Немногим больше чем через неделю после похорон Троя Майк Роденски и Мэри Джеймисон сидели на крыльце Пурди Эльмара, настороженные и внимательные.

Пурди говорил:

— Как я вам сказал, этот Кори Хаас мог бы просто себе спокойненько сидеть и получать отличную прибыль со своей доли в этой корпорации, а вы оба недостаточно сильны, чтобы надавить на него так, чтобы он вымелся оттуда. Я пообещал вам помочь с этой сделкой, а если человек собирается помочь, ведь это естественно, что он должен что-то за это получить. Так что я просто выдавил оттуда Кори.

— Вы сказали, что выкупили его долю, — заметил Майк.

— Я так и сделал.

— Как я понимаю, это… делает нас партнерами, — произнесла Мэри.

Пурди ухмыльнулся, глядя на нее:

— У вас обоих такой вид, будто вы услышали не больно хорошие новости. Я хочу сказать вам пару слов о том, как надо вести дела. Вы небось думаете, что, раз я сунул ногу в дверь, может, я захочу и вас выставить вон. Вот и продолжайте строить догадки. Так легче заставить вас ходить на цыпочках.

— Думаю, выбора у нас просто нет, — засмеялся Майк.

— Ты только что сказал истинную правду. Я здесь, чтобы остаться. Я по-настоящему заинтересован в деле, — ответил Пурди.

— И мой юрист проверит каждый листочек бумаги, — сказал Майк.

— С твоей стороны будет чертовски глупо, если он этого не сделает. Теперь давайте пойдем и посмотрим на моего нового щенка, который появился на свет только вчера. Прехорошенький. Шатается на своих ножках…

— Послушайте, Пурди Эльмар, если Майк потеряет свои деньги…

— А теперь помолчи, Мэри Кэйл. На сегодня мы закончили разговоры о деньгах.

~~~

Через десять месяцев, когда в первом секторе «Хорсшу-Пасс истейтс» все участки были распроданы, второй сектор был выставлен на продажу до завершения окончательных работ по прокладке дорог и благоустройству. Желающих купить землю было полно, что безумно радовало директоров корпорации.

~~~

Через неделю после открытия торгов во втором секторе Майк Роденски получил письмо от сына:

«Мики и я смотрели на эти картинки, которые ты послал нам уже в тысячный раз. И мы ждем не дождемся, когда прилетим к тебе на Пасху. Было бы просто классно побывать во Флориде, но, как написал в письме Мики, одно дело арендовать дом, а другое — быть его хозяином. Ты уверен, что дом будет готов, когда мы приедем? Можно ли будет в нем жить? Мы долго и нудно спорили, какой нас ждет сюрприз. Может быть, сюрприз — яхта? Может быть, сюрприз — парусник? Я знаю, ты все равно не скажешь, потому что ты никогда не говоришь, но все равно спрашиваю. Если это яхта, то будет ли она там к тому времени, когда мы приедем? Все равно тебе следует знать одну вещь про следующее лето, даже если это яхта. Мы все уже обсудили, что ты говорил о хороших временах и всяком таком в твоем письме, и лучше тебе знать, что на следующее лето мы собираемся работать. Это значит, что у нас не будет так уж много времени для парусника, так что, если на Пасху ты уже приготовишь его, нам надо будет хорошенько им попользоваться. Ты говорил, что сделал так, чтобы из дому нам послали все вещи. Но ведь это наше барахло совсем детское, там всякая ерунда. Так что зря ты потратил деньги на пересылку, но мы можем все потом разобрать: что-то отдать, что-то выбросить, что-то оставить. Мы, наверное, можем делать это по ночам, когда слишком темно, чтобы выходить в море на яхте».

~~~

Чуть меньше чем через год после похорон Троя Мэри Джеймисон получила первое за три месяца письмо от Дебби Энн. Оно было отправлено из Лос-Анджелеса. Адрес был тот же, но тон письма — совершенно новый. Это было очень длинное письмо, и Мэри Джеймисон много раз его перечитывала.

«Не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение для кого-то, кроме меня самой, но как-то так получилось, я вся ушла в работу и очень серьезно отношусь к Проекту. Извини, что так долго не писала, но теперь, когда у меня все в известном смысле устоялось, я решила написать. После того как я до смерти надоела Скоттам в Кармеле и потом довела до отчаяния Нэнси Энн в Ла-Джолле, я разыскала Джун Тредуэй в Лос-Анджелесе. Не думаю, что ты с ней знакома. Я настоящий профессионал, что касается того, чтобы приехать погостить к кому-нибудь и остаться практически навечно. Я нашла ее через ее родителей. Она была замужем, но неудачно, и она снимает с подругой квартиру, которая достаточно просторна, чтобы вместить еще одного человека. Но они обе работают, так что у меня были совершенно пустые дни, и можно на самом деле чертовски заскучать, когда целыми днями только и делаешь, что ходишь по магазинам, на пляж, смотришь кино и встречаешься с нудным мужчинами, которых здесь, похоже, полно. Джун работает в социальном отделе города и графства Лос-Анджелес. Много работает. Я думала, что социальные работники — это забавно, что это пустое. Но Джун рассказала мне такие странные вещи, что мне стало интересно. Я понимаю, что, если начну рассказывать тебе всю историю от начала до конца, это письмо никогда не кончится. Вот тебе картинка на сегодняшний день. Я работаю. Как тебе это? Я поступила работать стажером, и пока не могу самостоятельно разбираться в делах, и зарплата у меня жалкая. По вечерам я занимаюсь на курсах и проезжаю устрашающее количество миль на „ягуаре“, который купила, покидая Флориду. У меня едва хватает времени поесть и поспать, и я не была в парикмахерской целую вечность, но мне все это нравится, и я все время гадаю, когда все это мне осточертеет и я снова стану всегдашней бездельницей.

Я встречаюсь с парнем по имени Джордж Пикнер, который старше меня ровно на один день — факт, на который он ссылается при первой же возможности. Он выпускник университета, работает над докторской диссертацией по социологии и преподает на кафедре. Мой преподаватель. Там мы и познакомились. Но все равно он такой славный парень, что я в конце концов попыталась отвадить его. Я рассказала всю мрачную историю Деборы Энн. Бедняжка провел очень бурный вечер, но успокоился, убедив себя в том, что я — Новая Женщина. Мне он этого не доказал. Я сказала ему, чтобы он держал себя в руках, потому что все это — один из моих временных припадков, который, вне всякого сомнения, внезапно закончится, когда этого меньше всего ожидаешь.

Вырезка из газеты о том, что Роба Рэйнса лишили права практиковать, подействовала на меня неожиданно подавляюще. Могу себе представить, насколько тяжело ему и Ди. Передай Майку от меня привет…»

