпанный пастельного цвета блочными домам. К северу от дома была построена стена и небольшая искусственная бухта, в которой яхта Джеймисонов, тридцативосьмифутовый «хакинс», стояла разгоряченная и белоснежная, поблескивая на солнце.

Стереосистема играла спокойную музыку, она доносилась из усилителей, спрятанных в гостиной.

Майк Роденски, голодный как волк, приняв в душ и переодевшись в свободные брюки и спортивную рубашку, так щедро наполнил свою тарелку, что испытывал чувство вины. Он плюхнулся в одно из больших кресел из красного дерева в уютном уголке и начал есть.

Через две минуты круглая загорелая женщина в оранжевых шортах, красной рубашке, соломенных шлепанцах, увешанная позвякивающей бижутерией, подошла к нему, неся с собой наполовину наполненный бокал «Кровавой Мэри».

— Не пытайтесь вставать, мистер Роденски. Меня зовут Мардж Лэйберн. Я соседка. Мы живем на мысу чуть ниже. Мне ужасно жаль, что мы не смогли устроить вечеринку вчера вечером. Я одна из ближайших подруг Мэри. — Она подвинула стул поближе и уселась. У нее была такая манера говорить, словно она задыхается. Он видел раньше такие же темно-коричневые глаза и через мгновение вспомнил где. В клетке для шимпанзе в зоопарке — напряженное и хищное любопытство, полное злобы и лукавства. — Вы не считаете, что эти воскресные встречи — великолепный обычай, мистер Роденски?

— Просто Майк.

— Это ваш первый приезд во Флориду, Майк?

— Первый.

— Пожалуйста, продолжайте кушать. Все выглядит великолепно. Мы здесь живем уже пять лет, почти шесть. Чарли — это мой муж — занимался банковским делом, у него случился сердечный приступ, и он ушел на пенсию, но вы бы этого не сказали, посмотрев на него теперь, хотя ему приходится проявлять некоторую осторожность. Вы в отпуске, Майк? О, извините. Это глупый вопрос. Мэри говорила мне, что вы недавно потеряли жену и они пригласили вас сюда, чтобы вы могли сменить обстановку. Мэри говорила, что вы занимаетесь журналистикой?

— Занимался.

— Вы с Троем познакомились в армии?

В морской пехоте.

— Ну, в любом случае во время войны. Чарли был во флоте в Вашингтоне и занимался чем-то гражданским. Мне кажется, это для вас по-настоящему огромная перемена, Майк, оказаться на Райли-Ки.

— После того, к чему я привык?

— Здесь необычно, вы не думаете? Я называю это последним оплотом достойной жизни, и все же у нас здесь вовсе не официальная обстановка. Я имею в виду то, как мы живем здесь. Это скорее похоже на клуб. Вся северная оконечность мыса: Джеймисоны, и Лэйберны, и Клэйтоны, и Томли, и Карстейрсы, и Тэтчеры. Гас Тэтчер, он просто душка, в самом начале скупил здесь большую часть земли и теперь старается продавать ее только подходящим людям. И «Ки-клуб» расположен так удобно. Мы обычно заканчиваем там наши воскресные вечера.

— Неужели?

— Разве вы там еще не были? Это шаткое старое здание, набитое чучелами рыб, но еда там поистине божественная.

— Все это похоже на жизнь одной большой счастливой семьи.

— Что? Ах да. Совершенно верно, есть некоторые, кто… не слишком охотно участвуют в нашей жизни, но здесь нет людей не нашего круга.

— Этот старый миляга, этот Гас Как-его-там, как по-вашему, он продал бы мне клочок земли?

Вид у нее был испуганный.

— Ну… лучшие участки уже проданы, и земля становится просто ужасно дорогой. Последний проданный участок купила совершенно очаровательная пара по фамилии Краун. Он ушел по сто шестьдесят за фут, от Залива до бухты, так что им пришлось заплатить тридцать две тысячи за свои двести футов, и они скоро собираются начать строиться.

— Мне столько не надо, Мардж. Только чтобы поставить трейлер.

— Трейлер?!

— Теперь их называют мобильными жилищами. Звучит гораздо более шикарно.

— Но вы не сможете этого сделать! Здесь везде жилая зона… Боже мой, вы бы никогда… вы шутите, не правда ли?

— Да. Я поддразниваю вас, Мардж. На самом деле я набит битком.

— Что?

— Набит битком. Деньгами по самое некуда.

— В самом деле?

— То, что называется «нувориш». Я неограненный алмаз. Золотое сердце. Я без ума от собак и ребятишек. Я буду ценным приобретением для Ки.

Она почувствовала себя очень неуверенно.

— Вы в самом деле подумываете поселиться здесь?

