Человек – матрёшка. Первая оболочка: я – человек. Следующая оболочка я русский. Следующая – я российский человек. Следующая – я дипломат, политик.

Тогда же добавил, помолчав: - Я – мамонт. Кругом бегают молодые лошадки, удивляются: кто это? Должно вымирать. * * *

В колхозе, на уборке картофеля, нас кормили из котла, плюхая уполовником в алюминиевые плошки картофельное же, сдобренное молоком, варево. Это была порция. А хлеб выдавали буханками: нарезайте порции сами. Был 1947 год. Кончилась война. Забрезжили надежды перемен. В эйфории братства я предложил не резать на пайки, а класть удобно нарезанный хлеб в центре группы, есть сообща, хлеба хватало, не то, что в городе, где ещё были карточки. Дня два продержались. А потом забурлило недовольство: некоторым студентам показалось, что кому-то достаётся больше. Вернулись к пайке. И недовольные успокоилось. Остался осадок. И – урок.

* * *

Во время одной командировок – на Ямал - запомнилось много экзотического. Но самая будничное оказалась и самым трогательным. После выступления в одном из посёлков, мы решили возвращаться на базу пешком. Кто-то остался дожидаться машины, а мы двое, я и Олег Поскребышев, известный поэт, член редколлегии нашего журнал, решили двинуться пешком, сочтя 7-8 километров небольшим расстоянием. Шли берегом по укатанному зимнику. Светило солнце, было безветренно и для севера тепло, – минус двадцать-двадцать пять градусов. Вокруг белым-бело, границы суши и ледового пространства не разглядеть, всё под снегом. Мы шли и разговаривали о белой пустыне и снежной дороге, замечая, что мало движения на ней. Впрочем, был выходной, и рабочие вахты с большой земли, менявшиеся дважды в месяц, сидели по домам. Но вот за спиной заурчал мотор, мы посторонились, яркий, выкрашенный в оранжевый цвет, автокран притормозил возле нас, и из кабины высунулась чумазая голова:

Мужики, влезайте!

Спасибо, мы пёхом.

Водитель мотнул, понял, мол, и загромыхал дальше. Мы были растроганы такой заботой. Но потом нам рассказали, что на севере это – обычай. Как неписаный закон – подбирать в пути всякого пешехода. Погода переменчива: вот только что стояло затишье, и через минуту всё меняется, – налетает ветер, пурга. Всё тонет в белой тьме. Мы без приключений вернулись в свой посёлок. Когда показались первые постройки, из-за сугробов скользнула позёмка и стала кружить у ног, словно заждавшийся пёс. К вечеру набрала силу вьюга. Прошло несколько месяцев, и в подборке новых стихов Олега Поскрёбышева я прочёл стихотворение об этом эпизоде, оно было посвящено его случайному тогдашнему попутчику, пишущему эти строки. Постскриптум. Я переписываюсь с интересным хорошим человеком, Евгением Ивановичем Пинаевым. Мы вместе работали в одной редакции. Евгений Иванович в прошлом моряк. Профессиональный художник, писатель, автор интересных книг. Вспомнив о поездке на Ямал, я вдруг надумал в очередном письме попросить, так, на всякий случай, Евгения Ивановича поискать стихи Олега Поскрёбышева, если это не затруднит его. Человек обязательный, Евгений Иванович с помощью Юния Горбунова, сотрудника «Уральского следопыта», выполнил просьбу, и вот передо мной ксерокопия. Привожу стих, он небольшой…

Над белой Обскою губой,

Почти по краю света, Мы тундрой шли от буровой В недальнюю Сабетту; Шли Сами захотев тот путь Ногами перемерить, Чтоб ветра крепкого хлебнуть, Чтоб оглядеть весь берег.

Поразомнёмся в самый раз!

Эгей! Вперёд, мужчины!

Мы шли - и обгоняли насПопутные машины.И помнится –Любой шофёрСквозь куржавину-проседь,Притормозив,Кричал в упор:Не надо ли подбросить?..Ну, спросит,Ну, чего, кажись!Кажись, велико ль дело?!Но становилась краше жизньИ что-то в стужу грело.

