Космополитическая, сугубо реакционная политика Николая — Нессельроде с суровой неумолимостью привела страну к поражению в Крымской войне. История этой несчастливой для нас войны хорошо изучена и описана в литературе, кратко вспомним лишь некоторые основные причины и следствия.

В середине прошлого века Россия находилась в кризисном состоянии. Крепостное право тянуло назад хозяйство огромной и богатейшей страны, заскорузлая политическая власть, привыкшая к покорности народа, обходилась сущим, не заботясь о будущем, даже ближайшем. Внешняя политика России, словно нарочно, велась вопреки подлинным национальным интересам. Пренебрегая очевидным здравым смыслом, царизм пускался в нелепые авантюры, подрывая в равной степени и свой бюджет и престиж. При этом Николай I и его окружение возомнили себя успешными политиками, а кровавое усмирение независимой Венгрии считали своим стратегическим успехом, как торжество «легитимизма» в Европе — отныне и навеки.

Так и в случае с оттоманской империей: в начале 853-го царизм решил, что можно присоединить к России южные берега Чёрного моря и выход в Средиземное («Воды Тигра и Евфрата по России потекут», возжелал в конце XVIII века блестящий поэт, но плохой политик Державин). Повод для военно-политического наступления был не только приемлемым по обычаям того времени, но и вполне благопристойным: деспотическое султанское правление, возглавляемое мусульманскими фанатиками, действительно унижало и преследовало восточных христиан — греков, армян, ливанцев, не говоря уже о болгарах, сербах и других славянах. Жуткие насилия, творимые турецкими пашами, не могли не вызывать возмущения, тем более для России, где шла речь о защите братьев по крови и вере.

Всё так, но одно дело — помощь жестоко угнетаемым единоверцам и совсем иное — распространить «Россию» на реки, которые по ней отродясь не текли, тем паче, что великих рек у нас предостаточно. Смешно было бы говорить об авантюристе — выкресте Нессельроде, как проводнике православия, но именно он толкал под локоток самоуверенного честолюбца Николая к походу в сторону «Тигра и Евфрата». А ведь сколько дел, сколько настроений накопилось в самой России! Ясно, что подавление венгерской освободительной революции не улучшило, а ухудшило положение всех слоёв страны; не трудно было сообразить, что ближневосточная авантюра тоже не принесёт никакого выигрыша — даже в случае успеха.

Успех... Его не могло быть даже по предположительным расчётам, даже самым радужным, если всерьёз оценить политическую обстановку! Прямолинейная, а по сути антирусская политика петербургского двора привела к тому, что против России оказался чуть ли не весь тогдашний мир. Все обстоятельства известны, но не всегда тут делается логичный и законченный вывод: подобно тому, как против России в 812-м выступила вовсе не одна Франция, а почти вся объединённая Европа, так в начале 850-х Россия столкнулась с коалицией почти всего тогдашнего мира.

Присмотримся. Оттоманская империя включала тогда не только собственно Турцию, но и нынешние Палестину, Сирию, Ливан, Ирак, Болгарию, половину Греции и югославскую Македонию. Это было сильное военное государство, а многочисленные прошлые победы русской армии над турками говорят вовсе не об их слабости или плохом боевом духе, а только лишь о русской военной мощи. Более того, у султана имелся серьёзный союзник у тогдашних границ России: уже много лет в Чечне и Дагестане шла кровопролитная война с войсками имама Шамиля, его щедро снабжали английским оружием турецкие суда. Султанское правительство не без оснований опасалось великого северного соседа, готово было на уступки, оно даже обещало некоторые права христианским подданным, но... Царское правительство преступно повело страну навстречу неминуемым бедствиям.

По приезде Николая русские войска в июле 853-го вступили в провинции Молдавии и Валахию (современную Румынию), формально принадлежащие Турции. Опираясь на твёрдые заверения Англии и Франции, султан Аббул-Меджид потребовал от Николая вывести войска, а не получив удовлетворения, 4 (16) октября объявил России войну.

