Над стадионом «Олимпия» гремел военный марш, весьма напоминающий гитлеровский марш «Хорст Вессель». Оркестра не было видно, четкие такты. марша слышались из многочисленных громкоговорителей, висевших на столбах. На трибунах — ни души. Зеленое поле тоже пустынно. В синем весеннем небе—.ни облачка. Всюду полный покой и неподвижность. Только марш, задорный, воинственный, гремит металлом труб и медных тарелок, заливается пронзительными голосами фанфар.

В этой безлюдной неподвижности однообразно–серых рядов трибун зрители, сидевшие в центральной ложе, казались лишними. Непонятно было, чего ждут они на этом пустом стадионе.

Генерал Стенли в светло–сером костюме неторопливо беседовал с метром Шартеном, поглядывая на него сквозь дымчатые стекла очков. Шартен, в своем неизменном синем берете, казался недовольным. Ему было жарко, он то и дело вытирал клетчатым платком красную потную шею.

Неподалеку, возле микрофона, сидел Эрвин Майер. Кроме двух адъютантов генерала, з ложе больше никого не было.

— Сейчас вы увидите зрелище, — говорил Шартену Стенли, — какого не видели уже много лет. Вы увидите настоящее острие ножа, клинок шпаги, ударную силу будущего. Я не сомневаюсь, что здесь вы вновь обретете ваше утраченное вдохновение. Кстати, мы в Америке уже выпустили вашу пьесу, скоро она пойдет еще в некоторых странах Европы, а следующее ваше произведение должен увидеть весь мир.

Шартен молчал, хмуро поглядывая на пустое поле. Вся эта поездка в Берлин ему очень не нравилась, в ней было что–то унизительное для него. А тут еще раздражающая манера Стенли обращаться с ним как со своим единомышленником и чуть ли не поверять ему государственные тайны. Что ж, генерал Стенли по–своему прав — своей пьесой Шартен дал ему основания думать именно так. Против этого ничего возразить нельзя. Но будет ли следующая пьеса такой, как надеется генерал, это еще неизвестно. И неизвестно, будет ли она вообще написана.

Шартен вздрогнул — рядом с ним какая–то хорошо одетая женщина протягивала руку генералу Стенли. Лицо женщины с острыми чертами поражало злым, неприятным выражением, и тем более неестественной казалась ее сладкая, почти льстивая улыбка, открывающая мелкие зубы. Лицо ее, похожее на мордочку хорька, показалось Шартену странно знакомым.

— Разрешите представить вам Берту Лох, — обратился к нему Стенли.

Лоб Шартена моментально покрылся испариной. Вот кто она! Теперь все ясно. Он видел командозу лагеря Равенсбрюк на суде в Нюрнберге, когда ее присудили к повешению. А сейчас она сидит рядом с ним, словно Равенсбрюка никогда и не существовало. Да, в хорошую компанию ты попал, Анри Шартен!

Берта Лох заметила впечатление, произведенное ее именем, и не решилась подать руку, ограничившись поклоном и сладчайшей из своих улыбок.

— Здравствуйте, — буркнул Шартен и отошел чуть подальше, не имея никакого желания слушать разговор бывшей начальницы концлагеря с генералом Стенли.

— Как ваши дела, Берта? — спросил генерал, не обращая внимания на демонстративный уход Шартена.

— Дела идут хорошо, мистер Стенли, — весело защебетала Берта. — Я хотела бы иметь честь увидеть вас на Кастаниенштрассе, чтобы вы сами убедились в этом.

— Ладно, — сказал генерал. — Поедем прямо отсюда.

— Слушаюсь, — по–военному ответила Берта Лох.

Невидимый оркестр загремел еще громче.

— Можно начинать, господин генерал?

Майер обращался к Стенли по–немецки, и это придавало разговору особенно неприятный для Шартена оттенок.

Арвид Стенли небрежно кивнул.

Майер нажал кнопку возле микрофона и застыл, глядя налево, в широкий проход между трибунами. Шартен невольно взглянул туда.

В проходе показалась колонна людей в серой, очень похожей на военную, форме — это были члены спортивного клуба «Тевтон». Под звуки марша они шагали по восемь человек в ряд: шеренга за шеренгой входила на стадион, и вся колонна, разбитая на взводы, четко, по–военному, больше того, по–прусски отбивая шаг, промаршировала перед генералом Стенли. Командиры взводов и рот шли впереди своих подразделений, которые описывали круг на стадионе, выходили с другого конца и потом, уже вразброд, появлялись на трибунах и усаживались на места. Колонны все шли и шли, скамьи на трибунах все больше заполнялись людьми, и казалось, конца не будет этому шествию и никогда не замолкнет тяжелое топанье кованых немецких, поистине «спортивных» сапог.

