После первой попытки познакомить Ольгу с Неонилой Григорьевной Савва Похитонов долго не решался приглашать девушку к себе. У нее слишком порывистый характер — никогда не знаешь, что ей придет в голову через минуту. Пока лучше встречаться на нейтральной почве, а когда они будут жить вместе с матерью, наверное, отношения наладятся сами собой.

Вот только не совсем ясно, когда они поженятся. Как будто все хорошо — они любят друг друга, встречаются ежедневно, и оба тоскуют, если не видятся хоть один день, но Ольга все медлит, словно чего–то боится или не верит ему. В конце концов это просто обидно… Ну лад–но, еще немножко можно подождать, а потом… Что потом, Савва представлял себе весьма туманно. Такой девушке, как Ольга, свою волю не навяжешь, и в загс ее силком не потащишь.

Они каждый вечер встречались у аптеки на Земляном валу. И сегодня Ольга пришла, как всегда, минута в минуту, хоть часы по ней проверяй.

Они улыбнулись друг другу такой радостной улыбкой, что любой, даже не слишком наблюдательный прохожий мог бы сказать: «Эти люди любят друг друга».

Савва широким, уверенным движением взял девушку под руку и заглянул ей в лицо.

— В кино «Метрополь»?

— Куда хочешь. — Глаза Ольги сияли счастьем.

Какие же это были чудесные минуты! Вот так бы всю жизнь идти и идти, опираясь на руку любимого.

Савва без слов понимал, о чем сейчас думает Ольга, ее радость передалась и ему, и они, прижавшись друг к другу, зашагали быстрее, в ногу, к троллейбусной остановке. Несколько минут езды — и вот они в Охотном ряду, почти у площади Свердлова, и перед ними засияли огни кино «Метрополь».

Киножурнал был посвящен берлинским соревнованиям. Ольга увидела на экране знакомые лида — Волошину, ее великолепный бросок и рекордный полет диска, Илону Сабо на финише забега с барьерами, Нину Сокол в ту секунду, когда она разрывала финишную ленту. Где–то в толпе спортсменов она разглядела себя.

— Васька–то, Васька какой старт дурной взял, я все ему завтра растолкую, — Савва громко комментировал события, происходящие на экране.

Ольге не понравилось, что Савва говорит так громко, но в ту минуту она готова была простить ему и значительно большие грехи — ведь Саввина рука так ласково, так по–хорошему гладила ее руку.

Савва Похитонов действительно знал всех чемпионов, со многими был довольно близок. Он учился в том же институте, что и Ольга, но курсом старше, и был хорошим спортсменом. Стометровку он пробегал отлично, ео всяком случае его имя могло бы по праву стоять в списке пяти лучших бегунов Москвы. Савва обладал незаурядными спортивными способностями, но ему была свойственна одна особенность, которая сильно тревожила Ольгу, — никогда нельзя было сказать наперед, как пробежит Похитонов свои сто метров. Если, скажем, в круг вступала Коршунова, то все знали, что диск наверняка полетит за пятьдесят метров. А когда на старт становился Савва Похитонов, то было неизвестно, пробежит он стометровку за десять и шесть десятых секунды или за одиннадцать. Все зависело от его настроения.

Киножурнал кончился, начался фильм. Ольга придвинулась ближе к Савве. Как–то странно складывались их отношения. Казалось бы, все уже ясно, они любят друг друга, и Савва много раз предлагал пойти в загс, а Ольга все чего–то боялась и все оттягивала свадьбу, а почему — не знала и сама. Конечно, ей хотелось, чтобы Савва сначала окончил институт, чтобы наладилась его самостоятельная жизнь… А быть может, опыт собственной, очень нелегкой жизни заставлял Ольгу быть такой осторожной перед тем, как сделать решительный шаг.

Была бы жива мать, Ольга посоветовалась бы с нею, и они вместе нашли бы правильный путь, — ведь о таких делах можно говорить только с матерью. Даже с человеком, который знал ее, как самого себя, с человеком, которому она бесконечно доверяла, с Федором Ивановичем Карцевым, Ольга не могла посоветоваться об этом. Значит, все надо решать самой, и это очень трудно, когда тебе всего двадцать один год.

