МАГИСТЕРИУМ

Крис Райт

Самон выжил.

Простой факт, который почти ничего для него не значил. Сохранение собственной жизни ради неё самой никогда его не заботило. Сама идея являлась своего рода богохульством, одним из немногих, в которые он ещё верил.

По той же причине он не был настолько самовлюблённым, чтобы жалеть о том, что не погиб с братьями из Десяти Тысяч. Это стало бы равноценной, пусть и прямо противоположной, ошибкой, потому что скорбь являлась для него такой же чуждой эмоцией, как и гордость. И всё же само катастрофическое событие нельзя было игнорировать. Оно словно железными веригами висело на плечах всех, кто вернулся. Физические раны могли затянуться, что в основном и происходило, но это бремя не являлось физическим. Никто не произнёс слово “неудача”, и всё же оно слышалось в отзывавшейся эхом тишине башни, присутствовало в каждом шорохе выцветшей алой ткани по холодному камню, мелькало в каждом отведённом взгляде.

Самон шёл по длинной галерее. Висевшие в башне Гегемона люмены были выключены. Это отражало царившее здесь настроение – внутренние помещения почти опустели и уже начинали плесневеть в застоявшемся воздухе.

Девять из десяти. Девять из десяти. Сначала он не верил этому, даже не смотря на то, что сам видел масштабы резни. Никто не верил. Только после того, как портал на самом деле закрыли, а фундаменты Дворца были в безопасности, только после того, как последние потрёпанные вереницы выживших воинов в изодранных плащах и со сломанными клинками медленно потянулись в оружейные палаты, это стало казаться возможным.

Те, кто прошёл в ворота, потом много дней ждали в башне, надеясь, что ещё кто-то последует за ними, но Император лично закрыл глубинные пути и их не могли открыть снова. Все, кто направился в тот невозможный мир остановить приближение Нереальности, но ещё не вернулся, оказались потеряны.

Девять из десяти. Потери казались почти немыслимыми. Каждый кустодий являлся уникальным и бесценным творением, шедевром генетического мастерства, которого отбирали многие десятилетия, а иногда и столетия. До начала текущего конфликта, количество погибших в одном бою никогда не превышало нескольких воинов. Вера в их почти полную непобедимость пустила корни, как внутри, так и за пределами ордена. Сила порождает силу – легио Кустодес не смущались своей репутации, а напротив – поощряли самые демонстративные проявления превосходства. Их доспехи становились всё роскошнее, в геометрической прогрессии украшаясь всё более сложными узорами и знаками отличия. Уверенность, которая по словам некоторых граничила с высокомерием, – они никогда не испытывали в ней недостатка.

Самон приблизился к створкам больших дверей. Он не знал, чего ему ждать от своего господина. Впервые за долгие годы, что он служил ему, Самон не мог это с уверенностью предсказать. Мысль стала отрезвляющим открытием, пониманием, что даже его коснулась холодная рука сомнения и медленный яд неуверенности – раньше это не было очевидным.

Но не осталось времени для колебаний. Все знали, что магистр войны приближался, всё быстрее прорубая путь к месту своего рождения. Выжившим оставалось только одно: те, кто ещё мог стоять и держать меч, были обязаны найти силы сделать это снова.

При его приближении охранник башни в золотой маске открыл двери, и двойные медные створки распахнулись внутрь над голым каменным полом.

В дальней стороне зала стояли двадцать фигур. Четырнадцать были обычными людьми, советниками и адъютантами башни, облачёнными в различные доспехи и окутанными древними тканями. Пять, как и Самон, являлись непосредственно членами ордена – кустодиями легиона, невозмутимыми гигантами разрушения, которые сняли шлемы, показав испещрённые шрамами лица. Среди них был Диоклетиан, которого, несомненно, скоро провозгласят трибуном, и который одним из последних покинул поле боя великого подземного поражения. Он получил много ран, некоторые из них были физическими.

Над всеми возвышался двадцатый, Константин Вальдор, господин Самона. Он стоял без шлема, и было видно его худое строгое лицо. Бритую кожу головы покрывали филигранные шрамы. Возраст почти не оставил след на его чертах, хотя он жил уже очень долго. Когда он говорил, голос звучал жёстко, но негромко. Даже для одного из легио, даже когда он стоял среди несравненных адептов этого места, его контроль над собственным телом был удивительным и достойным наблюдения. Вот, пока события не требуют реакции, он напоминает изваяние: совершенно неподвижный, каждая лицевая мышца пребывает в состоянии идеального покоя, и затем долю секунды спустя происходит столь неожиданное и плавное движение, которое бросает вызов ограничениям физических законов.

