— Эльдары коварны, — сказал Олеандр, приготовившись отодвинуться, если потребуется. — Их сенсоры на порядок лучше наших. Есть способы решить эту проблему, но у них имеются и немеханические методы нас обнаружить. У меня есть теория, что мы, благословленные вниманием Принца Удовольствий, испускаем определенную психическую ауру, которая эльдарам кажется отвратительной.

— Иначе говоря, они чуют ваше приближение, как добыча чует хищника на ветру, — сказал Байл. Его это, кажется, позабавило, — И? Разве твой новый повелитель не рад этому? Касперос Тельмар, которого я знал, пил страх, как сладчайший нектар.

— Он рад, но проблемы это не решает. Мир-корабль быстр. Он сбежит туда, куда флот Блистательного последовать не сможет. Вы знаете, о чем я.

По лицу Байла было видно, что он знает. Эльдары обладали технологиями подпространственного перемещения, недоступными человечеству. Они могли в мгновение ока перелететь из одного конца системы в другую. Такой способ путешествия был опасен, но не больше, чем продолжительная атака.

— Ближе к делу, Олеандр. Я начинаю скучать.

— Я знаю, что у вас есть много генетического материала, обладающего психической чувствительностью, — продолжил Олеандр. Он знал это, потому что время от времени сам помогал Байлу собирать его. Резервуары с питательной жидкостью в хранилищах Байла содержали сырье, собранное с целых народов, включая биологические пробы от ведьм и мутантов, всегда скрывающихся среди людей, — Материалы, которые можно использовать для достижения общих целей, если вы того пожелаете.

Байл подал знак, и пробирочники разбежались, хрюкая и чирикая. Теперь он был облачен в полный комплект брони, но даже в ней выглядел худым, как скелет, и напоминал насекомое-паразита, прячущегося в скорлупе своей последней жертвы. Доспехи его давно уже не бывали в заботливых руках серва. Темно-аметистовый поблек, а в некоторых местах из-под краски проглядывал голый керамит. Один пробирочник вынес ему сложенную стопку темной кожи, и Байл накинул ее на себя с почти высокомерным изяществом. Плащ из кричащих лиц, отобранных у мертвых и умиравших, был единственным проявлением его тщеславия.

Олеандр некоторое время смотрел, как лица растягиваются и изгибаются при каждом движении Байла.

— Ты знаешь, как найти этот мир-корабль? — спросил Байл спустя некоторое время.

— Да. Найти его несложно. Проблема — незамеченным подобраться для атаки. И моих скромных умений для ее решения не хватает. — Олеандр поклонился, — А потому я приполз обратно с обнаженным горлом и поднятыми руками, чтобы умолять вас о помощи, о мой повелитель.

— И опять это слово. Ты не мой раб, Олеандр. Уважай себя хоть немного. И все же… интересная задача. И заманчивая награда за ее решение, — Байл несколько секунд разглядывал его. — Я уже много месяцев не покидал базу и так долго не использовал свои инструменты, что они, должно быть, притупились. Между тем славные сражения моей молодости вспоминаются со все большей ностальгией… как и крики скота, когда берешь у него образцы для исследований.

— Значит, вы поможете мне, повелитель?

— Это значит, что я подумаю над этим, Олеандр.

Фабий отвернулся от своего бывшего ученика, борясь с улыбкой, которая грозила показаться на землистом лице. Он оперся на диагностический стол и сделал вид, что изучает раковые образования, извлеченные из собственных внутренностей. Предложение выглядело достаточно простым. Уже это вызывало у Байла подозрения. Ничто никогда не было просто. Изыскания давно его этому научили.

Олеандр принес ему интересную задачу. Байл видел не меньше десятка решений, и ни одно не требовало отправляться на старый мир, рискуя жизнью, если не хуже, чтобы спросить совета у бывшего повелителя. Зачем тогда он приехал? Чтобы протянуть оливковую ветвь? Извиниться за прошлые проступки? Но речь шла об Олеандре, поэтому Байл тут же отмел эти варианты.

Олеандр присоединился к нему одним из первых. Одним из первых понял, чего Байл пытается достичь. Многие апотекарии под его командованием слишком легко становились рабами мимолетнейших прихотей. Они не выдерживали груза возможностей и уединялись, чтобы проводить ненужные операции над собой или другими исключительно ради удовольствия. Но не Олеандр. Олеандр прекрасно видел_: какие дороги им открываются, и присоединился к Байлу в его трудах. Пока не решил использовать плоды этих трудов в своих интересах и не был изгнан за эту наглость.

В каком бы состоянии ни находилось тело Фабия, разум работал безупречно. За микросекунды он составил список возможных ответов, проанализировал их и отбросил ненужные. Ловушка? Может быть. Остатки Третьего легиона особой любви к нему не питали, несмотря на все, что он для них сделал. Сам Фулгрим назначил награду за голову своего бывшего апотекария. Впрочем, после катастрофы на Коразине желающих получить ее поубавилось. Не говоря уже о Граде Песнопений.

Он закрыл глаза, вспоминая, как умирающий фрегат врезался носом в сердце их цитадели. В тот день потери не ограничились одним миром. Третий легион перестал существовать как единая сущность, когда Эзекиль Абаддон решил покарать Байла за попытку исправить ошибки прошлого. Он сжал кулаки. В тот день Разоритель оправдал свое прозвище. Больше века работы оказались уничтожены одним не в меру ретивым бандитом в обносках своего генетического отца.

Но в эти дни его враги были многочисленны и разнообразны. Они носили все цвета, не только черный или пурпурный. Темный Совет Сикаруса, Лернейские агенты, альянс толийских ульев… все хотели убить его или, что еще хуже, подчинить. Прошлые ошибки и промахи не отпускали его. Он никогда не стремился к узам братства, и теперь за это приходилось платить. Он подумал об огромных биохранилищах, спрятанных глубоко внизу, и тысячах геносемян, которые там содержались. Что бы он ни натворил, многие по-прежнему считали его выдающимся специалистом в своем деле. Пока что его услуги, благодаря которым предательские легионы до сих пор не обратились в ничто, обеспечивали ему безопасность.

Но он подозревал, что скоро этого окажется недостаточно. Он не был единственным в этой области, лишь величайшим, и приближались времена, когда потребность в количестве перевесит стремление к качеству.

Где-то в области почек вдруг кольнуло так, что он моргнул. Фабий мыслью активировал хирургеон, и шприц ввел ему в шею мягкий стимулятор. Он коротко выдохнул, а хирургеон тихо щелкнул, радуясь, что помог.

Он лично создал это хитроумное устройство. Оно держалось за его плечи и позвоночник с такой силой, что Байл порой сам удивлялся, а паучьи конечности иногда казались разумными. Учитывая все, что было известно об Оке, следовало ожидать, что устройство со временем обретет подобие разума. В конце концов, хирургеон был запрограммирован учиться — вопрос был лишь в том, чему он учится.

Изредка, когда Байл позволял себе вздремнуть, ему снилось, как устройство отделяется от него и бегает по апотекариону, проводя собственные исследования и улучшая себя. А иногда, оставаясь наедине с самим собой, он начинал подозревать, что его нерегулярные вспышки боли — это работа хирургеона, а не симптомы изнашивающегося организма.

Байл отбросил эту мысль. У локтя что-то хрюкнуло, и он посмотрел вниз. Чуть позади жался пробирочник и, громко сопя, протягивал ему ларец из бронзы и кости. Внутри лежал посох, увенчанный черепом. Байл со вздохом взял оружие, которое издавало зловещее, жадное гудение. Оно страстно хотело, чтобы им воспользовались.

Посох Мучений был артефактом, выкованным в адском пламени, более древним, чем даже Урум. Когда-то он принадлежал демоническому принцу Ш’лакклаку. Байл лично забрал его из растворяющейся лапы так называемого Маркиза Увечий и позже переделал под себя, избавившись от излишней вычурности. Посох работал как усилитель: малейшее прикосновение погружало в невыносимую агонию даже самого крепкого противника.

На его взгляд, оружие было несколько примитивно, но оно оказалось весьма полезным, когда требовалось успокоить буйных объектов исследований или защититься от врагов. Кроме того, оно наполняло его силой, которой ему так недоставало. Неприятный симбиоз, но в текущих обстоятельствах необходимый. Чтобы видеть солнце каждый день и не терять будущее в настоящем, требовалось идти на компромиссы.

— Благодетель, — раздался тихий голос. Байл оглянулся и заметил неподалеку Игори, держащую в руках похожее на пистолет оружие в кобуре. Для нее было честью и удовольствием помогать ему с экипировкой — во всяком случае, она так утверждала. Как и Олеандр… как и все его создания, она отличалась невероятной амбициозностью. Но на что годился лишенный амбиций человек? Разве что на службу сервитором. Только амбициозные могли достичь совершенства, ибо только они хотели его найти.

Он повернулся к ней и поднял руки. Она с улыбкой подошла и повесила кобуру ему на пояс. Отведя в сторону плащ, она погладила его, и он едва сдержал смех. Она была умным созданием — и любознательным, хотя он не закладывал в нее пытливость. Непредвиденное свойство, но не отрицательное. По его опыту, нежданное не равнялось нежеланному. Он давно раздумывал, не передать ли часть знаний своим творениям на случай, если произойдет худшее. Дело должно продолжаться и после смерти основателя — несчастный случай ли его убьет или враги.