— Я просто смотрю по сторонам, детка. Скажем так. Разумеется, если я перееду жить в подобное место, я сменю фамилию на Роденс.

— Вы грубите мне?

— Я не хочу вас обидеть. Я думаю, вы могли бы дать мне пару советов: что здесь есть хорошего, чем можно заняться. Или этот ваш Чарли мог бы. Деньги должны работать, знаете ли.

— Вы… продали вашу газету?

— А я никогда ею и не владел. Это было так, Мардж. Мой старик был настоящий жлоб. У него был магазинчик листового металла в Буффало, штат Нью-Йорк. Он был такой тупой, грубый и невежественный, что люди терпеть его не могли. И я не мог. Я ни разу не видел его с тех пор, как мне стукнуло шестнадцать. Но у него было хобби. Он покупал понемногу акции и складывал их. Я понятия об этом не имел. До тех пор, пока он не помер. Сумасшедшие акции вроде «Полароида». И «Электрик боут», и «Рейнольдс металс». И так интересно все совпало. В прошлом октябре моей жене ставят диагноз «рак», одна из скоротечных и безнадежных форм. К концу ноября деньги у меня совершенно кончаются. В середине декабря юристы из Буффало разыскивают меня, чтобы сообщить о похоронах старика, и неожиданно выясняется, что я стою несколько сот тысяч баксов. Я мог бы забрать их сразу же, но получил только через две недели после смерти жены. Теперь мои ребятишки учатся в «Мелфорде» в Вермонте и я битком набит деньгами, детка.

Она уставилась на него. Он заметил, что ее рука легонько трясется, когда она подносит бокал к губам.

Она встала и сказала:

— Надеюсь, вы очень приятно проведете здесь время, мистер Роденски.

— Спасибо, миссис Лэйберн.

Она сделала несколько шагов, но потом снова повернулась с небольшим светским смешком и особенным злобным блеском в глазах.

— Вам стоит быть поосторожнее, если вы собираетесь вложить часть своего огромного богатства в проект Троя. Мой Чарли сказал бы вам то же самое.

Она ушла. Роденски подцепил вилкой последний кусок огурца и резко заговорил сам с собой. Спокойно, мальчик. Ты слишком слаб, чтобы сражаться. Даже с таким противником, как эта…

Он сменил объект изучения, сфокусировав свое особое внимание на паре у бассейна — мужчина, сухой и загорелый, как труп, слишком долго пролежавший на солнце, угловато сидел на подушке возле бассейна и вел тихую беседу с округлой блондинкой в розовом купальнике, которая лежала в шезлонге, подставляя лицо солнцу. Майк скоро понял, что они ругаются между собой: злобно, едва слышно, с длинными паузами между гадостями, которые они говорят друг другу. Он не менял выражения лица и едва шевелил губами, обращаясь к ней. Когда она отвечала, ее лицо преображалось. Она была хорошенькой, ее слегка портили слишком маленький рот и поросячий носик. Она выглядела избалованной, капризной, скучающей и язвительной, когда отвечала ему. Все это уходило, когда она снова подставляла лицо лучам солнца.

Муж с женой, решил он. И он на двадцать лет старше, и жена, вероятно, вторая, и ему так понравились эти груди, что он не подумал, что они будут делать, вылезая из постели. Видимо, теперь она начинает понемногу погуливать, а он ничего не может доказать, но чертовски много подозревает. Ей было двадцать пять, когда она вышла замуж, а теперь ей тридцать — на пять лет старше и на пятнадцать фунтов тяжелее, — и она боится, что он собирается жить вечно.

Последний оплот достойной жизни. И не слишком чопорной.

Он подошел к бару, нашел джин, смешал «Коллинз» и налил себе крепкий напиток в высокий бокал.

Когда он стал отходить от бара, за руку его поймал Трой:

— Кто тут портит вечеринку?

Майк обернулся и посмотрел снизу вверх на более высокого мужчину. Трой за пять лет сильно отяжелел. Светлые волосы поредели, в них появилась проседь. Под глазами были темные мешки.

— У меня глаза слипаются. Не удерживай меня. По мне здесь вряд ли будут скучать.

Трой начал сооружать себе напиток.

— Мне нужно было смыться, когда ты ушел. Как у тебя дела?

— Ничего себе. Я только что наелся как свинья.

— Мэри говорит, ты с утра плавал.

— Ты знаешь, как это принято у нас, спортсменов. Что, к черту, означает это «Д»?

— Что? А, «Д». Это «Декстер».

— Декстер Трой Джеймисон. Ну и ну!

— Классно смотрится на голубом почтовом ящике, правда?

— Богато. Я буду называть тебя Декс, словно я твой друг.