Но даже его прекрасные доспехи были повреждены. Многочисленные гравированные глаза, символы и знаки словно поцарапали кошачьими когтями. В некоторых местах золотая броня обгорела до чёрно-оранжевого цвета. Плащ изодрался, длинные полосы потёртой ткани свисали с помятых плеч.

– Ничего нельзя сделать? – спросил Вальдор.

Одна из офицеров в зелёной мантии с символом главной кузницы башни по имени Алей Най-Борщ, извиняясь, склонила бритую голову:

– Я потребовала больше от марсианской делегации, поскольку они единственные, кто может помочь, – сказала она. – В настоящее время наше влияние на них ограничено. Они также многое потеряли.

Вальдор кивнул:

– Сколько требуется запросить?

– Семь, капитан-генерал. К вечеру, в зависимости от усилий апотекариев, возможно, восемь.

Самон сразу понял, о чём шла речь. Корпусы дредноутов. Веками подобные запросы легко удовлетворялись, поэтому всего несколько дредноутов хранилось в холодных глубинах мавзолея башни. Теперь же необходимость в священных саркофагах резко возросла. В обычные времена процесс погребения растягивался на месяцы, вполне достаточный срок для тщательной настройки специально созданных шагателей к уникальными мысленно-импульсными решёткам владельца. Обычные времена прошли, и помощь требовалась быстро.

– Я поговорю с ними, – сказал Вальдор. – Что они хотят взамен?

– Тут вот какое дело, – ответила Най-Борщ. – Не то что бы я была уверена. Там было… я не знаю. Но я думаю, что заметила что-то вроде… стыда.

Выражение лица Вальдора не изменилось:

– Такое вполне возможно. – Он повернулся к другому офицеру, Кейну Ной-Хайласу, главному оружейнику. – Вернувшиеся воины, которые ещё могут сражаться, – произнёс он. – У вас семь дней. Каждый клинок, каждый доспех, каждое копьё.

Самон предположил, что подобный график работ был невыполним. Снаряжение легио пострадало ещё сильнее, чем воины. В последние часы подземной битвы многие кустодии сражались голыми руками, повергая невообразимых врагов кулаками и сломанными древками копий. Самон был одним из них, сражаясь отключённым клинком хранителя против кошмарных воплощений ужаса. В конце концов, металл просто испарился в зловонном вонючем дыме, остались только осколки у рукояти, которыми можно было колоть. Он до сих пор помнил взгляд, впившийся в него сквозь чуждый туман, жёлтые с прорезью глаза рептилии, бесконечно злобные и победившие.

Ной-Хайлас просто склонил голову. Как и все они, он работал несколько последних недель лишь с короткими перерывами на сон между изматывающим трудом. Он не был постчеловеком в том смысле, в каком были Диоклетиан и Самон, и подобное напряжение, вероятно, убьёт его, если всё скоро не закончится. А скоро всё не закончится.

– Как прикажете, капитан-генерал, – произнёс он.

Только после этого Вальдор повернулся к Самону:

– Надеюсь, что ты принёс хорошие новости, вестарий.

Это был архаичный титул, который мало что означал, кроме неопределённого старшинства. Самон находился рядом с капитан-генералом больше ста лет и это значило больше, чем какой-то пыльный термин Закона.

– Лорд Дорн готов принять вас, – произнёс Самон. – Это хорошие новости или плохие?

Вальдор не улыбнулся:

– Очередной примарх, – пробормотал он. Затем выражение лица изменилось, возможно, стало решительнее. – Очень хорошо, – обратился он к остальным. – Продолжайте, как и раньше. Да пребудет с вами Его защита на Троне.

Остальные склонили головы, и ушли выполнять поставленные Вальдором задачи.

– В каком он расположении духа? – спросил капитан-генерал Самона, повернувшись и направившись вместе с вестарием назад к большим створчатым дверям.

– Война оставила отпечаток на всех нас, – нейтрально ответил Самон.

Вальдор фыркнул:

– Значит в скверном. Я буду следить за своими словами.

– Возможно, уже поздно следить за своими словами.

– Ты – дерзкий слуга, Самон.

– Мы на грани уничтожения, повелитель, – сказал Самон, склонив голову, извиняясь. – Это – питательная среда для дерзости.

Они шли по широким проходам башни, проложенным глубоко в древних фундаментах. Несмотря на внушительный размер, шаги капитан-генерала были неторопливыми и почти бесшумными.

– Возможно это наша последняя совместная война, – сухо произнёс Вальдор. – Соблюдай формальности, пожалуйста.

Не знавшие капитан-генерала могли предположить, что ему были чужды смертные эмоции. Это было не совсем так, хотя Самону потребовались годы близкого знакомства, чтобы начать замечать их.

– Она не будет похожа на те, что были прежде, повелитель, – сказал Самон.