* * *

Снова взрывы на рынке во Владикавказе. Рынок. Базар. Город моего детства, город Орджоникидзе. Такой мирный город. Такое мирное детство. Такой мирный базар. Пряные запахи. Шумные восточные торговцы. И тихие, степенные, отличающиеся от всех стерильной чистотой немки. Они все в белоснежных фартуках. Они привозят из своей Колонки, поселения недалеко от города, свежайшие и чистейшие молочные продукты. Молоко в прохладных бидонах, круглые полнолуния сливочного масла на влажных вымытых листьях лопуха. Бабушка, не спеша, двигается по базару, деликатно принимает с деревянных ложек на пробу то творожок, то сметану…Я рядом, с кошелкой в руке. Потом мы идём вдоль мясных лавок, бабушка здоровается со знакомыми продавцами, и говорит им, - каждый раз одну и ту же фразу, показывая на меня: -Это мой младшенький. - И, чуть помедлив, добавляет с чувством правды и гордости, отчего правда и гордость должны, видимо, выглядеть особенно убедительно. - Он некрасивый, но очень добрый. * * *…И вот я лежу впервые у моря. И на горизонте силуэт корабля. И видно, что это контуры парусника. Бригантины. Парусник идёт против солнца, поэтому и виден только контур. Идёт к берегу. Это были первые годы той короткой оттепели. Кто помнит их, помнит и бурный выплеск из небытия запретных прежде, или просто неведомых, имён и названий. Читающая молодость шалела от «Маленького принца» и млела от романтических названий «Бегущей по волнам» и «Алых парусов». Имена Сента де Экзюпери и Александра Грина звучали музыкой и паролем открытий. Их герои и мысли открывали нам новые черты, и в нас самих и в будущем. Особенно настраивали нас на возвышенный и благородный ладгерои Грина. А когда вышел на экраны фильм, где бороздил море парусник с алыми парусами, и в старинном приморском городке жила девушка по имени Ассоль, - а это была юная Анастасия Вертинская, - в нас словно что-то перевернулось. Это нежное воздушное существо, после таких славных, но очень земных крепеньких идейных боевых производственных героинь, сломало одномерность наших представлений о красоте. О прекрасном. Помню почти смешной случай. Я сижу в парикмахерской и жду своей очереди. От салона меня отделяет прозрачная стенка из рифленого стекла. За стенкой – маникюрщица, молодая и гибкая, она склонилась в работе над столиком. Грани стекла, словно рефлекс, меняют облик девушки. Вот я чуть сдвинулся, и передо мной лицо Ассоли – нежное и красивое. У меня перехватило дыхание. Я наклонился вперед, и, словно растаял мираж, уже не могу с уверенностью сказать, что это то же лицо. Можно заглянуть в салон и.… Но я боюсь разочароваться. Поколебавшись, встаю и ухожу. Итак, я о береге моря. Корабль приближается, разворачивается парусами к берегу, и ослепительный яркий красный огонь вспыхивает над лазоревой водой: у парусов алый цвет. Это неправдоподобно. Но какой-то сумасшедший всё-таки осуществил наяву невообразимую идею - построил корабль под алыми парусами и теперь бороздит моря. Может быть, просто так, ради праздника жизни, а, может быть, в надежде найти реальную Ассоль. «Смотрите! Смотрите!» – начинаю орать я на весь берег. – «Смотрите! Алые паруса! Корабль с алыми парусами!» – я кричу и прыгаю, прыгаю и кричу. Берег усеян пляжным людом, народ загорает. Чтобы увидеть парусник, надо привстать, - море закрывают валуны. Кто-то приподнял голову, сонно повёл глазами, и снова уткнулся в надувной матрац. Остальные не пошевелились… Алые паруса проплыли мимо, уменьшились, и растаяли на горизонте. * * * В пору моей работы на телевидении исполнял там дикторскую должность симпатичный молодой Борис К. Был он всеобщим любимцем, - из-за доброго спокойного характера, а ещё из-за модного в те годы зрительского увлечения кумирами нового вида искусства. На вид здоровый и бодрый, он, страдал сердечной болезнью. Не раз я замечал, как перед выходом в эфир, Борис украдкой глотал таблетки. Держался мужественно, на боли жаловался редко, больничным почти не пользовался. Но дело было серьезно, и, в конце концов, ему сделали операцию на сердце. Где-то далеко от нашего города, то ли в Москве или в Прибалтике, там были специалисты. Ему заменили больной участок сосуда на синтетический. Так говорили. Вскоре он вернулся и продолжал работать. То было время бодрых оптимистичных песенок. Одна из них, очень популярная, утверждала незыблемую веру в реальные чудеса. Были в ней такие слова: Даже если будет сердце из нейлона, Мы научим волноваться и его! Однажды мы шли с работы вдвоем. Из распахнутых окон летела знакомая песня. Я спросил у Бори, полушутливо полусерьезно: сердце из нейлона…Оно, наверное, теперь не болит у вас. Борис помолчал, вздохнул, промокнул привычным шестом испарину на лбу и ответил: болит. Боря умер молодым. От сердечного приступа. * * * Отдыхаем с женой в профилактории. Северная глубинка, шахтёрский городок. Обслуга – вышколенная, простая, - из ближних деревень. Ходим на водные процедуры. Жена, чуть припоздав, спешит в кабинет. Санитарки провожают её взглядом: «анти-ресная женшина!» -А хто муж ейный? – спрашивает одна. Ответ шёпотом: «Который в кресле дожидается», - кивок мою сторону.

