И прошептал:

- Я – тут!

* * *

- Здравствуй, моя единственная любовь, здравствуй!

Помыкай мной, как хочешь, над судьбою властвуй!

Только дай мне до оскомины привычного запаха кров!

И целовал землю, ещё помнящую погромную кровь.

На каждого – своя ловушка пленения,

У каждого – свои драмы на крови,

Кто-то возвращается на место преступления,

Кто-то – на место любви.

Сел в скверике на лавочке, вписался боками,

Сидит на ней, и так сидел бы веками.

Под ветерками невского бытия.

Кто хочет, пусть бросит в блаженного камень.

Может быть, недруг какой, или друг мой, Илья.

Кто угодно пусть бросит, только не я.

На семи ветрах, сбив эпох межу,

Он сидит и молчит, с улыбкой придурка,

И кажется мне – это я там сижу, -

Нелепая бородавка на лице Петербурга, -

Прибившийся к берегу беспарусный плот,

Жалкий, как бодрый местечковый анекдот.

Сидит. А мимо,

Как в эпоху Осовиахима, -

Летят самолёты: - «Фу - жидовину!»

Идёт пехота, – «тьфу жидовину!»

Идут милиционеры, – укор жидовину,

Идут пионеры, - позор жидовину!

Про то же интеллигенты, а также рабочие,

А ещё и депутаты, и прочие охочие.

И лично проходит товарищ Шандыбин

С черепом, отполированным, как перекладина дыбы.

* * *

А снег летел, как пух периновый,

Как мотыльки, был первый снег.

И колоколен звон малиновый

Сопровождал зимы разбег.

И столько было в этом снеге

Блаженной неизбывной неги,

Что, сердцу сладкая поруха,

Земля та становилась пухом.

И был тот пух, как ни взгляни,

Тому, погромному, сродни.

Два фрагмента из не вошедшего…

Мы такие и мы сякие,

Выбиваясь из горемык,

Приучаемся жить без России,

Только это другие мы.

Ходим, дышим, - не крезы, не дожи,

У самой земли на краю.

Дожили, - если не бомжи, то ПОМЖи,

Только что не в раю.

И глядим из под ладони

В край, где светит береста,

Где табун грустит в загоне,

Где живёт страна в законе,

Та, и всё уже не та.

* * *

Родина – это родина.

Простор её и раздолье

Не грёбаная сковородина

Для жирных приправ к застолью.

Родина - то, что пройдено,

Не считай, что ею не додано,

И в глаза бесстыже не льсти ей,

Не желай ей быть в рабство проданной,

Вспоминай о садах смородиновых,

И в молитвах не забудь России.

В новых краях, что тебя согрели,

На терпком житейском ветру,

Ничего, что не слышно капели,

Ничего, что другие трели

Будят тебя поутру.

Пожелай дождя ей,

Пожелай росы ей,

Земле, где нет ни осени, ни зимы.

Мы приучились здесь жить без России…

Но это уже не мы.

2001-2002

* * *

Из не вошедшего в поэму

Приложение - 1

* * *

Жизнь мелькнёт, как тревожный похмельный сон,

Едва успеваешь сказать мерси ей.

Каждому еврею свой Сион:

Кому Америка, кому – Россия.

Дней всё меньше – усушка, утрусска.

Проблем – как у юноши на роже угрей…

Но если я жил, да жил, как русский,

То уж точно умру, как еврей.

У каждого своя заначка: играть

Словом, которое пишет курсивом…

И выбор свой.…Если б мне выбирать,

Я бы выбрал снова Россию.

Пусть град, пусть гром, пускай погром,

Пусть по затылку топором,

Пусть в клочья о скалу паром

По имени «Держава», -

Мне б с тем паромом напролом

Плыть, хоть со сломанным веслом,

И в славу и не в славу.

В том не заслуга моя, не вина,

Не вздор упрямый, где ты лох прожжённый…

Так бывает: лопнула струна,

А звук ещё звенит, хотя и искажённый.

Всё, что могли, сыграли на мне.

И, надеюсь, ничего не звучало фальшиво.

Музыкант был пройдоха, я – инструмент,

Музыкант дал дуба, а во мне всё ещё живо.

Такой наивный прозрачный пацан,

Преданный маршам и дорогам пройденным.

Больше всего я любил барабан…

Мной были довольны - и вожатый, и родина.

Мне не ведом нотный канон,

Но лейтмотив я усвоил нелживо:

Выше искусства петь в унисон

Искусство не петь фальшиво…

* * *

Под библейскими оливами,

Под израильской сосной,

Солнцем праведным палимая

Память спит посмертным сном.

Только боль её разбудит,

Только боль её остудит.

Где-то лист осенний кружит,

Ходит осень по грибы…

Прошлое в лакеях служит

У заложницы судьбы.

* * *

Луна над холмами жирною дыней

Плывет, жирнее всех дынь.

Какие святыни в голой пустыне?

Жаждущий чуда – остынь!

В кипарисах мне грезятся ёлки,

А в холмах – за увалом увал –

Убегающий в сумерки долгие

В малахитной оправе Урал.

Будь в пустынной унылой сиротности

Хоть намёк на родной силуэт, -

Не искал бы я сходства и сродности

С той землей, где меня уже нет.

3 ноября 2001 г.

***********************************************************************************

Приложение-2

* * *

Откуда мы, кто мы, куда идём?

Голгофа впереди, позади Содом.

Жизнь еврея – то гроза без грома,

То грозу предвещающий гром.

Души наши – пугливые гномы

В застенках памяти ночью ли, днем -

Или вспоминают минувшие погромы.

Или ожидают грядущий погром.

Зажмурься? И назад не гляди?

На каждом из нас – коростой галутца.

Порой, чтобы знать, что ждёт впереди,

Стоит назад оглянуться.

* * *

Ведь зачем-то придумано слово «навет»!

Как ещё обозначить подлог,

По которому злоба две тысячи лет

Собирает кровавый налог?

Для чего-то придумано слово «тоска».

Чем ещё обозначить беду,

Ту, что бьётся веками, как птица в силках,

У злорадных зевак на виду?

И зачем-то придумано слово «хохмач»! -

Для того, чтобы преодолеть

И навет, и поклёп, и изгнанье, и плач,

И беду, и галутную клеть!

* * *

Евреи, с чего вы ногти грызли,

Стараясь попасть в струю?

Вы лезли устраивать чужие жизни,

Не умея устроить свою.

Кому вы костыль, кому – порошок,

Кому посошок, а кому и горшок,

Но от вас всё равно ждут подвоха,

Потому что, чем с вами будет хорошо,

Лучше без вас, даже если плохо.

Ах, аиды, так много клякс

Хранит на себе наш таллит!

Даже главный еврей по имени Маркс,

И тот был антисемит!

А между тем, русский поэт, -

Говорил, - он других был мудрее, -

Страшно подумать, чем был бы свет,

Когда б не было на свете евреев.

Мир бы остался без кожи, нагим

Без них, но не радуйтесь, евреи.

Мы для него всё равно враги,

Ну, не враги, так сродни сабареи.

От нас у них чешется, то тут, то там,

(А чесотка – таки это горе.)

Хотя свои лишаи они возят к нам,

Лечить, – на Мёртвое море.

Может быть, хватит? Как говорят, генук

Ковать чужое счастье?

Отныне каждого энтузиазма пук

Дайте нюхать собственной власти.

.

Теперь у вас всё – от свобод до Иерусалима.

Свой порог, своя лавка и печка.

Гуляет мишпуха, и вирус олима,

Даст Бог, не заразит этого местечка.

* * *

М. Л. Ш.,

Профессору, основателю и руководителю клиники

ЕВРЕЙСКИЙ АНЕКДОТ - 2

(быль)

«Сам я крови сколько надо,

Дам инфанте полумёртвой…»

Дм. Кедрин

( От автора: В стихотворении Дм. Кедрина

«Инфанта» врач-еврей, изгой, спасает от смерти

инфанту).

Белоснежные палаты

Пахнут хлоркой и лекарством.

Здесь простые гиппократы

Коронуют жизнь на царство.

Утро. Солнышко с орбиты

Смотрит в окна. Час цейтнота.

И профессорская свита

Совершает круг обхода.

С р е д ь больных н а ш е д ш и й м е с т о,

Многих прежних бед виновник,

Весь в наколках, как реестр,

В блок доставлен уголовник.

Бывший…Он лежит в палате,

Как король на именинах,

И ему вниманьем платит

Мировая медицина.

Он спасен был на неделе,

А теперь надеждой робкой

Ж и л к а б ь ё т с я е л е – е л е

Под блатной татуировкой.

Ординатор шепчет шефу,

Близ постели стоя с краю:

Шеф, я враг пустому блефу,

Но…больного мы теряем.

Свита нервно хмурит брови,

Шеф ломает сигарету:

Нужно дать больному крови,

А в больнице нужной нету…

И уже в углу палаты

Наготове занавеса…

- Сам я крови сколько надо

Дам ему, - сказал профессор.

Кроме – некому. В округе

Эта группа крови - редкость…

Не спасут его ни други,

Ни подельники, ни предки.

И профессор, как сигнальный

Жест, с небрежностью галантной

Расстегнул манжет крахмальный,

Запонкой свекнув брильянтной.

2

Выжил вор, - такое счастье:

(Бог хранит не только пьяниц) –

На щеках, как пред причастьем,

Рдеет розовый румянец.

Он лежит, как фриц под Ельней,

Но острит с сестрою строгой:

- Что-то в вашей богадельне

Жидовни пархатой много.

А сестра, без предисловий

Отвечает: умный очень,

И в тебе еврейской крови

Нынче много, между прочим.

Может, поубавишь гонор?

Вдруг, да станешь помудрее:

Сам профессор был твой донор,

Он ведь тоже из евреев…

3

… Как ты думаешь, читатель,

Ты, что всех мудрей на свете,

Что счастливый наш страдатель

Прошептал: «О, благодетель?»

Нет!…- вскричал он, - матом кроя

Докторов, - и в пень, и в кровлю… -

Не хочу жидовской крови

И жидовского здоровья!

Лучше смерть! – и к окнам с круга

Рвётся в тёмном кураже…

А ведь твёрдо знает, сука, -

Он – на первом этаже.

В шоке все – клиент крутенек!…

Только старенькая няня

Говорит, тряхнувши веник:

Напужал погоду Ваня!

Шустрый пестик быстро вянет. –

Пошумит и перестанет.

Тут была одна красотка.

То ли блядь, то ль патриотка,

Отказалась от врача.

Где она теперича?

Впрямь, к ночи примолкло лихо,

Притомилося, видать.

Лишь сказало тихо-тихо:

- Где мой ужин…вашу мать!

4

По родной земле российской,

Приводя в восторг народы,

Ходят бойкие расисты

Под названьем «патриоты».

Те из них, кого знавал я,

А знавал я их навалом,

Был – кто шулер, кто кидала,

Кто алкаш, кто вышибала.

Как они тянули выи

На собраньях и на сходках

К потом пахнущим витиям -

К патриотам, к патриоткам!…

Я нажрался ими – вот как!

…Я сочувствую герою -

Был он умница, и мастер.

…Трудно жить душою вровень

С козырями чёрной масти.

Верный клятве Гиппократа,

Жил, метался, неприкаян,

Он больных лечил, как брата,

Зная, что ни брат, - то Каин.

Нам назначенные роком,

Трутся каины под боком…

Где же Авель? Он поныне

Фатум в мареве пустыни,

Где истоки бытия.

Где теперь живу и я.

5.

Времена свои причуды

Обряжают в обертоны,

Превращая чудо в юдо,

Ад – в малину, рай – в притоны.

И, по-своему кроя,