Шартена охватил панический страх. Он хорошо помнил тысяча девятьсот сороковой год, застывший, онемевший Париж и точно такие же тяжелые, железные шаги на бульварах. Только тогда эти «спортсмены» держали в руках автоматы.

«Это больше никогда уже не повторится», — думал он, когда война кончилась и советские войска вознесли над рейхстагом знамя победы. Но та картина долго не исчезала из памяти, и в ушах иногда грохотали кованые сапоги, и такты гитлеровского марша словно гнались за ним по улицам Парижа.

И вот сейчас не во сне, а наяву он опять видел то, что мучило его последние годы. Перед ним парадным маршем проходили шеренги прусских вымуштрованных солдат, а он спокойно стоял на трибуне, словно принимая парад. Мог ли он еще вчера представить себе что–либо подобное?

Шартен был потрясен. Он вцепился негнущимися, старческими пальцами в барьер ложи и оцепенел, глядя на колонну, ползущую по стадиону подобно огромной серо–черной гусенице.

— Тут немного больше полка? — спросил Стенли.

— Да, господин генерал.

— Неплохо, но мало.

— Будет и больше, господин генерал.

Марш оборвался. Последние шеренги подходили к выходу.

Теперь возле ложи, где сидел Стенли, собрались тысячи три «спортсменов». Им, видимо, было хорошо известно, кто этот человек в сером штатском костюме.

— Они хотят услышать от вас несколько слов, господин генерал, — заискивающим тоном обратился к нему Майер.

Стенли подумал и усмехнулся.

— Можно.

Майер просиял, быстро нажал кнопку и объявил в микрофон:

— Сейчас с вами будет говорить наш уважаемый шеф и гость.

Голос Майера гремел над всем стадионом. Он тактично не назвал фамилии. Стенли оценил это. Майер все–таки умеет вести себя в цивилизованном обществе.

— Я поздравляю, — сказал Стенли, пропустив обращение, ибо называть этих людей спортсменами было бы смешно, а солдатами неудобно, — членов клуба «Тевтон», желаю вам всяческих успехов в работе и учении и надеюсь, что члены клуба встанут грозной стеной против коммунистической опасности.

«Спортсмены» на трибунах поднялись и закричали «хох» и «хайль» — совсем так, как когда–то кричали в ответ на приветствие Гитлера.

Снова заговорил Майер. Он поблагодарил американское командование за заботу и обещал оправдать все, даже самые смелые надежды. Ему тоже кричали «хох», но немного тише.

— Ну, видели, Шартен? — спросил генерал, когда они с писателем остались одни в комнате позади ложи. — Разве это не вдохновляет такого славного вояку, как вы?

— Откровенно говоря, это зрелище напомнило мне вступление немцев в Париж, — сдержанно ответил Шартен.

Стенли захохотал громко и бесцеремонно, как умеют хохотать американцы.

— У вас неправильное направление мыслей, мой дорогой метр. Вы должны думать и заботиться об «американском образе жизни» в Европе. Тогда и Париж наконец станет настоящим Парижем.

Шартен ничего не ответил. Железный топот «спортсменов» гремел у него в ушах. Сейчас ему хотелось поскорее остаться одному, все осмыслить, постараться понять. Ему казалось, что он узнал о страшной опасности и может спасти от нее весь мир. Да нет, все это глупости, никого он не может спасти…

— Вы не устали, метр?

— Устал.

— Тогда я прикажу отвезти вас в отель. Мне еще нужно заехать по делу на Кастаниенштрассе, и я не хочу вас переутомлять.

Настроение Шартена не. понравилось Стенли, и он решил не показывать ему учреждение Берты Лох.

— Я пройдусь пешком до Курфюрстендамм, — сказал Шартен, — погода такая хорошая, сидеть в машине просто грешно.

— Как хотите, — ответил генерал. — Подумайте над этим парадом, — это было историческое зрелище. Спасибо за компанию и желаю успеха!

Через три минуты генерал уже сидел в машине рядом с Бертой Лох. Майеру он на прощанье пожал крепко руку.

— Где вы набрали столько ребят? — уже ставя ногу на подножку машины, спросил он.

— Кое–кого пришлось очистить от несправедливых обвинений, — уклончиво ответил Майер.

Стенли захохотал. Разумеется, эти «спортсмены» — бывшие гитлеровские солдаты, главным образом из эсэсовских частей, осужденные сразу после войны, а теперь выпущенные из тюрьмы. Что ж! Материал проверенный и надежный.

Генерал сел в машину.

На Кастаниенштрассе все так же сплетали свои кроны каштаны и клены, такая же тишина стояла в маленьком особняке доктора Шитке. Но это впечатление было только внешним.. С приходом Берты Лох здесь многое изменилось.

Вместе с нею пришли деньги, лаборатории расширились, и теперь Шитке командовал уже целым штатом сотрудников. Все это были преимущественно его старые знакомые — доктора–палачи из концентрационных лагерей. На них можно было положиться совершенно спокойно.

Шитке уже бросил свои опыты над спортивным допингом. Поле его деятельности теперь чрезвычайно расширилось — раньше он даже мечтать не мог о таком.

А эта Берта Лох — молодец, привезла самого американского генерала, доложила ему обо всем и не забывает его, доктора Шитке, и его заслуг. Видно, хорошо знает ему цену. Шитке с удовольствием прислушивался к ее голосу:

— В случае надобности, господин генерал, наша лаборатория может снабдить вас за одну неделю таким количеством ядов, что их хватит, чтобы отравить водопроводную систему большого европейского города. К сожалению, мы не имеем возможности проверять свою продукцию на людском материале…

«Командоза снова рвется к свежей крови», — подумал Шитке.

Через полчаса Стенли покидал лабораторию в превосходном настроении. Деловая баба эта Берта Лох!

В приемной генерала ждал невысокий кругленький человечек в таком пестром клетчатом костюме, что каждый безошибочно узнавал в нем американца. Увидев его, Арвид Стенли недовольно поморщился. Появление вызванного им самим Артура Шиллинга напомнило ему о деле, о котором он предпочитал не думать.

— Садитесь, Шиллинг, — сказал Стенли, кладя ноги на стол. — Вы знаете, зачем я вас вызвал?

— Догадываюсь.

— Ну, вряд ли, — усомнился Стенли.

— Вас беспокоят международные студенческие соревнования, — уверенно сказал Шиллинг. — Какое решение приняло командование?

— Мы вынуждены принять участие в этих соревнованиях, черт бы их побрал, иначе они состоятся без нас, и создастся впечатление, будто мы просто испугались. Но раз уж мы примем участие, то необходимо выйти победителями. Берите каких угодно спортсменов, какие угодно команды и просто задавите всех недостижимостью наших рекордов. Победа должна быть одержана любой ценой. Вы меня поняли, Шиллинг?

— Даже ценой поломанных рук и ног?

— Это мелочи.

— Но есть виды спорта, где такие способы неприемлемы.

— Придумайте новые.

— За баскетбол я ручаюсь, за бокс тоже, а в остальном не уверен.

— Вы хотите сказать, что наши спортсмены не лучшие в мире? Стыдитесь, Шиллинг! Я, кажется, зря вас вызвал.

— Соревнование есть соревнование.

— Бот и думайте, как выиграть его наверняка.

— Хорошо, — сказал Шиллинг, — но мне понадобится много денег.

— Деньги найдутся.

В то время, когда происходил этот разговор, метр Шартен ехал в такси от стадиона «Олимпия» вдоль оси Восток–Запад по широкой улице, которая делит Берлин пополам и в разных местах называется по–разному. Шартен приближался к тому месту, где когда–то был Тиргартен, самый красивый и густой из парков Берлина, расположенный возле рейхстага. Тиргартеном он назывался потому, что среди деревьев здесь когда–то стояли превосходные скульптурные изображения зверей. Во время войны осколки американских бомб начисто срезали деревья, и из зверей уцелел только один олень с отбитым рогом и надломленным хвостом.

Шартен бывал тут и раньше: ему стало жаль чудесный парк. Он отпустил машину и подошел к памятнику советским солдатам и офицерам, которые погибли при взятии Берлина. Могучая фигура красноармейца с вытянутой рукой поразила его. Шартен не раз проезжал тут на машине, но вблизи видел памятник впервые.

Возле колонны виднелась маленькая, по сравнению с памятником, фигура часового. День и ночь несла тут Советская Армия почетную вахту. Днем и ночью стоит у колонны солдат, оберегая честь и славу своих погибших друзей.