- А-аа! – и уважительно: - Грамотной мужик!

Близится зима, и корпус утепляют. Пожилая горничная никак не справится с фрамугой, опасно балансирует на стремянке. Поднимаюсь, сдвигаю стамеской паз и вгоняю раму. Горничная вздыхает облегченно, и выходит в коридор. Слышу разговор. - Ну, как, изделала? – спрашивает подружка. – Всё путём!…Жилец помог…- пауза. Уважительно: - Грамотной мужик!… Перед выпиской попросили написать заметку в стенгазету. Как, мол, отдыхалось. В день отъезда, спускаясь с чемоданом, вижу в вестибюле народ у стенда, читают стенгазету, вслух. Мою заметку. - А это кто написал?

А этот, из второго этажа, ну, такой…- кто-то описывает меня.

А---аа! – раздаётся уважительно. – Грамотной мужик!

* * * Мы предаёмся воспоминаниям, чтобы обозначить своё место в прошлом и тем утвердиться в настоящем. А повезет, - и в будущем.

Это - иллюзия. Но вместо ещё ничего не придумали. * * * Всевышний, дав всему жизнь и имена, назвал евреев, племя, которое сделал избранным, - жестоковыйным. Как это перевести на русский, найти синоним? – Не склонившие головы? И в каком времени? В настоящем? – Не склоняющие головы? Или в будущем? – Те, которые не склонят. В истории народа можно найти примеры на все случаи. Спрягаем склонение (!): не склоняли, не склоняем, и не будем склонять! А, может быть, - склоняли, но больше не станем! Как раз, по времени - настоящему и будущему. Впрочем, речь о выях, - жестоковыйные. Не склонившие шеи. Вот и у Александра Сергеевича про то же: «Перед сатрапом горделивым Израил выи не склонил». Вл. Даль даёт объяснение: «Высокая выя, гордость; непреклонная, упорство. В одном давнем словаре сказано: «жестоковыйный» значит - «буйный, непокорный, своевольный». * * * Уголки памяти