Фильм окончился, зажегся свет, а Ольга все еще была под впечатлением наивной, но трогательной истории шофера, ставшего оперным певцом. Они вышли на площадь, прошли по дорожке небольшого сквера, посыпанной ярко–красным песком, и сели на скамейку. Справа светились огни Большого театра, прямо перед ними вздымалась в небо прямоугольная громада гостиницы «Москва», а слева в темно–синем сентябрьском небе краснели звезды Кремля.

— Добрый вечер! — раздался вдруг рядом знакомый голос.

Ольга и Савва обернулись как по команде. У скамейки стоял Федор Иванович Карцев с каким–то невысоким приятно улыбавшимся человеком. Лицо его показалось Ольге знакомым.

— Мы в кино были, — словно извиняясь перед Карцевым за позднее гулянье, сказала она.

— Вот и хорошо! — засмеялся Карцев. — Познакомьтесь, это Всеволод Барков, художник.

— Зовите меня просто Севочкой, — сказал Барков.

Ольга вспомнила, где она его видела, — ведь это с ним Волошина приходила на стадион, и Севочка, следуя за ней по пятам, с важностью нес ее чемоданчик. Это выглядело очень смешно, и тогда, на стадионе, не удержавшись, Ольга прыснула от смеха. Но Барков нисколько не смутился, видимо даже не сознавая комичности своего положения. Он находился рядом с Волошиной, и этого было для него вполне достаточно — частица ее славы как будто распространялась и на него.

Ольга вспомнила эту картину и улыбнулась.

— Ну что ж, товарищи, — предложил Барков, — может, пойдем ужинать?

Разумеется, ни Ольга, ни Савва ничего не имели против ужина.

— У тебя есть деньги? — шепотом спросила Ольга, наклоняясь к уху Саввы.

— Что вы там шепчетесь? — вмешался Севочка. — Если речь идет о средствах к существованию, то можете не беспокоиться. Я сегодня получил деньги за одну халтуру.

— Я не пойду ужинать, — сказала Ольга. Барков был ей несимпатичен, и принимать его приглашение не хотелось. — У меня много работы и завтра надо рано вставать. Извините.

Севочка почти сердито взглянул на девушку.

— Почему так сурово? — спросил он, все еще стараясь быть любезным. — Вот мы с Федором Ивановичем несколько дней назад случайно встретились у Волошиной, и он мне так понравился, что нам сам бог велел ужинать вместе, тем более что сегодня нас свел счастливый случай. Не правда ли, Федор Иванович?

Карцев промолчал.

— Я ужинать не пойду, — спокойно повторила Ольга.

Савва знал: когда Ольга говорит таким тоном, то никакой надежды на то, что она переменит свое решение, быть не может.

— Знаете, мне тоже что–то не хочется, — сказал цев.

— Вот беда! — хлопнул руками о полы плаща Севочка. — Так хорошо можно было бы провести вечер, и вдруг все расстроилось. Как же быть?

— Да никак, — ответила Ольга, — пойдем по домам, вот и все. Ты проводишь меня? — обернулась она к Савве.

— Конечно, — в голосе Саввы слышалось явное недовольство.

— Федор Иванович, вы домой?

— Да.

— Поедем вместе?

Карцев жил недалеко от педагогического института.

— Охотно, — ответил он.

Севочка обиделся. Он чувствовал неприязнь Ольги и во всем винил ее — эта самоуверенная девица так невежливо отказалась от его приглашения, а теперь нарочно хочет лишить его общества новых знакомых. Чтобы досадить ей, он сказал:

— Ну что ж, делать нечего, вечер поломался, давайте я хоть провожу вас.

— Садитесь, — пригласил Федор Иванович, остановив такси. И Ольга, почувствовав полную независимость от Севочки, села в машину.

