Песня стала популярной, и её записали с оркестром и солистом, - Иосифом Кобзоном, - для фондов радио. «Это большое признание, - сказал Биберган, - записывают для фондов не часто, и только то, что полагают достойным сохранить». Вскоре песню, исполненную Кобзоном в сопровождении Государственного оркестра радио и телевидения, включили для первой трансляции по центральному радио в популярную в те годы передачу «Встреча с песней». И тут возникла заминка: видимо, редакторы обратили внимание на фамилии и имена авторов. Бибергана «нашли» быстро, он жил в Ленинграде и преподавал в институте культуры. А кто такой автор текста? - допытывались у Вадима из Москвы. Похоже, вырвался вздох облегчения, когда узнали, что автор текста работает в литературном журнале –заместителем главного редактора. Песня прозвучала в эфире. Потом её ещё не раз исполняли по заявкам радиослушателей. Ниже привожу её текст, хотя, представлять песню без музыки и такого исполнителя, как И. Кобзон, дело неблагодарное.

НО ПАСАРАН!А мальчик родился в Гренаде,Он дом свой узнать не успел,Последней испанской бригадеТрубач отступление пел.Вздымали отчаянье трубы,И падала навзничь трава,Бойцы отступали, но губыШептали всё те же слова:Но пасаран! Но пасаран!Мальчишка оставил Гренаду,Мальчишка ушёл воевать,У взорванных стен СталинградаОстался навек он лежать.Дымилась кровавая ВолгаИ раненый берег хрипел…И всё же мальчишка услышал, как звонкоТрубач наступление пел!Но пасаран! Но пасаран!Над миром проносятся бури.Глядят обелиски в зенит.

Испанец Рубен Ибаррури

Над русскою Волгой лежит.

Сон павших не знает покоя:Им трубы тревогу поют,Но мы отвечаем им: спите спокойноРебята! –Они не пройдут!Но пасаран! Но пасаран!

Но всё это было потом. Поначалу же новую песню привезли в Волгоград, и впервые исполнили на праздничном концерте. Потом ещё и ещё. Говорили, что песня понравилась. Кто-то даже предлагал сделать её гимном города… МЕЖДУ УДАРАМИ ПУЛЬСА Имя Сысолятина мало кому известно, его не встретишь и в толстых энциклопедических словарях. На Урале же среди знатоков-краеведов и мастеров-умельцев оно было знаменито. Сысолятина не зря называли уральским Левшой. Изредка он появлялся в редакции журнала. Скромный, ничем внешне не примечательный, уникальный умелец был желанным гостем журналистов. Он подарил редакции одну из своих миниатюр – фигурку следопыта из белого металла, размером… в семечко. Скульптурка помещалась в прозрачном пластмассовом колпачке. Это было не самое крохотное его изделие. Журналисты много тогда писали о его последней работе – подарке чемпиону мира М. Ботвиннику. На торец швейной иглы мастер поставил шахматную доску и разместил на ней весь набор фигур. Рассмотреть всё это можно было только с помощью сильной лупы. Как рассказал Сысолятин, Ботвинник благодарил его в письме за оригинальный подарок, прибавив, между прочим, что умелец немного «ошибся», переставив местами белых короля и ферзя. «Я это сделал нарочно, - лукаво усмехнулся мастер, - хотел проверить, станет ли чемпион рассматривать подарок внимательно». Я спросил Сысолятина, как ему удается выполнять тончайшие действия, наверное, приходится задерживать дыхание? Это само собой, ответил. «Но я часто работаю между ударами пульса» (!). И на мой вопросительный взгляд добавил: - «У меня редкий пульс, немногим больше сорока ударов в минуту». К сожалению, мастер не стал долгожителем, он умер, не дожив до шестидесяти. * * * Право первой ночи феодала… Я вспомнил об этом однажды…(Причуды ассоциаций!) Жил и работал в Зауралье писатель Борис Бурлак. Человек счастливой и мучительной судьбы. Прошёл войну. Как многие невинные, был арестован. После тюрьмы отбывал наказание в Норильске, на поселении. Познакомился там с вдовой расстрелянного советского дипломата, - «японского шпиона», тоже отбывавшей наказание. Поженились. После реабилитации жил в Прибалтике, а потом переехал в Оренбурге. Стал известным, почитаемым автором многих романов о войне. Во время одной из командировок я гостил у него. После скучного казарменного номера гостиницы приятно было очутиться в уютном кабинете писателя. Большая комната уставлена книжными полками... Хорошие книги были в ту пору малодоступны, я по-доброму завидовал хозяину,– он пользовался книжным ларьком при обкоме партии. Кто живал в те годы, знает, какое это было золотое литературное местечко, редкие счастливцы имели доступ к новинкам. Бурлак, естественно, не упускал возможности приобрести новые книги. Читать, однако, многое не успевал. К тому же, был не молод, и уже перенёс первый свой сильный инфаркт. Однако не сдавался, - много работал, ходил на лыжах, да ещё возглавлял местную писательскую организацию. Он пристраивал очередную порцию книжных новинок, когда в комнату вошла Нина Афанасьевна, чтобы накрыть стол. Вскользь взглянула на мужа, улыбнулась: - Не может остановиться! И прочесть не успевает, и поставить уже некуда.