Шартен прошел дальше, увидел возле Бранденбургских ворот предупреждение о том, что он покидает английский сектор, и почувствовал, что делает это без всякого сожаления. Он долго шел по. Унтер–ден–Линден, затем мимо дворцов по мостам через Шпрее и каналы, все дальше и дальше углубляясь на восток. Многолюдный, шумный Александерплатц закружил, увлек его своей оживленной суетой. Тут шло строительство, тут торговали, тут что–то планировали: давно уже не приходилось видеть Шартену такого бурного оживления в этом большом городе. Он насилу вырвался из этой суеты и пошел вдоль аллеи, часто сворачивая в боковые улицы, разглядывая людей и дома. Он уже знал, что в восточном секторе нет безработных, но убедиться в этом еще раз было приятно и в то же время больно. Приятно за людей, которые навсегда избавились от страха безработицы, больно за Париж, где такое множество лиц тщетно ищет работы.

До него донесся грохот больших машин, и скоро он очутился на Мартианштрассе. Перед его глазами развернулась панорама огромного строительства.

«Здесь строится стадион Мира! Мы строим его для международных студенческих соревнований! Да здравствует мир во всем мире!» — кричали плакаты.

Тут трудились тысячи людей, и это походило на огромный, поглощенный работой, муравейник. Экскаваторы и скреперы помогали людям подымать огромные массы земли, и глаз Шартена уже различал очертания чаши стадиона.

На Мартианштрассе вышла колонна юношей и девушек — их было не менее трехсот. В воздухе реял плакат:

«УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ГУМБОЛЬДТА ИДЕТ СТРОИТЬ СТАДИОН МИРА».

Шартен глядел на веселые лица студентов, а в голове его все еще звучал мотив военного марша, так похожего на «Хорст Вессель», и бухали, бухали, бухали тяжелые кованые сапоги.

Студенты прошли с песней и водрузили свой плакат среди десятка подобных надписей. К ним подошел какой–то человек, вероятно инженер, отдал распоряжения, колонна рассыпалась, и через минуту молодежь уже взялась за работу.

А Шартен все думал о виденном утром параде, и три тысячи обреченных солдат показались ему жалкими и слабыми по сравнению с силой, которая бушевала на этом строительстве.

В ушах все чаще звучал марш, топотали сапоги, и невозможно было избавиться от этих воспоминаний. Желая получше разглядеть строительство, Шартен подошел ближе и, стоя возле будущей трибуны, смотрел на работу могучего экскаватора.

— А вы почему стоите? — вдруг раздался над его ухом веселый голос, и перед Шартеном остановился Рихард Баум. Он не знал писателя в лицо, но человек, стоящий без дела среди увлеченно работающих строителей и их добровольных помощников, естественно, вызывал удивление.

— Не знаю, — растерянно ответил Шартен.

— Какую же вам работу найти? — Баум критически оглядел Шартена и подумал, что копать землю этому старику, пожалуй, будет трудно. — Ага! Придумал, — сказал он. — Помогите товарищу делать обмеры.

Товарищем оказался юный студент с рулеткой и колышками в руках. Не дожидаясь согласия Шартена, он сунул ему в руки колышки и сразу же принялся распоряжаться. Старый писатель с удовольствием повиновался. Ему стало весело.

Часа через два они со студентом обмерили все, что было нужно, и Шартен совершенно реально, на основании собственного опыта, представил себе масштабы строительства.

— Все, — сказал студент. — Теперь, если не устали, попросите себе другую работу, а мне нужно сделать вычисления.

Он присел на пустой ящик и занялся подсчетами, забыв о существовании Шартена.

Только теперь Шартен почувствовал усталость. Надо ехать домой поспать. Это были чудесные два часа в его жизни.

— Откуда вы, товарищ? — снова раздался рядом уже знакомый голос Рихарда Баума.

Шартен взглянул на него и хитро усмехнулся.

— Из Парижа, — ответил он, еще раз поглядел на удивленного Баума и медленно пошел к Мартианштрассе, вытирая потное, но довольное лицо.

Он поехал к себе в отель на Курфюрстендамм, и чем дальше он ехал на запад, тем яснее звучал в его ушах военный марш и снова загрохотали затихшие было тяжелые шаги солдат.

Портье подал ему телеграмму. Не читая, Шартен поднялся в свой номер. Все тело его было наполнено сладкой усталостью. Он сел на диван и развернул листок.

«Ваш сын Шарль Шартен… смертью храбрых…»

Шартена словно что–то ударило по голове, он вскрикнул и, потеряв сознание, сполз с дивана на потертый и грязный ковер номера отеля «Ритц».