Всю дорогу до института она молчала.

Когда машина остановилась у ворот, Севочка обернулся к Савве:

— А вы тоже тут живете? — спросил он.

— Нет, мне нужно вернуться в центр.

— Тогда я вас подожду.

Карцев расплатился, но Севочка задержал машину.

— Я поеду с вами назад, — сказал он водителю.

Карцев, простившись, сразу же свернул налево, Ольга и Савва остановились у подъезда.

— Дай мне слово, что ты с ним никуда не пойдешь, — горячо прошептала Ольга, вглядываясь в лицо Саввы.

Савва усмехнулся. Он любил Ольгу, и ее любовь доставляла ему радость, но порою казалась чересчур уж сильной, серьезной, самозабвенной, и это его даже пугало. Ему хотелось, чтобы в чувстве Ольги было больше легкости, чтобы не сказать — легкомысленности.

— Мы еще не поженились, а ты уж говоришь со мной, как сварливая и очень ревнивая жена, — неловко пошутил он.

Но Ольга не приняла его шутки.

— Дай слово, — строго повторила она.

— Ну хорошо, даю честное слово, — смеялся Савва, — только я не понимаю, почему ты придаешь этому такое значение.

— Он мне ужасно не нравится.

— Что ж, прикажешь уничтожить всех людей, которые тебе не нравятся? Вот какая ты, Оля!

— Да, я такая. Иди, тебя ждут.

В неясном свете фонаря Савва заметил, что она побледнела. Он наклонился и крепко поцеловал ее в губы.

Похитонов вышел на улицу. Севочка стоял возле машины и лениво разглядывал здание института. Савву он встретил, как лучшего своего друга.

— А вы, однако, быстро попрощались со своей подругой, — игриво заметил он, — я уж думал, что мне придется долго ждать.

Они сели в машину.

— Куда же мы теперь? — спросил Севочка.

— Я домой, на Большую Бронную.

— Ваша девушка заставила вас дать слово, что вы никуда со мной не поедете? — засмеялся Севочка. — Признайтесь, дали такое слово?

Савве вдруг стало стыдно признаться в этом. Его охватило раздражение против Ольги с ее вечной требовательностью и нетерпимостью. Из–за нее он оказался в смешном и неловком положении. И он буркнул:

— Никакого слова я не давал.

‘— Значит, едем ужинать.

— Пожалуйста.

— Вот наконец я слышу голос не мальчика, но мужа, — произнес Севочка и велел шоферу ехать к ресторану «Арагви».

Всю дорогу Савва думал только об Ольге, мысленно спорил с нею и сердился, будто девушка была виновата в том, что он нарушил свое обещание.

В ресторане они сеЛи за маленький столик, и Севочка заказал закуску и водку. Савва попробовал было протестовать — не следовало бы пить водку, скоро соревнование.

— Ей–богу, с вами как с девушкой, — рассердился Севочка, — на каждом шагу приходится упрашивать.

Но после первой рюмки упрашивать Савву уже не приходилось. Оба были сильно навеселе, когда Севочка взглянул на часы и сказал:

— Одну минутку, деловой разговор, — и побежал вверх по лестнице к телефону.

Через несколько минут он вернулся.

— Вы знакомы с моей родственницей Волошиной? — спросил он Савву.

— А как же! — стараясь выговаривать слова как можно увереннее и яснее, ответил Савва.

— Едем к ней в гости. Она нас приглашает.

— К ней? Поедем. — Для Саввы сейчас не существовало ничего невозможного.

Он даже не спросил себя, зачем он вдруг поедет к Волошиной. Он был знаком с ней, но не настолько, чтобы бывать у нее в гостях. Но не все ли равно? Ехать так ехать!

Севочка подозвал официанта, расплатился и вышел из ресторана в прекрасном настроении.

Будущий морской волк и адмирал Толя Волошин пока что был обыкновенным нахимовцем, поэтому его вместе с товарищами отправили в Москву не «стрелой», а пассажирским поездом, прибывавшим в Москву среди дня. Ольга Борисовна отпросилась с репетиции, и режиссер отпустил ее довольно охотно. Все равно роль Любови Яровой у Волошиной не выходит, хоть плачь. Вероятно, придется передать роль другой актрисе, а не хотелось бы — Волошина словно создана для Любови Яровой. «Почему она до сих пор не нашла почти ни одной верной черточки, ни одного верного движения или интонации? — ломал себе голову режиссер. — Что ж, время еще есть, подождем, посмотрим».

А пока режиссер машинально перелистывал страницы пьесы, размышляя над причиною неудачи Волошиной, та не шла, а летела к Ленинградскому вокзалу.

Все неприятное, связанное с театром, отодвинулось куда–то далеко, ею владела только одна мысль — сейчас она увидит Толю.

Над Москвою низко нависло хмурое осеннее небо, город казался серым, неприветливым, но Волошина этого не замечала. Выйдя из метро у Казанского вокзала, она быстро перебежала широкую площадь, торопливо прошла на перрон и облегченно вздохнула — еще не прибыл. Прогуливаясь по платформе, она думала только о предстоящей встрече. Как мучительно редко видит она сына! Может быть, ей следовало бы переехать в Ленинград? А в будущем году он закончит училище, поступит в морскую школу и уедет неизвестно куда — в Советском Союзе много морей.

Наконец показался белый султан дыма над паровозом, еще минута — и вереница зеленых вагонов прогремела мимо, и поезд, плавно замедляя ход, остановился. Грохот сменился тишиной. Ольга Борисовна, привстав на цыпочки и вытянув шею, искала глазами нахимовцев. Вот они, эти мальчики, будущие офицеры, и с ними пожилой воспитатель — мичман. Волошина уже не могла совладать с нетерпением и бросилась к сыну.

Тот увидел ее, и с лица его мгновенно слетела сдержанность, подобающая моряку шестнадцати лет. Расталкивая товарищей, Толя побежал навстречу матери.

Волошина жадно вглядывалась в лицо сына. Как он возмужал и похорошел! На верхней губе пробиваются еле заметные усики, а щеки выбриты, хотя, наверное, и брить–то еще нечего. И какое удивительное сходство с отцом!

— Ну, как ты, мама? — смущенно спросил Толя, не уклоняясь, однако, от взволнованных поцелуев матери.

Он бережно взял ее иод руку и гордо, словно приглашая всех полюбоваться, какая у него мать, подвел ее к своему командиру.

— Товарищ мичман, разрешите представить вам мою мать.

Мичман козырнул, щелкнул каблуками и даже слегка растерялся — вот, оказывается, какая красивая мать у его воспитанника!

Да и не только он, все нахимовцы не сводили глаз с Волошиной. Они много о ней слышали, часто обсуждали ее мировые рекорды, гордились ими, и она всегда казалась юношам особым, высшим существом. И вот, пожалуйста, — стоит на перроне высокая, очень красивая женщина и чуть не плачет от радости при виде долговязого Тольки Волошина. Даже странно как–то! Но каждый невольно вспомнил о своей матери.

Волошина сказала сыну, что дома у них сейчас Громов и Карцев.

Гости и в самом деле давно уже поджидали их, сидя в столовой. Они пришли точно в назначенный час, увидели накрытый стол, выслушали взволнованные заверения бабы Насти в том, что поезда теперь никогда не опаздывают, и, усевшись в кресла, стали ждать хозяйку.

Разговор сначала не вязался, хотя они были старыми знакомыми. Громов разглядывал альбом фотографий, привезенных Волошиной из заграничных поездок; Карцев сидел задумавшись и тихонько мурлыкал под нос какой–то мотив — три–четыре ноты.

Громов перевернул страницу, добродушно улыбнулся и протянул тяжелый альбом Карцеву.

— Вы видели этот снимок?

— Да, это в Париже. Если всмотритесь повнимательней, на заднем плане увидите меня.

— Да, в самом деле, а я, признаться, сразу и не заметил, — Громову стало неловко.