~~~

Через полтора года после смерти Троя Джеймисона мистер Майк Роденски, президент корпорации «Хорсшу-Пасс истейтс», накануне отъезда в свадебное путешествие сделал заявление, что он уходит из земельного бизнеса, покупает долю в газете «Джорнал-Рекорд» Равенны и после возвращения собирается принять активное участие в работе издания.

Две недели спустя Майк и его жена в счастливом, ленивом оцепенении жарились на средиземноморском солнышке, на частном пляже отеля в Коста-Брава.

— Пляжи во Флориде значительно лучше, — сонно пробормотала жена.

— Помолчи! Зато этот дешевле. Разумеется, Марко лучше, но здесь дешевле. Я люблю тебя, но ты слишком много жалуешься.

— Ты сделал денег больше, чем видел за всю свою жизнь, и теперь рыщешь в поисках дешевого пляжа! Как тебе это?

— Послушай. Здесь романтично. Ты знаешь, я мечтал увидеть Испанию. Кастаньеты. Бои быков. Молчи и наслаждайся, прошу тебя.

Она вздохнула:

— Вот что самое лучшее в медовом месяце. Все эти сладкие речи!

— Взять мой первый медовый месяц, — усмехнулся Майк. — Я очень нервничал. Теперь я пожилой, умудренный жизнью человек. Я женюсь на ходу. Небрежно.

— Думаю, я никогда не проводила время лучше, — сказала жена.

— Я ценю ваше одобрение, леди.

Она пнула его локтем.

— Самовлюбленный тип!

— Но мне и правда нет цены!

— Я оставляю это без внимания, дорогой. Мне нравится, как мы разговариваем. Забавно. Все сплошные шуточки. Мне очень хорошо.

— Одно не так, — сказал Майк. — Здесь слишком много зеленых ребятишек, проводящих свой глупенький, неумелый медовый месяц. Они не знают ему цены. Им кажется, что они живут по-настоящему. Мне думается, они забавляются, глядя на меня: нудный старикан, жаждущий прикоснуться к культуре. Если бы они узнали, что я тоже в свадебном путешествии, они расхохотались бы.

— Я тоже не совсем, как бы сказать, подросток, — ответила жена.

— Ты, слава богу, вышла из подросткового возраста, женщина. Но в сравнении со мной ты так же молода, как…

— Уберите ваши руки, сэр! Это общественное место!

— Это частный пляж. Скажи мне одну вещь, Мэри. Почему ты все время пыталась женить меня на Ширли? Я от этого нервничал.

— Она была бы тебе хорошей женой, милый.

— Такой же хорошей, как ты?

— Черт побери, нет! Но… мне почти сорок пять. Хоть я и чувствую себя на восемнадцать. Глупая, беззаботная, счастливая. Это правильно?

— Ты так себя чувствуешь? Тогда, может быть, ты вспомнишь, что ты забыла в комнате. Зажигалку, например?

Она посмотрела на него торжествующе и насмешливо.

— Я не забыла зажигалку. Моя пляжная сумка лежит здесь — она в сумке.

Майк уже был на ногах, улыбаясь, протягивал к ней руки.

— Ну вот что, пойдем обедать!

~~~

Весело смеясь и оживленно беседуя, семья Роденски отрывает себя от зернистого испанского песка, собирает пляжные вещи, делая это немного торопливо, потому что, когда стоишь на ветру, это не большое удовольствие.

Над плоским пляжем видны скалы и тропинка, которая вьется между камнями, а за ней то, что в Испании считается шоссе, а за шоссе — вычурное здание нового отеля, похожее на свадебный пирог.

Мэри первой вступает на узкую тропинку и оборачивается, засмеявшись, чтобы что-то сказать своему плотному загорелому спутнику, который идет следом за ней. В лимонном солнечном свете за ними наблюдают двое — сухощавая, давно женатая пара — английские туристы из Мэйда-Вэйл, которые сидят на камнях, завернувшись во что-то мохнатое. Они одновременно поворачивают головы и смотрят ледяными взглядами геральдических грифов, недовольно раздувая узкие ноздри.

Мужчина думает: «Где бы ни появились эти американцы, они обязательно все испортят».

Женщина думает: «А ведь она далеко не юная девушка — да, она в возрасте, но эта фигура, черт возьми! Какими мерзкими ухищрениями им удается этого добиться?»

Они дошли до конца тропинки. Мэри снова оборачивается, чтобы что-то сказать и улыбнуться, и в ответ Майк свободной рукой увесисто шлепает ее по бедру. Головы наблюдателей резко отворачиваются, и взоры двух пар серых глаз перекрещиваются — в них неистовое возмущение.

— До чего грубый народ! — бормочет он.

— Вот именно! — отвечает она.