Английская и французская буржуазия, исходя из сугубо своекорыстных интересов, поставили на антирусскую карту, они сами хотели поделить наследство «больного человека», как без стеснения именовали Турцию в западной печати. Так начал осуществляться реформаторский план английской плутократии, а уж она-то умела плести такие интриги! Цель ставилась серьёзная: используя повальную политику Николая I, разом и навсегда сокрушить Россию, отбросить её вглубь восточных степей.

Англия и Франция действовали в этом предприятии согласно, это были величайшие экономические и военные державы тогдашнего мира. Их флот на голову превосходил русский, так что морские границы страны оказались открытыми. Швеции была обещана Финляндия, шведская армия и флот были в ту пору сильнейшими в Северной Европе, и там многие мечтали о «реванше» за Полтаву. Пруссии пообещали все Прибалтику, и пруссаки тоже недвусмысленно выставили у наших западных границ сильную армию, выжидая развития событий. Австрии предлагали те самые Молдавию и Валахию, в которые вошла тогда русская армия; австрийский корпус занимал фланговое положение по отношению к нашим войскам, атакованным с фронта турками. Наконец, на стороне антирусской коалиции выступило королевство Сардиния, объединявшее в ту пору половину Италии; позже 15 тысяч итальянских солдат появились в Крыму.

Итак, Россия была атакована не только на Дунае, где пришлось отступать, но и на Чёрном море. Союзные эскадры угрожали самому Петербургу, подойдя к Кронштадту (без успехов и с потерями, но это уже частность). На Белом море атакам подверглись Архангельск и Соловецкая крепость. Но не только от Белого до Чёрного моря тревожили тогда наши границы: соединение вражеских кораблей пыталось захватить крошечный русский порт на Дальнем Востоке — Петропавловск-Камчатский (тоже неудачно, но это заслуга русских солдат и офицеров, а не стратегов). Турки пытались наступать в Закавказье, высаживали десант на кавказском побережье (также с ущербом и по той же причине).

И вот новость: 4 июля 854-го Австрия предложила России вывести войска из Дунайских княжеств. Николай I был взбешён. Он поносил «вероломное австрийское правительство за его «бесстыдную неблагодарность». Но делать было нечего, русские войска пришлось отвести на пограничные рубежи.

Такова была военно-политическая обстановка, когда Горчаков получил назначение на ключевой в ту пору дипломатический пост — стал посланником в столице Австрии Вене.

Георгий Чичерин: «Начавшемуся в Княжествах отступлению русских войск был придан чисто стратегический характер. Дипломатическая точка зрения России была изложена в отчёте на австрийское требование (депеша 17 (29) июня). С этим ответом был отправлен в Вену в качестве чрезвычайного посла кн. А.М. Горчаков.

Кн. Горчакову предшествовала молва о его замечательных дарованиях. «Augsburgen Allgemeine Zeitung» писала июня н.с., что он «остроумный», «выдающийся талант», обладает замечательным знанием Германии и что это будет верная линия. В Европе его считали принадлежащим к так называемой «старорусской» партии...

У самого кн. Горчакова было тогда такое впечатление, будто он идёт на заклание. В С.-Петербурге господствовали относительно Австрии самые мрачные ожидания. Прощаясь с кн. Горчаковым, государь сказал ему: «Вручаю тебе честь свою и России».

Кн. Горчаков проехал от Петербурга до Варшавы за 3 дня, а от Петербурга до Вены за 4,5 дня. «Вряд ли это расстояние было когда-либо пройдено в более короткое время», — писали австрийские газеты. 5 июня н.с. вечером он прибыл в Вену, до полуночи совещался с бар. Мейендорфом и на следующий день начал переговоры с гр. Булем».

Да, все европейские политики внимательно наблюдали тогда за действиями правительства России. Не осталось незамеченным, что на ключевой пост в Вене был назначен не ставленник Нессельроде, а деятель, как выражались тогда на Западе, «старо-русской партии», то есть оглядывающийся прежде всего на государственные интересы Российской державы, а не поборник пресловутого «легитимизма», обстоятельство, весьма существенное в политике! И все «заинтересованные стороны» принялись внимательно наблюдать за действиями Горчакова на новом посту.