ПЕСНЯ О РУБЕНЕ

В одной из газет прочитал статью о Рубене Ибаррури. Память покоится, пока случай не извлечёт из какого-нибудь её закоулка полузабытый эпизод. Путешествуя по Волге, - было это давненько, - причалили мы пароходом и к берегу Волгограда. По памятным местам повёл молодой экскурсовод, ещё на снявший гимнастёрку, изрядно выцветшую за послевоенные время. Бывший фронтовик после ранения и госпиталя остался в городе, где воевал, и теперь рассказывал, что знал и помнил, туристам. Рассказ его был прост, как разговор старшины с новобранцами, и это позволяло слушать в пол-уха и добавлять новые впечатления, выхватывая глазами сторонние картины. Экскурсия прошла вперёд, а я, задержался у очередного обелиска: на памятнике было так неожиданно здесь знакомое имя. «Герой Советского Союза Рубен Ибаррури»… Край, где прошла почти вся моя жизнь, был знаменитым. Воспет он многими, в частности, и Твардовским: «Урал! Опорный край державы, \Её добытчик и кузнец…». В городе было всё, что и в прочих, - приметы перемен, событий и лет. Потому знали мы про далёкую Испанию и гражданскую войну с фашистами, носили в детстве романтичные испанские пилотки, знали испанское слово «но пасаран!» и кто такая Пассионария. В городе была улица Испанских рабочих, и улица Ибаррури. Чужедальнее имя!… Увиденное в городе над Волгой, оно вдруг соединило реальное, - с тем, что теперь можно назвать виртуальным (ведь всё испанское жило в нас только в воображении): в глубине России, покоится испанец Рубен Ибаррури, сын Долорес Ибаррури, той самой. Это было одним из самых ярких впечатлений путешествия. Спустя много лет в стране отмечали 25-летие победы на Волге. Делегация моего города задумала для гастроли концерт с новой песней. Попросили написать стихи. Я на заказ не умел писать, но, вспомнил о стихотворении, написанном за несколько лет до этого. Работники телевидения показали стихи композитору, тому понравилось.… Так родилась песня «Но пассаран!». Тут надо сказать о композиторе, соавторе. Это очень талантливый музыкант, оригинальный и яркий. Даже внешние обстоятельства жизни и творчества Вадима Бибергана примечательны. Детство - в армейских городках, отец его, полковник Давид Биберган был кадровым военным, прошёл всю войну, и в послевоенные годы служил в Уральском военном округе под началом Жукова, когда тот был там командующим. Вадим Давидович Биберган, (статью в отца и в мать - высокий, атлетического сложения), - успешно закончил Уральскую консерваторию, преподавал в ней, потом уехал в Ленинград. Шостакович, к тому времени уже избегавший, по старости, учеников, для Бибергана сделал исключение, взял его к себе аспирантом…. Кто любит и знает кино, встречал в титрах имя молодого композитора: Биберган сочинял музыку ко всем фильмам Глеба Панфилова: «Начало», «В огне брода нет», «Тема» и другим, он и сейчас активно работает для кино, пишет музыку ко многим спектаклям центральных российских театров. Первые его инструментальные вещи «Променад-сюита» и «Русские потешки» очаровали нас фейерверком остроумия и блеском. К слову, для «Русских потешек» композитору понадобилось собрать оркестр народных инструментов, и он не только пополнил состав редкими уникальными образцами, но восстановил ставшие раритетами те, что были забыты или утеряны, - по рисункам и музейным экспонатам. А для этого объездил многие деревни и города на Урале. После исполнения «Потешек» по центральному радио, ему позвонил Шостакович и поздравил с хорошей работой. Песни его стали популярны. Их пели солисты и хоры. Они записаны на пластинках, звучали в концертах известных певцов, некоторые из наших совместных вошли в репертуар таких исполнителей, как Валентина Толкунова, Ирина Бржевская и другие. Песню «Но пассаран!» исполнил Иосиф Кобзон. О судьбе этой песни стоит сказать несколько слов. Ноты и текст её были опубликованы в разных сборниках, в том числе и в таком серьёзном журнале Союза композиторов, как почти академическая «Советская музыка». Не знаю, как песня дошла до центрального радио, но вскоре она прозвучала в эфире. К слову, с этим связан забавный эпизод. Однажды я вернулся из очередного отпуска и в первый же день столкнулся на улице лицом к лицу с Вадимом. Он был рад встрече, но в улыбке его что-то таилось. - А я думал, что вы уехали, - сказал Вадим. Ну да, я уезжал, отвечаю. – Нет, я думал, что вы совсем уехали, - сказал Вадим с определенным намёком. На дворе было начало восьмидесятых. Признаюсь: в те годы мне и в голову не могло придти, что когда-то наступит момент, и я уеду к детям на землю Обетованную. Да и дети в ту пору об этом не помышляли. Между тем, Вадим рассказывал: