Итак, я привез Макарана из Харперсберга, воссоединил его с любящей сестрой и понаблюдал, как он пинает нашу собаку.

Мэг отвела Дуайта в приготовленную для него комнату. Когда мы купили этот дом, в нем было две спальни. Ночами и выходными днями я переделывал боковое крыльцо в еще одну спальню, поэтому Бобби и Джуди получили по своей комнате. В течение трех лет комната Дуайта принадлежала Бобби, которого не слишком радовало возвращение к Джуди, пусть даже временное. Он украсил свой маленький мирок так, как казалось уместным восьмилетнему мальчику, и считал унизительным пребывание среди кукол шестилетней сестры.

Стоя в дверях, я смотрел, как Мэг показывает Макарану все, что она для него приготовила. Мэг упаковала его вещи пять лет назад и недавно все привела в порядок: выглаженные костюмы, куртки и джинсы повесила в шкаф поверх ряда начищенных до блеска туфель и аккуратно разложила по ящикам комода рубашки, носки, нижнее белье и свитеры. Она даже поставила спортивные призы Дуайта на полку, где Бобби держал модели гоночных машин, заново отполировав кубки и значки.

Дуайт окинул все это быстрым равнодушным взглядом, сел на кровать и заметил:

— Приятно выглядит, сестренка.

— Я старалась изо всех сил, — удрученно отозвалась она.

Протянув руку к радио Бобби, он нашел какую-то дешевую имитацию диксиленда и включил звук на полную мощность. Мэг подошла к бюро, вынула банковскую книжку, села рядом с братом и начала громко объяснять ему все цифры, стараясь перекричать музыку.

— Это осталось на счете после выплаты гонорара адвокату, дорогой. А это я выручила за машину. На прошлой неделе я попросила вписать проценты — таким образом, это все твои деньги.

— И как я их получу?

— Что? О, мы пойдем в банк и выпишем для тебя карточку, чтобы ты мог брать деньги в любое время, когда они тебе понадобятся.

— А ты можешь получить их сейчас?

— Конечно.

— Тогда мне не нужна карточка. Просто забери деньги.

— Но зачем тебе столько наличных?

Дуайт выключил радио:

— Забери деньги, Мэг, и отдай их мне. Так будет проще.

Я не стал дожидаться ее ответа и вышел посмотреть на Лулу. Я знал, где она прячется, присел на корточки и заглянул под гараж. Лулу забилась подальше, уткнув морду в лапы и с укором смотря на меня. Я объяснил ей, почему она лучшая в мире собака, но это не подействовало. Если в моем присутствии с ней обошлись самым ужасным образом, значит, я в этом участвовал, и никакая лесть не смягчит ее разбитое сердце.

Я вернулся в кухню. Там была только Мэг, склонившаяся над духовкой.

— Что мне больше всего нравится, — сказал я, — это необычайное дружелюбие твоего братца.

Она выпрямилась и сверкнула на меня глазами, похожими на зеленые льдинки:

— Если бы он провел пять лет плейбоем на курортах, то был бы куда дружелюбнее, можешь не сомневаться. Никто из нас не ожидал, что это пройдет легко. Так что не будем еще больше осложнять ситуацию.

Я подошел к Мэг и обнял ее. Услышав звук душа, я понял, что Дуайт избавляется от тюремного зловония.

— Не будем из-за него ссориться, — сказал я, отпуская Мэг.

Она вздохнула и посмотрела на меня полными слез глазами:

— Что они с ним сделали? Почему он так изменился? Что в этом хорошего? Какова вообще цель тюрьмы?

— Наказание. Устрашение других. Исправление. Но главным образом, по-моему, официальная организованная месть. Тех, кого не могут сломать тюремщики, доламывают другие заключенные. Когда-нибудь, если человека признают виновным, к его голове прикрепят какое-нибудь приспособление, оно загудит и полностью прочистит ему мозги, оставив в них столько, сколько там было, когда он появился на свет. Потом оно загудит снова и наделит его новым ассортиментом привычек, способностей, воспоминаний и желаний, возможно, скопированное у какого-нибудь образцового гражданина. Но это будет очень нескоро. А пока что преступников сажают в тюрьму и выпускают на свободу совсем озверевшими. Но это меня не касается, и я не люблю об этом думать, так как моя работа начинает казаться не такой уж полезной, как я надеялся.

— Дуайт говорил что-нибудь о своих планах?

— Ничего конкретного. Он считает, что Брук-Сити скверно с ним обошелся.

— И он прав, не так ли?

— И да и нет. Да — в том смысле, что к нему отнеслись пристрастно; нет — в том, что беспристрастное правосудие настолько редко, что он не имел никаких оснований на него рассчитывать. Если Дуайт попытается качнуть весы в другую сторону, вернуть то, чего, как он считает, его несправедливо лишили, он скоро обнаружит, что играет краплеными картами.

Звук душа прекратился. Мэг начала подавать еду на стол. Я вышел и сел на ступеньки заднего крыльца. Если с Дуайтом обошлись несправедливо, то это была та же самая несправедливость, к которой я давно пытаюсь привыкнуть и которая встречается по всей стране. Пороки коренятся в самой структуре нашей юридической системы, и куда лучшие умы, чем мой, отчаялись от них избавиться.

Как правило, прокурором является молодой юрист. Возможно, у него есть политические амбиции, а может быть, он просто старается произвести благоприятное впечатление, которое поможет ему, когда он займется частной практикой. В обоих случаях его будущий успех зависит от доброй воли людей, именующих себя опорой общества, — людей, которые владеют магазинами, фабриками, банками и тому подобным.

Полиция производит арест, предъявляет обвинение, завершает расследование и передает дело прокурору. Прокуратура — учреждение обычно с низким жалованьем и весьма ограниченным бюджетом. В каждом конкретном случае прокурор должен решить, сколько времени и усилий стоит вложить в обвинение. Предположим, преступление совершено другом, родственником или ценным работником местного бизнесмена. Обвинитель знает, что ему будет противостоять опытный защитник. Нужно ли вкладывать в это дело максимум усердия, времени, энергии и денег? Зачем ему тщательно проверять всех присяжных с целью добиться состава жюри, которое вынесет вердикт о виновности, если судья и без того достаточно суров? Прокурор может для очистки совести ограничиться рутинной подготовкой, а потом добиваться осуждения обвиняемого со всеми внешними признаками рвения. Он может протестовать против самых веских доводов защиты. Но если во время перекрестного допроса свидетеля защиты прокурор поймет, что может поймать его в западню, но не сделает этого, кто обвинит его, что он сознательно изменил направление допроса? А возможно, и весь ход процесса? Или, понимая, что осуждение неизбежно, введет незаметно какой-нибудь элемент, который при апелляции может привести к отмене приговора?

Однако, когда обвиняемый совершил преступление против людей, способных положительно влиять на будущее прокурора, зрители, хотя им кажется, будто они присутствуют на таком же спектакле, что и прежде, видят работу не менее тщательную, чем сборка баллистической ракеты. Они видят, как неуверенность защиты разбивается вдребезги о великую убежденность обвинения в присутствии неумолимого судьи и самого безжалостного состава присяжных, какой только мог подобрать прокурор. И он предстает перед публикой не пропускающим ни единого слабого места в аргументах защитника и в то же время избегающим любых процессуальных ошибок.

Такое происходит если не в каждом городе, то в большинстве. Предположим, вы прокурор и не получаете из государственных фондов достаточно денег на тщательную подготовку каждого дела. Как же вы будете расходовать и экономить эти скудные средства? Эта проблема распространяется и на полицейское расследование. Если у вас не хватает времени и людей для изучения всех материалов, на каких именно вы сосредоточитесь? Там, где профессиональный прокурор назначен на длительный срок, проблема уменьшается. Но если на его месте такое редкое животное, как страстный защитник угнетенных, заклятый враг привилегий, та же проблема возникает вновь, хотя и по другим причинам.

В итоге правосудие зависит от того, кто вы такой, а не что вы сделали.

Дуайт Макаран убил единственную дочь самого влиятельного человека в Брук-Сити. Требование о переносе слушания дела в другой округ было подано слишком поздно и отклонено.

Если бы он убил таким же образом и по таким же причинам девушку вроде той, которую его отец нашел на Дивижн-стрит, дело могло даже не дойти до суда.

После первого сезона в профессиональной футбольной команде Макаран в середине января прибыл в Брук-Сити с намерением установить деловые связи, которые помогут ему продержаться в межсезонье и остаться на плаву, если он вылетит из команды. Он давал интервью и делал прогнозы местным спортивным репортерам, а также начал продавать страховые полисы для агентства «Атлас», так как старый Роб Браун стал слишком слаб для того, чтобы самому искать клиентов. Проработав там две недели и осуществив всего одну продажу, Дуайт решил, что это ему не подходит. Позднее Роб говорил, что эта авантюра обошлась ему долларов в триста.

Некоторое время Макаран торговал спорттоварами. Неделю он провел за столиком портье в отеле «Кристофер», но был уволен за пьянство. Уличные регулировщики устали делать ему предупреждения за неосторожную езду по городу в его голубом автомобиле с откидным верхом и стали присылать ему повестки. К тому времени он уже начал шляться в сомнительной компании.

Я знал, что Дуайт бывает в притонах на Дивижн-стрит, но не понимал, что это означает, пока Лэрри Бринт не позвал меня в свой кабинет и не сообщил, закрыв дверь:

— Питерс получает сведения от одного информатора и вышел на что-то, связанное с твоим шурином. Джефф Кермер платит ему дважды в неделю.

Должно быть, я выглядел шокированным.

— За что?

— Стукач Элфа утверждает, что Джефф использует его для расправ с непослушными. Этой зимой люди немного распоясались, так как Джеффу не хватало рук, и Макаран помогает призвать их к порядку.

Я вспомнил недавно угодившего в больницу владельца «Медного кольца» на углу Дивижн-стрит и Третьей улицы. Он поступил туда с переломанными запястьями, вывихнутым плечом, несколькими внутренними кровоизлияниями и историей о том, будто упал с лестницы своего погреба. Мы расспрашивали его в больнице, не сомневаясь, что напрасно тратим время.

— Дейви Морисса? — спросил я.

— Говорят, что его отделал Макаран и что Кермер был доволен работой.

— Мне это не нравится.

— Я поговорю с Джеффом, а ты сделай внушение своему герою.

Но от Дуайта я ничего не добился. Он изображал оскорбленную невинность. Якобы Джефф Кермер — просто его друг и Дуайт торчал в его заведении, «Воскресном отдыхе», только потому, что Джефф делал для него скидку в баре, считая, будто он привлекает клиентов. Честное слово, никто ему не платит. У него намечается кое-какое дело, но неизвестно, выгорит ли оно. Двое друзей одолжили ему деньги. Мне следует знать, что парень из профессиональной лиги не может связываться с людьми, которых несколько раз арестовывали за азартные игры в неположенных местах. Его бы немедленно вышвырнули из лиги. А вот пользоваться скидкой в баре не значит на кого-то работать.

Я говорил с ним в его квартире на Бруквее в одиннадцать утра. Так как было очевидно, что наша беседа ни к чему не приведет, Милдред Хейнамен вышла из ванной, облаченная в большое желтое полотенце на манер малайского саронга, и весьма неумело изобразила удивление. Это была худая темноволосая девица, беспорядочная, как мартовский ветер, чью красоту портил рот, слишком дряблый и подвижный. Она произносила каждое слово так, будто разговаривала с умеющими читать по губам.

Я стоял возле двери. Дуайт сидел за столом в халате с газетой в руке, потягивая кофе и явно нуждаясь в бритье.

— Позвольте представить вам детектива-сержанта Хиллиера, мисс Хейнамен, — с иронической учтивостью сказал он.