— Эго обычное явление, — усмехнулся Карцев. — Мы, тренеры, всегда остаемся на заднем плане, и, когда наши спортсмены выступают с успехом, нас не замечают. А вот когда команда проигрывает или легкоатлет терпит поражение, тут мы оказываемся в центре внимания.

— Истинная правда, — засмеялся Громов. — Однако где же наша хозяйка со своим будущим адмиралом?

— Наверное, вот–вот приедут.

— Да, наверное… Знаете, Федор Иванович, наша хозяйка недавно задала мне головоломную задачку.

— Мы работаем вместе девять лет, и она все время ставит передо мной такие задачки, — ответил Карцев, — и не всегда удается их разрешить. Я, кажется, догадываюсь, о чем вы говорите.

— Возможно. Однако это очень неожиданно и совсем на нее не похоже.

— Да, это действительно на нее не похоже, и в свое время я был уверен, что, когда наступит этот самый тяжелый в жизни каждого спортсмена момент, она сумеет переломить себя, найдет в себе силы… И вот оказалось, что я ошибался.

— Именно об этом я и думал, — сказал подполковник. — Понимаете, достойно сойти со сцены — это своего рода большое искусство, и удается это далеко не каждому актеру, спортсмену или военному. Мне думается, наша Ольга упустила в себе что–то очень важное. Недавно мне рассказывали об одной ленинградской балерине. Она объявила: «Это мое последнее выступление, на сцене вы меня больше не увидите». Все заохали, заахали: вы, мол, можете танцевать еще несколько лет, — и были правы. Но она сделала по–своему — протанцевала в последний раз и ушла из театра и стала преподавать в балетной школе. Н в памяти зрителей навсегда осталась все той же чудесной балериной, и никто о ней не скажет: «Стара уж порхать по сцене, голубушка, пора бы и на покой».

— Сравнение не совсем точное, — сухо сказал Карцев. — Ольга может установить еще много рекордов, ее спортивная жизнь далеко не кончена. Меня беспокоит другое.

— Отказ работать с Коршуновой?

— Да. Тут я не все понимаю, а понять обязан, потому что я тренер, иначе грош мне цена. Очевидно, Иван Петрович, и моей вины тут немало — не смог я воспитать в Ольге настоящий характер, поэтому теперь ей и кажется, что Коршунова не так скоро установит рекорд, если она будет работать одна, без нее. А это нехорошее чувство… Далеко оно может завести Ольгу Борисовну.

— Может, попробовать мне поговорить с нею? — неуверенно спросил Громов.

— Нет, это ни к чему. Она только обидится.

— Это будет ни к чему, если не подготовиться к разговору. А если все заранее обдумать и взвесить, то, может быть и будет толк.

— Вы рассуждаете так, словно Ольга Борисовна служит в вашем полку. В армии все гораздо проще, — с оттенком раздражения возразил Федор Иванович. Ему была непонятна попытка Громова вмешаться в дела, в которых имеет право разбираться только он, Карцев.

— Не знаю, не знаю, — задумчиво ответил подполковник, — надо еще подумать об этом.

— Думайте, но не забывайте, что перед вами не сержант или старшина, а известная всему миру спортеменка, актриса…

— Сержанты и старшины такие же люди.

— Во всяком случае, надеюсь, у вас хватит такта не вмешиваться в мою работу, — уже не скрывая раздражения, сказал Карцев и отвернулся, не желая больше говорить на эту тему.

— Кажется, наши пришли! — воскликнул Громов, и тотчас же в столовую вошли Волошина и Толя, — Здравия желаю, товарищ адмирал!

Вечером Волошина не была занята в спектакле и постаралась поскорее освободиться от гостей. Ей не терпелось остаться с сыном наедине — ведь завтра у него, вероятно, не будет для нее времени.