Итак, он прибыл в Вену 5 июля 854-го и с присущей ему осмотрительной деловитостью приступил к работе. Уже на следующий день он начал переговоры с австрийским министром иностранных дел графом Буолем, главой антирусской группировки при австрийском дворе.

Предшественником Горчакова в Вене был старый приспешник Нессельроде барон Мейендорф (любопытно, что нового посланника России сделали лишь «исполняющим обязанности»!). Кстати, Мейендорф, как все знали, был дальний родственник Буоля и неуклонно придерживался старой дружбы Меттерниха-Нессельроде, ведя по сути антирусскую линию; таковы уж подбирались «кадры» в николаевском МИД!

Горчаков знал Буоля давно. Они встречались ещё в Лондоне, затем одновременно были посланниками в Штутгарте и уже с тех пор не питали друг к другу ни малейшей симпатии. Эти обстоятельства создавали русскому посланнику дополнительные трудности.

Горчаков быстро убедился во враждебной позиции Австрии. Уже 12 июля он доносит в Петербург, что Буоль всячески подговаривает прусское правительство устроить военную демонстрацию против России. В этой связи Горчаков сделал правильный вывод: «Наша дипломатическая задача в эту зиму (1854—1855 годов. — С.С.), — писал он в одном из позднейших донесений, — будет состоять в том, чтобы помешать включению Пруссии и остальной Германии в орбиту Австрии». Вместе с тем Горчаков подметил и серьёзные колебания в австрийском кабинете.

Боясь усиления России, правительство Австрии в то же время опасалось и Наполеона III, который, угрожая австрийским владениям в Италии, требовал присоединения Австрии к союзникам. Горчаков точно отметил причины, определяющие позицию Вены: «Политика здесь делается час за часом в зависимости от страха, который внушаем мы, или от давления, которое оказывает Запад». Он попытался использовать это, и не без успеха.

Много лет спустя Горчаков рассказывал (цитируем по записи очевидца): «Приезжаю в Вену; получаю весьма скоро аудиенцию у Франца-Иосифа... Три часа продолжался наш разговор, но я ясно видел, что его правительство было всецело на стороне врагов России и только он лично ещё колеблется. Несколько раз я вставал с готовностью прервать нашу беседу и удалиться. Всякий раз император австрийский удерживал меня в своём кабинете. Вдруг меня осенила мысль наклонить колебания императора в нашу сторону.

   — Государь, — сказал я, — я в полнейшем восторге от вашего приёма и вашего внимания ко мне, и как жаль, что не далее как через два дня я должен буду вас покинуть и возвратиться в отечество.

   — Как так? — внезапно встревожился мой августейший собеседник.

   — Да, ваше величество, — выдумал я весьма смело. — Я имею положительное приказание не медлить ни единого часа, коль скоро хотя бы один солдат вашего величества перейдёт границу и вступит в княжество Молдавии и Валахии...

Франц-Иосиф глубоко задумался и смущённо долго ходил по кабинету. Наконец подошёл ко мне, положил обе руки на плечи и сказал: «Князь Горчаков! Прежде, чем он доедет до дому, генерал К. получит моё повеление не переходить границу».

Император австрийский исполнил это. Войска его уже гораздо позже заняли княжества. Император Николай Павлович был в высшей степени доволен услугою отечеству и ему, мною оказанной, тогда же повелел прислать мне ленту и звезду Александра Невского. Но Нессельроде не исполнил высочайшего повеления, и я получил этот орден только семь месяцев спустя».

Конечно, позднейший рассказ — не протокол и не может быть безусловно точен, но отсюда видно, в сколь тяжёлых условиях, приходилось действовать Горчакову. Помощи из Петербурга ждать ему не приходилось, скорее наоборот. В июле 1854 года союзники предложили Николаю I заключить перемирие и начать переговоры при условии принятия Россией следующих «четырёх пунктов»: отмена русского протектората над Дунайскими княжествами; отказ от исключительного покровительства живущим в Турции христианам; свободное плавание по Дунаю судов всех великих держав; пересмотр режима черноморских проливов. В это же время Горчаков узнал о секретных переговорах между Францией и Австрией. Правильно учитывая тяжело складывающуюся для России обстановку, Горчаков советовал Николаю I принять «четыре пункта». Однако к этому разумному предложению в Петербурге не прислушались. В августе Горчаков получил от Нессельроде официальный ответ, где заявлялось о категорическом отказе от принятия «четырёх пунктов». Скрепя сердце, он должен был это исполнить.

И вот 2 сентября 1854 года большая англо-французская армия высадилась в Крыму около Евпатории и повела наступление на Севастополь. Началась героическая оборона города. Тяжёлое положение русских войск в Крыму придало храбрости австрийским дипломатам. Горчаков сообщал в Петербург 7 октября: «Я держусь самого дурного мнения о намерениях венского кабинета относительно нас». Усилилось и давление на австрийское правительство со стороны западных держав. «Если союзники будут иметь решительный успех в Крыму, — писал Горчаков, — Австрия сделает всё, чего они от неё ни потребуют». Так оно и было.

Николай I и Нессельроде согласились на условия «четырёх пунктов», но было уже поздно. Когда Горчаков сообщил об этом Буолю, тот недвусмысленно дал понять, что теперь обстановка изменилась и соответственно изменились условия союзников. А через несколько дней, в начале декабря 1854 года, в Вене был подписан договор о союзе Австрии с западными державами. Не решаясь всё объявить войну России, австрийское правительство предложило начать в Вене совещание воюющих сторон на уровне послов, в котором, разумеется, должен был участвовать и представитель Австрии. Австрийские политики надеялись без единого выстрела получить новые приращения к «лоскутной монархии», другого пути у них не было.

Заседание с участием Горчакова, Буоля, английского и французского послов состоялось только 28 декабря. Союзники не спешили с началом переговоров, пока их войска не добились решающей победы в Крыму. В Вене они стремились лишь прощупать, насколько велика уступчивость России. От твёрдого поведения Горчакова зависело многое. Уже на первом заседании стало ясно, что представители западных держав намерены предъявить России гораздо большие требования, чем те, что содержались в «четырёх пунктах». Горчаков уступал в мелочах, но решительно отказывался от каких бы то ни было ограничений суверенных прав России. Это касалось прежде всего так называемой «нейтрализации» Чёрного моря, о которой заговорили представители Англии и Франции.

На переговорах Горчаков держался подчёркнуто гордо и даже вызывающе, показывая тем самым, что военные неудачи не меняют положения России как великой державы. Позже он вспоминал о той труднейшей для него поре:

«На Венском конгрессе за Россию говорил только я, её слуга и представитель; против же России было всё и все. Мои защитительные речи, вся моя борьба с противниками во всей подробности излагалась в иностранных газетах; у нас же в России Нессельроде распорядился, чтобы печатали одни лишь резолюции... Нессельроде даже и не хотел посылать меня в Вену... Бруннова» (естественно, одного из «своих»).

В начале 1855 года состоялось ещё несколько заседаний конференции послов. Гончаров пытался найти приемлемый для России вариант договора на основе «четырёх пунктов». Он запросил Николая I об указаниях. Ему не ответили: царское правительство не хотело признавать своё поражение. Не очень настаивали на заключении мира и союзники. Война продолжалась, дипломатия зависела от её исхода.

18 (30) февраля 1855 года скоропостижно умер Николай I. В Лондоне, Париже и Вене в первое время оживились надежды, что от нового царя Александра II легче будет добиться больших уступок при заключении мира, но в Петербурге не пожелали уступать. Союзники напрягли силы, и 28 марта начались новые ожесточённые бои под Севастополем. Конференция зашла в тупик, послы перестали собираться.

Всё это время Горчаков тяжело переживал неудачи России. Ему пришлось преодолевать проволочки англо-французской дипломатии, вызывающее поведение Буоля, негибкое (мягко говоря!) руководство российской внешней политикой. Горчаков с горечью говорил одному из участников Севастопольской обороны: «Вы не имеете права сомневаться в правдивости моих слов, если я скажу, что предпочёл бы стоять простым солдатом с ружьём на бруствере самого угрожающего пункта, например на четвёртом бастионе, чем быть представителем России на Венской конференции». Пятидесятисемилетний князь тут не кривил душой.