— Попытайся. Но только разок.

Они взяли бокалы и сели на скамью у дальнего края бассейна.

— Обычная воскресная рутина, — сказал Трой. — Если я быстро приду в себя, может, на яхте покатаемся, но, скорее всего, не получится. На пляже соберется компания. Будет ряд возможностей проиграть деньги. А можно еще поиграть в теннис у Лэйбернов или в «Ки-клубе». Или просто выпить.

— Я не буду играть в теннис у Лэйбернов.

— Нет?

— Мардж Лэйберн попыталась обработать меня. Но она не привыкла к контрударам.

— Все тот же старый Майк. Все так же воюешь с фальшью. Удивляюсь, что ты вообще с ней сцепился.

— И я удивляюсь. Это было так просто. Никакого вызова.

— Через некоторое время я посмотрю, смогу ли я доплыть аж до Залива.

— Слушай, а ты привык к контрударам, старина Трой?

— Я что, очень изменился?

— Откуда я знаю?

— Что ты имеешь в виду, Майк?

— Позволь мне объяснить. Я приехал сюда в понедельник. У тебя отличный дом. И позволь мне добавить, великолепная жена. Мне нравится Мэри. Но ты относишься ко мне вежливо, любезно, но холодно, мой мальчик. Я мог бы оказаться кем-то, кого ты встретил в клубной машине и пригласил сюда, в этот «последний оплот достойной жизни». Мы познакомились семнадцать лет назад, Трой. Помнишь меня? Господи, мне нужны объятия и поцелуи, и мне не нравится, что ты держишься настороже.

— Настороже?

— Ты производишь именно такое впечатление. Провалиться мне на этом месте, если это не так. Ты что, так уж гордишься собой из-за всего этого? Это именно то, чего ты хотел, не так ли? И ты пробовал добиться этого сначала одним способом, да только у тебя не вышло, и тогда ты женился второй раз. Хорошо. Я ничего не имеют против того, что ты получил свое.

— Приятно слышать. Я так нуждался в твоем одобрении.

— Разозлись. По крайней мере, для разнообразия.

— Прошло пять лет. Люди меняются.

— Не так сильно.

— Думаю, у меня слишком много проблем.

— И они меня не касаются?

— Расслабься, Майк. Ты сюда приехал, чтобы расслабиться. Впитывай солнце. Посмейся. Напейся. Но отвяжись от меня.

— У тебя пошаливают нервы, Трой. Еще хуже, чем у меня.

— Нет такого закона, по которому ты должен знать все обо всех.

— У меня такая привычка. Я, например, выяснил, что этот твой большой проект «Хорсшу-Пасс истейтс» — тухлое дело.

Трой уставился на него в изумлении.

— Кто это говорит?

— Никто не говорит. Я выстрелил наугад. Но ты только подтвердил это, мальчик.

— Может быть, недели вполне достаточно? Может быть, это как раз столько, сколько тебе надо, чтобы отдохнуть.

— Спасибо, я еще немножко здесь поболтаюсь.

— Черт побери, Майк!

— Оставим это. Когда выйдешь из своего отстраненного состояния и поймешь, что у меня могут возникнуть некоторые идеи — может быть, даже удачные идеи — по поводу того, что гложет тебя, найди меня. Я, скорее всего, буду на пляже. Оставим пока это. Расскажи мне лучше о парочке на той стороне.

Трой злобно глядел на него несколько секунд, потом пожал плечами:

— Это Клэйтоны, Рекс и Трэйси.

— Исключительно любящая пара.

— Он любит ее, а она — любого, кто попадется. Пойду выпью аспирин.

В течение следующего часа Майк имел несколько скучных бесед с несколькими скучными людьми. Когда он освободился, он налил себе третий бокал и отнес его в свою приятную гостевую комнату. Он растянулся на кровати и стал думать о Трое. Дружба была одной из величайших ценностей. И он подозревал, что она сейчас под угрозой, если Трой не перестанет вести себя так отстраненно. С Троем это будет не просто какая-то потерянная дружба — когда встречаешься вновь с человеком, преисполненный больших надежд, и понимаешь, что вы стали чужими людьми. Либо вы росли в разных направлениях, либо один стоял на месте, а другой развивался. Здесь все серьезно.

Он был достаточно циничен, чтобы понимать, что Трой никогда полностью не простит ему ту нью-йоркскую историю. Никто никогда не прощает жгучей обиды, которую мы испытываем к человеку, если он видел нас в безнадежном, беспомощном, наихудшем состоянии.

Майк вспомнил, как это было в Нью-Йорке. Хотя эту историю следовало рассматривать в исторической перспективе, потому что это была только часть множества событий, случившихся гораздо раньше.

После войны Майк пытался продолжать делать свою колонку. Это приносило хорошие деньги. Но множество обстоятельств сложились не так. Синдикат был маленький и не мог себе позволить вкладываться в продвижение Майка Роденски, чтобы обеспечить ему успех в мирное время. Заказы начали редеть. Несколько лучших его военных очерков были опубликованы в книге, но книга не расходилась так хорошо, чтобы обеспечить прорыв. И тогда эти его колонки сильно подешевели.

К середине 1946 года Майк, Пуговичка, Мики и Томми переехали в старый, арендованный ими дом в Уэст-Хадсоне. Майк начал работать за минимальную зарплату члена Гильдии журналистов в древней, почтенной и несколько самовлюбленной газете «Лидер», освещая дела городского совета, суда графства и полиции, делая плановые воскресные очерки и три раза в неделю публикуя колонки на чисто местные темы. Он был счастлив, как блоха на большой лохматой собаке.

Через три месяца совершенно случайно он услышал о хорошей вакансии в крупнейшем местном рекламном агентстве и по наитию написал Трою в Рочестер, потом порвал письмо и позвонил ему. Для Троя звонок пришелся как нельзя кстати. Трой уже начинал уставать от указаний весьма молодого и весьма глупого человека, который по печальной случайности был единственным сыном старшего партнера рочестерского агентства. И он был сыт по горло рочестерскими родственниками беременной Бониты. Две недели спустя Трой и Бонита обустроились в приятной квартире, которую Пуговичка подыскала для них. Первая девочка, Лиция, родилась в рождественский день 1946 года, а второй ребенок Джеймисонов, Синди, — первого января 1948 года.

Майк вспоминал эти годы как самые лучшие. Пуговичка и Банни великолепно поладили между собой. Они обе были миниатюрные, разговорчивые, восторженные. Банни была жгучей брюнеткой, а Пуговичка — блондинкой. Они много времени проводили вчетвером. И веселились. Но для Троя развлечения в те годы казались второстепенным делом. У него было много амбиций и напора, вкуса и таланта. Майк вспоминал, как Трой однажды сказал: «Мне нужно больше, чем моя доля».

В том, что произошло потом, была некая неизбежность. Так же как неизбежность была в том, что его работа в определенный момент привлекла внимание одного из больших нью-йоркских агентств. Обе жены плакали, когда Джеймисоны переехали в Нью-Йорк, навстречу золотому будущему Троя.

Майк хорошо помнил любопытный эпизод, произошедший примерно через неделю после отъезда Троя, Банни, Лиции и младенца. Он был на кухне и разговаривал с Пуговичкой. И он сказал небрежно, может быть, с легким оттенком зависти:

— Вот ты здесь застряла с газетным писакой, а Банни скоро будет вести красивую жизнь.

Без всякого предупреждения и только наполовину шутливо Пуговичка так ткнула его под ребра, что у него заслезились глаза и он испытал шок.

— Никогда не говори таких вещей! Ты стоишь… пятидесяти Троев Джеймисонов!

— Эй! Я думал, этот парень тебе нравится.

— Думаю, он мне нравится. Но он слабак.

— Слабак? Трой? Я не понимаю…

— Он слишком напорист, милый. Он прет напролом. Но на самом деле сам не знает, чего он хочет. И когда он получит то, за чем сейчас гонится, то поймет, что все это не так важно, как ему казалось. Что тогда произойдет? Он развалится на части. Банни будет больно, и, может быть, тебе тоже будет больно, если я позволю, чтобы тебя втянули в это.

— Но он…

Она ласково прижалась к Майку:

— Эй, я здорово тебя треснула. Остался синяк?

— Я устрою тебе раунд в «Гардене» с Шугар-Рэем.

— Я люблю тебя, Майк, но не заставляй меня выслушивать весь этот вздор про красивую жизнь. Это у нас с тобой красивая жизнь, милый. Я не могу себе представить, что я могла быть женой кого-то другого.

Он решил тогда, что жена ошибается насчет Троя. Но через несколько лет, в 1953-м, когда ему было тридцать четыре, этот умный, многообещающий, энергичный и демонстративно отважный молодой человек, Трой Джеймисон, получавший тридцать пять тысяч долларов в год в агентстве «Келфер, Соренсен и Райан», владелец нескольких домов в Ларчмонте и целого кармана кредитных карточек, рассыпался на куски на глазах у всех.

Банни позвонила Пуговичке по междугороднему телефону, невнятно что-то бормоча сквозь слезы, и попросила о помощи. И Майк взял отпуск — к этому времени он был помощником исполнительного редактора. Это повышение он получил как раз тогда, когда стал с тоской подумывать о войне в Корее. Они оставили мальчиков у близких друзей.