Гости весело попрощались и ушли. Примолкла на кухне баба Настя. В квартире тишина, слышно только дыхание Толи, который растянулся на тахте, — он положил голову на колени матери, и медленно перебирает ее длинные тонкие пальцы. Как хорошо лежать вот так, сознавая, что ты дома, где все до последней мелочи тебе привычно и мило, где каждая вещь как бы окликает тебя своим особым, с детства знакомым голосом.

— Как я соскучился по тебе, мама, — говорит Толя, и эти слова звучат для Ольги Борисовны сладчайшей музыкой. Она ничего не отвечает и только крепче сжимает руку сына.

Он рассказывает о своей жизни, о товарищах, преподавателях, и перед глазами Ольги Борисовны возникают классы, спальни и залы нахимовского училища. Она бывала там несколько раз, даже выступала когда–то на праздничном вечере. И сейчас, слушая сына, она как будто снова идет по длинным коридорам, увешанным картинами, изображающими морские сражения, и портретами знаменитых флотоводцев. Она слышит еще по–мальчишески ломкий басок Толи и вся переполнена самозабвенной, до боли острой любовью к сыну.

— Знаешь, мам, — говорит Толя, — уехали мы только вчера, а мне кажется, будто я уже сто лет не видел училища. Я точно знаю, что у нас там сейчас делается. Вот в эту минуту ребята начинают тренировку в спортивном зале. Завтра я обязательно приду посмотреть, как ты тренируешься, наверное, у нас как раз будет обеденный перерыв. Я так давно не видел тебя на стадионе.

Ольга Борисовна смутилась. Блаженного спокойствия на душе, навеянного близостью сына, его голосом, словно и не бывало.

— Не знаю, удастся ли мне это завтра, — сказала она. — У меня теперь изменились часы работы. Я очень занята в театре.

— А мне все равно, изменились они или нет, — радостно улыбаясь, ответил сын. — Я все равно найду время поглядеть на тебя. Мичман меня отпустит с какого–нибудь заседания… даже наверняка отпустит.

— Расскажи мне еще про себя, — стараясь переменить тему, сказала Волошина. — Тренировку ты видел десятки раз и еще увидишь…

Пожалуй, она не могла бы ответить, почему ей не хочется, чтобы сын пришел в спортивный зал Института физкультуры.

— А знаешь, — вдруг засиял сын, — когда ты в Берлине поставила рекорд, я в это время нес вахту, и ко мне явилась целая делегация с поздравлениями. Наверно, ни у кого на свете нет такой матери, как у меня.

Он произнес эти слова с гордой убежденностью, и у Волошиной опять появилось ощущение, что ей приходится что–то скрывать от сына, чего–то смущаться…

Мать и сын говорят, говорят до поздней ночи, пока внизу, на широкой улице Горького, не гаснут яркие огни. Надо бы спать, а не хочется — столько еще надо сказать друг другу!

А утром, как всегда, обступили очередные дела и хлопоты. Анатолий торопился к десяти в Дом Красной Армии, Волошина — в театр, и некогда было вспоминать о вечернем ощущении. Но на тренировку Волошина пошла только к вечеру, после того как проводила сына на слет. Ей трудно объяснить этот поступок даже себе самой, но иначе она не могла.

Карцев встретил ее, как всегда, приветливо и дружелюбно. Началась обычная, напряженная, но приятная работа, и все же Волошину сегодня почему–то не радовало ощущение бодрости и силы. Смутная тревога мешала ей дышать полной грудью. На секунду ей показалось, будто наверху, где было устроено нечто вроде галереи, шевельнулась какая–то фигура. Ольга перешла к другой стене, чтобы разглядеть получше, но так ничего и не увидела.

— Ну что ж, давайте заканчивать.

— Разрешите мне пропустить одно занятие, — попросила Волошина Карцева после окончания занятий. — Хочется побольше побыть дома.

Карцев согласился.