Когда Игори закончила, он достал игломет «Ксиклос» из кобуры. Его он тоже изобрел сам. У Фабия часто возникала потребность испытать новый химический состав в боевых условиях. Даже малейшая царапина от иглы могла свести с ума или убить, в зависимости от используемого вещества. Он прицелился в никуда, проверяя координацию между руками и зрением. Затем навел оружие на Олеандра, и тот вздрогнул, но не более.

Байл некоторое время разглядывал бывшего ученика поверх ствола, подмечая немногочисленные перемены, которые произошли в его внешности с их прошлой встречи. Глаза стали маслянисто-черными, клыки удлинились, а лохматые, давно не стриженные волосы отливали металлом. Он был похож на одичавшего ангела. В Оке Ужаса такие незначительные изменения были нормой; все, кто долго подвергался его необычному воздействию, словно бы начинали быстрее эволюционировать. Эволюция была непредсказуемой и нередко бесполезной — отчасти поэтому Байл старался подвергаться излучению как можно реже. Вместе с комплексом из лекарств, ментальных тренировок и исследовательской хирургии это помогало не обрастать лишними конечностями.

Опять кольнуло, на этот раз в груди, но он проигнорировал боль. Она была знаком, что тело работает, и беспокоиться он начнет, только когда она прекратится. Он бросил взгляд на контейнеры с амниотической жидкостью, занимавшие противоположную стену. В специально разработанных биомеханических утробах плавали смутные, но прекрасно знакомые силуэты.

Пока они спали в питательном растворе, но были готовы проснуться, как только потребуется. Как только он потребует. Подобные хранилища были разбросаны по всей галактике, и сторожили их верные слуги, чьи имена знал только он. В конце концов, его имя звучало на тысячах миров, и глупо было бы не использовать такую репутацию. Предусмотрительность была сторожевым псом гениальности.

Он не родился в теле, которое сейчас использовал; эта оболочка даже не была у него третьей или четвертой с тех пор, как он покинул Терру. И она не станет последней, если только исследования вдруг не увенчаются успехом в ближайшее время. Тело уже изнашивалось, скорость реакции несколько снизилась, незначительные повреждения заживали дольше обычного, а чувства притупились. Не говоря уж об опухолях, которые покрывали почти все жизненно важные органы, как балянусы, мешая их работе. Порой хирургеону с трудом удавалось поддерживать его на ногах.

Он не боялся смерти, мысль о ней скорее вызывала досаду. Все живое рано или поздно умирало — такова была природа биологического процесса. Без смерти не могло быть жизни, бессмертие же в лучшем случае было бесплодной затеей, а в худшем — проклятием. Самое большее, на что можно было надеяться, — это прожить как можно дольше.

— Пока моя работа не будет закончена, — тихо сказал он. Возможно, когда-то эти слова были молитвой, воззванием к некой высшей силе. Теперь они лишь сообщали о его намерении.

— Повелитель? — спросил Олеандр.

— Я ничего не говорил, — Байл убрал игольник в кобуру, — И не называй меня так.

Богов не существовало. Не существовало никаких высших сил. Ни перегонные кубы, ни безумие космических штормов не могли породить божественную силу, и не было ничего менее похожего на богов, чем явления, которые люди ими называли. Абсурдность человеческих идей порой его поражала.

Байл не был богом и слишком уважал себя, чтобы принимать этот пустой титул. Нет, он хотел быть тем, что всех этих жалких богов породило. Главной вселенской истиной, смыслом всего существования. У него был долг перед собственным будущим: заставить человечество сделать последние шаги на своем долгом пути и занять положенное ему место во вселенной. Место, уготованное ему Байлом.

Галактика сгорит, но из ее пепла восстанут новый мир и новые люди, благодаря ему не ведающие слабости.

Но для этого требовалось время, которого у него не было.

Он опустил взгляд на Игори — лучшую из своих детей, жемчужину, найденную в грязи. За прошедшие годы она из дикарки превратилась в трансчеловека, почти догнав их по росту. Он протянул руку и нежно провел пальцами по линии ее челюсти. Она подалась навстречу его руке, смотря на него глазами, горящими от чувства, которое он принял за счастье.

— Ты станешь матерью новой расы, дорогая моя. Так или иначе. Обещаю.

— Я живу, чтобы служить вам, Благодетель, — сказала она.

Он рассмеялся. Он почти готов был ей поверить, когда она так мило говорила.

— Я знаю. Я об этом позаботился, — Он взглянул на Олеандра, — Расскажи мне об этом твоем мире-корабле. Как он называется?

— Лугганат, — ответил Олеандр, — Они называют его Лугганат.