Вальдор на мгновение задумался над его словами, но его походка не изменилась. Впереди замаячили большие медные ворота, отмеченные эмблемой грома и молнии легио.

– Или будет очень похожа, – сказал капитан-генерал. – Все вещи повторяются. Все жизни проживают бесконечное количество раз. – Он тонко улыбнулся. – Хитрость заключается в том, чтобы приветствовать это. Желать, чтобы оно произошло снова, как происходило в прошлом, настоящем и произойдёт в будущем.

Самон привык к философским размышлениям своего господина. Как и все они, капитан-генерал был учёным не меньше, чем воином, хотя поговаривали, что после Просперо он стал уделять книгам больше времени, чем раньше.

– Тогда мы будем сражаться вечно, – сказал Самон, когда открылись двери.

– Не стоит об этом жалеть, – произнёс Вальдор, проходя через них. – Так или иначе, это всегда было нашей судьбой.

Выбитые стёкла валялись доходившими до колена кучами по всем старым улицам Тизки. Осколки стали багровыми, отражая кровь победителей и побеждённых на ведущих в центр города узких улочках. Ревущие небеса стали чёрными, словно пролитый горящий прометий. Обжигающие ветры проносились по каньонам обломков, увлекая за собой неповоротливые камни и вздымая облака пепла на высоту видневшихся вдали пирамид. Земля под ногами дрожала, точно барабан под ударами огромных кулаков.

Рухнула колоннада, сломав остатки противотанкового заграждения, и ближайшие хрупкие стены зашатались. Самон пригнулся. Он тяжело дышал, сжимая рукоять потрескивавшего клинка часового. Далеко слева в выпаренном досуха канале он увидел крошечные тёмно-серые фигуры Волков, бегущих в пасть боя на другом участке фронта, ныряя и уклоняясь от встречного града лазерного огня.

Он наблюдал, как они уходили, на секунду восхитившись показной храбростью. Была некая раскрепощённость в Сынах Фенриса в битве: радость, чистота, искренность. Обученный на рассказах об их варварстве, он не ожидал, что они произведут на него подобное впечатление.

Он чувствовал, как сильно билось сердце. Трэллы в доспехах и пехота ауксилии продвигались по обеим сторонам разрушенного шоссе, стараясь держаться ближе к грудам кристаллических осколков. Два кустодия братства Самона шли размашистым шагом во главе наступления, осторожно осматриваясь, ступая в тени сильно обгоревших зданий.

Он чувствовал грохот приближавшейся тяжёлой бронетехники. Десантно-штурмовые корабли бесстрашно летали в испещрённых молниями небесах на фоне кричащей в муках планеты. Взрывы раздавались с регулярностью часового механизма, некоторые вдали, многие близко, все они сотрясали скелетные остатки огромных пирамид, всё ещё неясно вырисовывавшихся на северном горизонте.

Самон участвовал во многих войнах в легио, но ничто не могло подготовить его, и вообще никого, к Просперо. Это было сражение, которое велось на каждом уровне чувственного восприятия, – сама реальность слегка дрожала, когда в ярости сошлись два Легионес Астартес. Сам воздух почти потрескивал под воздействием какой-то нечестивой магии, от которой горели глаза и чесалась кожа.

Он посмотрел вниз и только тогда увидел, что присел над наполовину заваленным обломками телом космического десантника Тысячи Сынов, шлем был сломан, показывая искалеченное лицо. Колдун был мёртв, его нагрудник разрубили широкими разрезами огромного клинка. Несмотря на ужасные раны, казалось, что космический десантник готов восстать из пыльной могилы и сражаться снова.

Самон уже убил многих из них. Они не умирали легко, эти ведьмаки, и были по своему опасны, но их неповиновению пришёл конец. Детали истории могли отличаться, но конец всегда был одним – легио побеждал, как и всегда с тех пор, как обнажил оружие рядом с Повелителем Человечества. Это не первые колдуны, которых вычеркнули из существования под знаменем Объединения, и не последние.

Он встал на ноги и присоединился к равномерному продвижению колонн к концу улицы. Рядом с лёгким гулом пролетел гравитационный транспорт “Коронус”, поддерживаемый мерцающим туманом, отбрасывая и рассеивая блестящие осколки. За ним быстро двигались сто пехотинцев ауксилии, обходя пылающие обломки и водя из стороны в сторону лазерными прицелами.

Ближайшие символы наложенного изображения на секторе обзора Самона соединились, и он вышел на перекрёсток двух важных магистралей. Длинный проспект разбомблённых и пустых хабов простирался параллельно прямой оси, по которой в густом тумане выхлопных газов неумолимо продвигались на север батальоны бронетехники VI легиона. Приглушённые удары доносились с позиций впереди, пока вёлся дальнобойный обстрел укрепившегося противника.