— Мы уже знакомы, верно? — отозвалась Милдред, активно работая губами. — Встречаемся время от времени. Дуайти, милый, ты должен заставить их сделать что-нибудь с горячей водой. Куда я дела мои сигареты? Ага, вот они.

Мы действительно были знакомы. Людей часто удивляет, что брат и сестра бывают абсолютно не похожими друг на друга. Пол-младший, который был всего на четыре года старше сестры, казалось, родился пятидесятилетним, всегда отличаясь ужасающей серьезностью, правильностью и благонадежностью. Их мать умерла, когда Полу-младшему было четырнадцать. Милдред выгоняли из всех школ, куда ее отдавали, в том числе из швейцарской. В восемнадцать лет она начала получать доход с трастового капитала, оставленного ей щедрой бабушкой. Милдред жила, как матрос, временно отпущенный на берег, которому кажется, будто в мире никогда не будет достаточно постелей и бутылок, никакая машина не может ездить достаточно быстро и никакая вечеринка — длиться достаточно долго. Она отправлялась в дальние поездки, повинуясь импульсу, а ее возвращения в Брук-Сити были столь же непредсказуемыми. Ее пребывание в городе всегда становилось для нас проблемой. Милдред было двадцать два года. Разумеется, отцовская газета молчала о ее похождениях. Она настолько привыкла к тому, что мы вытаскивали ее из всех неприятностей, что начала искренне верить, что полиция находится на жалованье у ее отца.

Я участвовал в одном из самых пикантных эпизодов, когда пребывал еще в самом низшем ранге детектива. Состоятельная пара по фамилии Уокер весной отправилась в Европу. Их сын привез на пасхальные каникулы двух приятелей из колледжа в стоящий пустым дом в районе Хиллвью, неподалеку от жилища Хейнаменов. Как нам удалось выяснить, трое мальчишек засели в доме вместе с Милдред и изрядным количеством выпивки. Вечеринка продолжалась пять дней и ночей, покуда один из приятелей юного Уокера внезапно не умер. Мы прибыли туда через десять минут после звонка перепуганного Уокера. Парень был слишком пьян, чтобы его расспрашивать. Другого мальчишку мы нашли храпящим в постели. Они умудрились превратить дом в свинарник. Голая Милдред Хейнамен лежала без сознания в розовой ванне. К счастью, пробка была дефектной и вода вытекла, иначе она бы просто утонула. На фоне розового фарфора ее тело выглядело серым, безжизненным и столь же привлекательным, как труп в концентрационном лагере.

Мертвый парень оказался жертвой техники. Ему не понравилось качество изображения на телеэкране, поэтому он снял заднюю стенку телевизора и, не выключив его, начал ковыряться внутри. Удар током отбросил его на восемь футов. Его лицо было краснее, чем при любом загаре, но нам пришлось произвести бесполезную, хотя и обязательную процедуру попытки реанимации.

Я собирался предъявить все возможные законные обвинения, но, когда стало ясно, что мои действия будет трудно контролировать, меня отстранили от дела. Слуги Хейнамена привели дом Уокеров в безупречный порядок. Милдред быстро спровадили в санаторий. Кто-то как следует натаскал юного Уокера и его беспутного приятеля. К тому времени, когда прибыли родители погибшего парня, дело выглядело трагической случайностью: трое друзей сидели за пивом, Ронни вызвался починить телевизор, но по ошибке вытащил из розетки шнур торшера. Вердикт коронера — смерть в результате несчастного случая.

Лэрри Бринт прочитал мне лекцию:

— Тебе платят за то, чтобы ты был копом, Хиллиер, а не моралистом и реформатором. Ты проводишь в жизнь не христианскую этику, а законы. Это был несчастный случай. Какой смысл предъявлять кому-то моральные обвинения? Какая была бы польза, если бы мы доказали, что юный Уокер, бог знает почему, ждал двадцать минут, прежде чем позвонить в полицию? Кому бы стало легче, если бы мы сообщили родителям парня, как он провел последние пять дней жизни? Тебя тошнит от этой истории, и меня тоже. О’кей, в противном случае мы были бы скверными копами и еще более скверными людьми. Но не позволяй этому чувству мешать работе, за которую тебе платят. Изменять мир — не наша задача. От нас требуется только сделать Брук-Сити относительно безопасным местом для проживания и обеспечить его обитателям защиту на полтора бакса за каждый бакс, которым они нас финансируют. Ты не судья, не присяжный и не прокурор.

Я вспоминал его слова, глядя на Милдред в желтом полотенце. Она закурила сигарету, а когда Дуайт лениво протянул руку, дала ему другую и зажгла ее. Оба смотрели на меня, и я внезапно осознал, насколько они похожи. Их связь казалась неизбежной. Конечно, она долго не продлится — в той жизни, какую они ведут, ничто не продолжается слишком долго. Но какое-то короткое время им было суждено провести вместе.

— Сержант пришел сказать, чтобы я прекратил работать на Джеффа. Он вбил себе в голову эту нелепую идею.

— Джефф просто лапочка, — отозвалась Милдред. — Он такой забавный. Мы действительно там тусуемся, сержант, но это не значит, что мы на него работаем. В прошлом году я шутки ради пыталась уговорить Джеффа поместить меня в список телефонов его девушек, просто чтобы посмотреть, как это выглядит, но он и слышать не пожелал — испугался папы.

— Мы не хотим отрывать тебя от работы, Фенн, — многозначительно сказал Дуайт.

Идя к лифту, я слышал их смех.

Позже я узнал, что Лэрри ничего не добился от Джеффа Кермера. Джефф лишь подтвердил сказанное Дуайтом. Мы терпели существование Дивижн-стрит. Мы нуждались в Джеффе Кермере и использовали его, а он нуждался в нас и, соответственно, нас использовал. Это прагматичные отношения, которые ужаснули бы борцов за реформы, если бы они о них знали. Но в результате наш уровень почти всех категорий крупных и мелких преступлений значительно ниже среднего общенационального уровня по статистике ФБР. В соседних городах он куда выше, несмотря на более солидный полицейский бюджет.

Это разделение власти и влияния, а не сговор. По неписаному соглашению Кермер ограничивает свою деятельность районом Дивижн-стрит и может практически безнаказанно управлять девушками по вызову, местным профсоюзным рэкетом, дансингами и игорным бизнесом. В благодарность он избавляет весь город от организованной наркоторговли, порнографии, вооруженных ограблений, взломов сейфов и угонов машин. Мы внедряем в его организацию две группы осведомителей — тех, о которых он знает, и тех, о которых не знает. Конечно, мы не можем рассчитывать, что Джефф предотвратит все спонтанные любительские преступления, но надеемся, что он не допустит в город профессионалов. Если с их стороны возникнут какие-нибудь попытки и он не сможет им воспрепятствовать, нас об этом уведомят. Если кто-то в сфере его влияния станет слишком алчным, нас известят, что Джефф не возражает против рейда и арестов, которые удовлетворят реформистские элементы. В контролируемом городе не место пришлым громилам. В благодарность за то, что они не переносят свою деятельность в Брук-Сити, мы согласились отказаться от системы брать всех посторонних на подозрение.

При этом полицейский департамент не связан ни с каким подкупом. Кермер получает финансирование, необходимое для сохранения статус-кво, но никто из его сборщиков дани не посещает Лэрри Бринта. Джефф слишком умен, чтобы пытаться подкупить полицию. Если в контролируемом городе полиция продажна, это нарушает баланс сил, и город постепенно становится настолько широко открытым, что вездесущие реформисты обретают достаточно сил, чтобы его возглавить. В том случае, когда какой-нибудь коп оказывается настолько глупым, чтобы принять взятку, Кермер сообщает об этом шефу Бринту, и копа отстраняют от дел. В итоге коррупция помогает полиции оставаться неподкупной и высокопрофессиональной, а налогоплательщики видят, что их деньги приносят реальную пользу.

Для Лэрри Бринта это соглашение является разумным компромиссом. Но он знает, что подобное равновесие не может сохранятся вечно, так как оно строится на сугубо личной основе. Люди болеют и умирают, а у тех, кто приходит им на смену, могут быть совсем иные представления. К тому же положение Лэрри было статичным, а Джефф Кермер становился все сильнее. Он уже давно расширял свой бизнес за счет легального предпринимательства, постепенно объединяясь с влиятельной коммерческой группировкой. Эта двойственность интересов удерживала его от попыток скрыть подробности убийства Милдред Хейнамен. Подобно тому, как его нелегальная деятельность зависела от расположения шефа Бринта, законный бизнес мог процветать лишь при поддержке группировки, возглавляемой Полом Хейнаменом.

Убийство произошло спустя шесть недель после того, как я говорил с Макараном и Милдред на квартире Дуайта.

Полицейское расследование выявило следующие факты. Макаран порвал с девушкой, и это привело ее в бешенство. Ее гордость была задета. Милдред много пила, и Дуайт старался не попадаться ей на глаза. В ту субботу она застала его в полночь в одной из комнат «Воскресного отдыха» за игрой в покер. Дуайт велел ей убираться. Они осыпали друг друга бранью. Потом Милдред подошла к бару, вернулась с выпивкой, стала давать игрокам непрошеные советы и внезапно вылила весь стакан Дуайту на голову. Он попытался ее ударить, она увернулась, но так плохо держалась на ногах, что упала, продолжая смеяться над ним. Дуайт взял полотенце, вытер голову и вернулся к столу, не обращая на нее внимания. Тогда Милдред, рассвирепев, бросилась на него сзади, он встал, прижал ее левой рукой к стене возле двери, а правой стал изо всех сил бить по лицу, пока она не перестала сопротивляться. Избиение могло бы продолжаться и дальше, если бы другие игроки его не оттащили. Милдред рухнула на пол в полуобмороке, а компания продолжила игру. Минут через пять она встала и вышла, не сказав ни слова. Люди в баре заметили, что ее лицо распухло и посинело. Милдред вышла из «Воскресного отдыха» примерно без десяти час. Служанка слышала, как ее автомобиль подъехал к дому около половины второго, хотя поездка должна была занять не более пятнадцати минут. Почти весь следующий день Милдред провела в постели, жалуясь на головную боль, тошноту и затуманенное зрение. Один раз она попыталась встать, но у нее закружилась голова, и ей пришлось лечь снова. Когда в понедельник в полдень служанка обнаружила ее мертвой, коронер, используя метод температурной экстраполяции, установил, что смерть наступила приблизительно в три часа ночи. Учитывая лицевые повреждения, было затребовано и получено разрешение на вскрытие. Причиной смерти оказался травматический разрыв кровеносного сосуда левого полушария мозга, сопровождавшийся повышением давления, которое, в свою очередь, вызвало недостаточное поступление крови в глубокие секции мозга, контролирующие дыхательную и сердечную деятельность. В районе кровоизлияния не было обнаружено никаких аномалий или новообразований. Два специалиста-консультанта согласились с мнением коронера, что ушибы на лице указывают на сильные удары, которые могли явиться причиной разрыва сосуда. Три свидетеля избиения были допрошены отдельно. Они охотно дали показания, не содержащие значительных противоречий.

Принцип разумного сомнения — один из важнейших ингредиентов в области юриспруденции. Любой толковый адвокат воспользовался бы тем фактом, что девушка, несомненно, была пьяна. Вскрытие не смогло установить точное время мозговой травмы. Милдред могла упасть до того, как ее избил Макаран, выпасть из машины по дороге домой или подняться среди ночи и свалиться на пол в собственной спальне.

Макарана обвинили в убийстве второй степени. Хейнамен использовал все свое влияние, и молодой прокурор Джон Финч явился на процесс во всеоружии. Уже в середине заседания можно было легко догадаться, чем кончится дело. Защитник попросил перерыв, посоветовался с Финчем и заявил о согласии признания вины, если обвинение будет сведено к непредумышленному убийству. Макарана приговорили к пятилетнему заключению в тюрьме Харперсберг.