Вернувшись, Волошина застала сына дома. Он по–прежнему был ласков. Но порою в голосе его вдруг проскальзывало не то недоумение, не то соболезнующие нотки, настораживавшие Ольгу Борисовну. Она заметила также, что Толя больше не говорит о своем желании посмотреть тренировку. Впрочем, так даже лучше. Должно быть, увлекся слетом и забыл…

Но Толя Волошин ничего не забыл. Он все–таки побывал в Институте физкультуры, смотрел с галерейки, как тренируется мать, и немало удивился тому, что она работает в одиночестве. Раньше во время занятий здесь бывало так весело и многолюдно, спортсмены работали сообща, а это всегда создавало приподнятое настроение. А теперь мать одна–одинешенька в огромном полуосвещенном зале, и. голос Карцева доносится из полутьмы, словно из подземелья.

Почему мама работает теперь одна? Почему вокруг нее никого нет? Что случилось?

Он не позволил себе расспрашивать ее, инстинктивно чувствуя, что матери это будет неприятно. Юноше хотелось защитить мать от всех неприятностей, помочь ей, но он не знал, как это сделать.

Быстро пролетели три дня, и снова мать и сын на перроне Ленинградского вокзала, молчаливые и грустные, хотя расставались они ненадолго.

И там же, на перроне, когда до посадки оставались считанные минуты, Толя неожиданно резко спросил;

— Что с тобой случилось, мама?

— Ты о чем? — удивилась Волошина.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Почему теперь возле тебя никого нет? Ведь все это время у нас дома бывали только мои товарищи, а никто из наших знакомых даже не позвонил. Почему ты тренируешься одна в зале? Что произошло, мама?

Волошина заставила себя улыбнуться, хотя сердце ее вдруг замерло.

— Да ведь это просто случайность, — с деланым спокойствием сказала она. — Я просила знакомых не мешать нам. А тренируюсь я одна потому, что так мне удобнее по времени. Не тревожься, все хорошо.

Но в душе она знала, что скрыть ничего не удалось, Толя уже не мальчик, который верит каждому ее слову. Быть может, она сказала бы ему правду, если б сама ее знала, если б отважилась честно определить и оценить свои поступки.

Это было ей не под силу. И потому оставалось только рассмеяться и переменить разговор. Раздались звонки, потом гудок. Поезд тронулся. Беспокойные, пытливые глаза Анатолия мелькнули перед матерью и исчезли.

Ольге Борисовне не хотелось ехать на метро или такси, и она медленно пошла пешком. Слова сына еще звучали в ее ушах. Он спросил о главном — почему она осталась одна, совсем одна в целом мире? Нет, это неправда, у нее есть друг, Иван Громов; Карцев тоже никогда ее не покинет, у нее много друзей в театре…

Все это так, но вот Толя спросил — значит, это может заметить не только он… А работать в одиночку ей самой неприятно и тоскливо…

Однако ничего изменить нельзя, да и не нужно. Она будет работать одна, она еще добьется новых рекордов, ни с кем не собирается делить свою славу.

Да, рекорды она еще поставит, но сейчас мысль об этом не доставляла ей никакого удовольствия. Впрочем, нечего раскисать. Надо взять себя в руки.

Войдя к себе, в свою тихую комнату, Ольга Борисовна села к зеркалу и прислушалась. Ни звука. Не слышно даже сонного дыхания бабы Насти на кухне. Хоть бы кто–нибудь позвонил по телефону. Нет, наверное, сейчас уже никто не позвонит.

Ольга Борисовна поглядела на себя в зеркало. Утомленное, озабоченное лицо. Разве можно в таком настроении играть Любовь Яровую? Она провела пальцами под глазами — да, тут уже появляются морщинки…

Она умылась, разделась и легла в постель, с наслаждением ощущая прохладу крахмальной простыни. Заснуть бы сейчас, и прошло бы это тяжелое настроение, а завтра снова все будет хорошо.

Но сон не приходил, и на вопрос «почему возле тебя никого нет?» никак не удавалось найти ответ.

В один из таких вечеров ей позвонил Севочка Барков, и актриса даже обрадовалась этому звонку — пусть приходит, все–таки веселее говорить с ним, чем одной мучительно искать ответы.