- Она не понимает!..- печально вздохнул Борис Сергеевич…- Не понимает…- Ласково погладил корешок книги.

Тут я вспомнил. … Престарелый феодал вошёл в помещение, где предстояла первая брачной ночь крепостных молодожёнов. Муж был отослан: право первой ночи принадлежало суверену. Девушка покорно приготовилась к неизбежному. Властелин, - уже немолодой, немощный, - обнажил, не торопясь, ступню, и … пристроил холодную стопу между жарких бёдер сельской Афродиты. Прикрыл веки, посидел молча несколько минут, потом вздохнул, обулся и вышел прочь. …Она не понимает, вздохнул Борис Сергеевич. Оглядел полки с бесчисленными новинками. Оно так. Уже не овладеть всем, чем владеешь. Но подержать в руке новую книжку, перелистать её, вдохнуть её запах, - согреть лаской душу…кто поймет эту уходящую радость! * * * Тот приезд в Оренбург запомнился мне и другим занятным эпизодом. Пора было возвращаться, но я не мог достать билет на поезд, в кассе сказали, что билетов нет. Обратился к Бурлаку. Попробуем, сказал он, позвонил в Обком, и через минуту-другую назвал литерную кассу, с «бронью», на его имя. Через полчаса я был уже при билете. «Обилечен», как говаривали в то дефицитное блатное время. Каково же было удивление, чуть не потрясение, когда я, войдя в купе, обнаружил, что еду в пустом вагоне. Было всего шесть-семь пассажиров. А у нас весь поезд такой, равнодушно буркнул проводник. Прошло много лет, прежде чем я понял, что виденное было одной из примет грядущего развала страны. * * * ТРОЙКА ПО ФОЛЬКЛОРУ Жаль, что я не пишу романы. Жизнь устраивает зигзаги, – знай только, пиши, заполняй странички, как перегородчатую финифть. Вот один из сюжетных её поворотов. Фольклор преподавал нам на курсе молодой бойкий популярный в университете доцент К. – интересный брюнет «из евреев». К слову, – страстный поклонник своего предмета. Между прочим, картавый. Его пародировали: «Г-усский фольклё-г, она…». В конце семестра выяснилось, что экзамен по предмету будет принимать не он, а молодая аспирантка К-ва. Внешность её оказалось приветливо обманчивой, в чем я убедился на экзамене. Впрочем, наверное по наивности моей она показалась доброжелательной. В тот момент, когда я подошел к столу с веером билетов, лицо её приняло непроницаемое выражение. Так часто бывает с людьми, у которых хватает воспитанности изменить маску, чтобы скрыть какие-то чувства. Билет я вытащил хороший: не помню всех вопросов в нём, но один был замечательный: солдатский фольклор времен Отечественной войны: Надо сказать, что фольклор я любил. Много читал, что-то помнил, записывал услышанные (не по книгам) пословицы, поговорки. Со слов одного любителя-энтузиаста записал однажды 19 вариантов песни о вороне, том самом, про которого поёт Чапаев-Бабочкин в известном фильме. Более того, - не только на курсе, но и в потоке (фольклор читали нам вместе с филологами, психологами, историками в актовом зале), я был единственный, кто одолел знаменитую толстенную книгу знаменитого Веселовского. Её нам официально не рекомендовали по причине «космополитических» её тенденций, но негласно, как бы невзначай, упоминали о ней. Иначе, откуда бы я знал это имя? Словом, я даже «консультировал» некоторых ребят, впрочем, настолько дремучих, что и более робких моих знаний хватало бы для этого. Вопрос о солдатском фольклоре был для меня бальзамом. Дело в том, что еще мальчишкой я покупал в газетном киоске города, где мы жили до эвакуации, дешёвую серию под тем же, кажется, названием: то ли красноармейский, то ли фронтовой фольклор. В первый год войны были такие брошюры. Ну, уж я сейчас блесну, подумал я, выходя к столу. Но едва я успел назвать первые примеры, как К-ва резко оборвала. «Не выдумывайте! –ледяным тоном сказала она. – Ничего подобного в природе не существует!» У меня давний комплекс: я никогда не выясняю отношений и не оправдываюсь. Это порок с детства, едва ли не с начальной школы. Я посмотрел растерянно в холодные глаза преподавательницы и перестал отвечать. «Садитесь, три!» - с жёсткостью сказала она. И я отправился восвояси, вспоминая почему-то свою бывшую начальницу Литвинову. Эта крупная курящая и надрывно кашляющая от курева женщина с аристократической внешностью, тоже обладала обманчивой внешностью. В войну, подростком, я работал у неё на подхвате на складе, где мы паковали груз для танковых и других оборонных заводов. Как-то в ледяную зимнюю стужу, когда от холода свело пальцы, и я не был достаточно расторопен, она в сердцах дернула провод, которым я паковал текстропные ремни, и содрала с моей ладони застарелый гнойный нарыв. Больше всего меня поразила та почти сладострастная радость, с которой она в конце дня рассказывала об этом своей подруге в конторе, («И я содрала ему его нарыв!»), - я случайно услышал, проходя мимо открытой двери. Но я отвлёкся… Прошло много лет. Очень много. Я окончил университет, долго работал в небольшом городе, в газете, куда послан был по распределению, потом много лет в другой газете, потом на телевидении, и, наконец, в толстом литературном журнале. Однажды позвонили из университета: приятный женский голос спрашивал заместителя главного редактора, я назвался. «Нельзя ли встретиться?». Через день в моем кабинете сидела К-ва, профессор. Я узнал её не сразу, только когда сопоставил фамилию и предмет разговора. Да и как было узнать, ведь видел я её так близко всего второй раз. Меня она, конечно, не помнила. Я слушал её речь о том, что у нас толстые журналы вовсе не уделяют внимания народному творчеству, фольклору, а между тем, это богатство народной культуры, источник, который питает литературу, вообще высокое искусство, надо пропагандировать фольклор, есть статьи, исследования, записи исследователей, собирателей и т. д. - всё в том же роде. Она ушла, окрылённая поддержкой и пониманием, и скоро принесла несколько материалов для публикаций. Я убедил коллег поддержать доброе дело: это было не трудно – во мне по-прежнему жила любовь к истокам родного слова, и я нашёл, похоже, аргументы в пользу публикаций. Мы напечатали серию её статей. Вот, собственно, и вся «история». Разве что можно добавить, как с каждым приходом в редакцию К-ва выражала радость, что в журнале «нашёлся человек, понимающий важность фольклора», и прочая, и прочая, и прочая…Комплименты сыпались на мою голову, как из рога изобилия.

Как-то, - пришлось к слову, - я рассказал приятелю о забавной ситуации, которую предложила жизнь. «Неужели ты не напомнил ей?» – спросил он.

Я ей не напомнил.

* * *Уж если о фольклоре, то вот ещё страничка. Просто несколько примеров.В молодости пристрастился записывать, при случае, чего-нибудь фольклорное. Помогал мне краевед, тихий, вежливый высокий старик, в прошлом эсер, сосланный после отсидки на Урал, где и остался навсегда. Умел он многое, например, вылечил меня от хронических ангин зверским народным рецептом: смесью мёда с перцем и ещё с чем-то. Не удивлюсь, если с порохом. Множество пословиц я записал за ним, увы, уже утерянных мной в переездах. Запомнилась песня о чёрном вороне. Про её семнадцать вариантов я упомянул выше. Он напел мне несколько! В разных местах её пели по-разному. Я иногда напевал про себя один из вариантов: «Шорный ворон, што ты вьёшша над моею головой, ты добычи не добьёшша, шорный ворон, я не твой…» И так вся песня «шершавая».Уже много-много позже записал я частушки в посёлке Руш, что под Нижним Тагилом. Целую тетрадь. Они сохранились. Вот некоторые.В них юмор, метафора, рифмотворчество.Эх, солома яровая, эх, солома белая!Не рассказывай, солома, что я в девках делала.Милый мой милёночек, у нас с тобой ребёночек.За твою улыбочку теперь качаю зыбочку.Ах, Невьянские ребята! Не поют, а квакают,Целоваться не умеют, только обмуслякают.Эх, трактор идёт, керосином пахнет,Завлеку, любить не буду, - пусть, холера, чахнет.Не ходи, машина, лесом, не ломай сосёночки,Не садись, мальчишка, рядом, сердятся девчоночки.Я не лебедь, я не гусь, высоко летать боюсь,Коли нет ребят хороших, за плохими не гонюсь.Я девчонка из Невьянска, из Свердловской области, -Могу любить, могу забыть, - на всё хватает совести.Не форси, форсистый парень, я тобой не дорожу,Я такими форсунами огороды горожу.Коля, Коля, колистый,Какой ты разговористый,Без лучины, без огняСердечко выжег у меня.Светит солнце – лучи врозь.Коль не любишь, – лучше брось.Балалаечка играет, балалаечка поёт,Балалайке сделай ножки, - балалаечка пойдёт.У милёночка мово поговорочка на «о»,Он на «о», и я на «о», значит, буду я яво.Ты любила, я отбила, и люблю облюбочки.Ох, как сладко целовать целованные губочки.