Если бы Пол Хейнамен-младший настолько потерял бы над собой контроль, что избил пьяную шлюшку в одном из салунов на Дивижн-стрит, а она вышла бы на своих ногах и умерла лишь спустя сутки, то он едва ли провел бы в камере даже пять дней. В его случае сомнение, которое толкуется в пользу обвиняемого, было бы признано более чем разумным.

Я посетил Дуайта в его камере после приговора, когда он ожидал перевода в Харперсберг.

Он приветствовал меня улыбкой, больше похожей на звериный оскал:

— Грязный коп!

Я прислонился к решетке. Дуайт сидел на койке, стиснув кулаки.

— Ты так говоришь, будто это я тебя засадил.

— Целых пять лет! Все можно было устроить.

— Каким образом?

— Один из ваших патрульных мог заявить, что видел; как она остановила машину на полпути домой, вышла, споткнулась и ударилась головой.

— Еще бы! Мы всегда так делаем для друзей.

— Почему Кермер мне не помог? Двое из тех ребят, которые играли со мной, работают на него. Я говорил Джеффу, что нужно сделать. Они должны были изменить показания на суде и заявить, что Милдред ударилась головой, когда упала на пол, вылив на меня свою выпивку, что она с самого начала вела себя странно, что ее лицо было распухшим, когда она уже вошла, а я просто несколько раз шлепнул ее, чтобы поскорее выпроводить. Неужели это так трудно?

— И он согласился?

— Он подмигнул и сказал, чтобы я не волновался. Но когда его ребята рассказали все как было, я понял, что пропал.

— Возможно, Кермер нуждается в Хейнамене больше, чем в тебе, Дуайт.

— Как бы я хотел, чтобы эта грязная, пьяная, губастая шлюха оказалась сейчас здесь! Я бы так с ней разделался, что все происшедшее показалось бы ей удовольствием. Только подумать, целых пять лет!

— Возможно, только три с половиной, если ты будешь вести себя как следует.

— У меня такое чувство, зятек, что я не буду вести себя как следует. — Он устремил на меня странный взгляд, от которого мне стало не по себе. — Я в долгу у тебя, коп. Я в долгу у Кермера, Хейнамена, этого чертова города и ублюдочной системы, из-за которой мое имя треплют все газеты страны. Но я еще попаду сюда снова. А пока желаю тебе приятно провести пять лет с моей сестрой.

— Не болтай чепуху, как глупый мальчишка.

Дуайт посмотрел на свою ручищу и медленно согнул пальцы:

— Я немного пересолил. Бил ее слишком сильно и слишком долго. Нужно было прекратить, когда она обмякла, но я уже вошел в ритм и не мог остановиться. — Он озадаченно наморщил лоб. — Знаешь, я даже не сердился. Это было как игра в мяч — самое главное поймать ритм. — Его голос стал жалобным и пронзительным. — И самое обидное — из-за такой девки, как Милдред! Она ведь гроша ломаного не стоила. Ей было наплевать на себя. Она даже любила, когда ее колотят при всех. Господи, неужели из-за этого можно потерять пять лет?

— Мэг спрашивает, что она может сделать, — сказал я.

Дуайт снова посмотрел на меня:

— А что она собирается делать? Прислать мне ленч для пикника?

— Ты хочешь ее видеть?

— Нет.

— Тебе нужны сигареты или что-нибудь еще?

Дуайт молча уставился в пол. Я подождал немного и вышел. Он так и не поднял головы. Меня и многих других интересовало, сможет ли он приспособиться к Харперсбергу. Мы думали, что вся крутость Дуайта — чисто мускульный рефлекс, что его быстро превратят в жалкого нытика. В этом мире хороших и плохих парней слишком легко веришь в миф о безвольном злодее. Но наши предположения не оправдались.