Неизбежное свершилось: 27 августа 1855 года после одиннадцатимесячной обороны русские войска оставили дымящиеся развалины Севастополя. В Турецкой Армении наши войска успешно наступали, но было ясно, что Россия потерпела поражение. В это время у Горчакова появилась возможность смягчить военные неудачи дипломатическими средствами.

Как это обыкновенно случается, в лагере союзников обнаружились серьёзные противоречия между Англией и Францией относительно дальнейшего хода войны. Глава английского правительства Пальмерстон жаждал продолжения военных действий, рассчитывая нанести сокрушительный удар и затем расчленить Россию. Французский император Наполеон III считал, что цели ФРАНЦИИ — ПОДОРВАТЬ РУССКОЕ ВЛИЯНИЕ НА Ближнем Востоке и взять «реванш» за 1812 год — уже достигнуты, поэтому продолжение кровопролитной войны будет выгодно одной Англии.

В такой обстановке поздней осенью 1855 года в русское посольство явился крупный венский банкир Сипа (профессия, типичная для тайных переговоров...). Он рассказал Горчакову о полученном им «сообщении из Парижа, что приближённый Наполеона III граф Морни выражал надежду на скорое заключение мира с Россией. Горчаков отлично понял, какие большие выгоды может извлечь для себя Россия из разногласий в лагере противника и, не дожидаясь разрешения царя, которого он уведомил о сообщении из Парижа, тут же дал согласие начать конфиденциальную переписку с Морни.

Поначалу всё пошло хорошо. Горчаков заверил Морни, что Россия готова к миру, если от неё не будут требовать унизительных уступок. Тот отвечал, что Франция согласна пойти навстречу России. Горчаков уже ставил вопрос шире, говоря о возможности франко-русского сближения в будущем, но...

В самый разгар столь успешно начавшихся переговоров русское посольство в Вене получило распоряжение Нессельроде прекратить сношения с Морни: он сам пожелал взять переговоры в свои руки. Его вмешательство привело только к ухудшению отношений с Францией, так как Нессельроде не придумал ничего лучшего, как довести до сведения Австрии о начавшихся переговорах. Многообещающий дипломатический ход Горчакова был сорван, но план-то пригодился ему вскоре...

В декабре 1855 года Австрия предъявила России ультиматум. Русскому правительству предлагалось теперь заключить мир на условиях гораздо более худших, чем было намечено в прошлогодних «четырёх пунктах». В противном случае Австрия грозила войной. Пруссия, на помощь которой так надеялись в Петербурге, также склонялась на сторону союзников. Россия оказалась в изоляции. Налицо было полное военное и дипломатическое поражение, крах всей политики «легитимизма».

Правительство Александра II после некоторых колебаний вынуждено было согласиться на мирные переговоры. 13 февраля 1856 года в Париже открылся конгресс представителей воюющих держав, а также Австрии. Русскую делегацию возглавлял опытный дипломат граф А.Ф. Орлов. Он сумел удачно использовать разногласия, существовавшие между Англией и Францией, однако условия Парижского мира оказались для России всё же весьма тяжёлыми. Турции возвращались все занятые русскими войсками области в Закавказье. Россия теряла южную часть Бессарабии и должна была отказаться от исключительного права покровительства христианам в Оттоманской империи.

Однако самыми унизительными и опасными по последствиям оказались статьи Парижского трактата, запрещавшие России иметь на Чёрном море военный флот и военно-морские арсеналы. Статья XI гласила: «Чёрное море объявляется нейтральным; открытый для торгового мореплавания всех народов вход в порты и воды оного формально и навсегда воспрещается военным судам, как прибрежных, так и всех прочих держав...» Она дополнялась статьёй XIII: «Вследствие объявления Чёрного моря нейтральным... не может быть нужно содержание или учреждение военно-морских на берегах оного арсеналов, как не имеющих уже цели». По специально принятой конвенции России и Турции разрешалось иметь в Чёрном море не более десяти небольших военных кораблей. Отныне суверенные права России на Чёрном море были существенно ограничены.

Горчаков называл эти статьи Парижского трактата позорным пятном в истории России. Впрочем, так полагали в ту пору многие, но никто ещё не знал, как это положение исправить.

Россия собирается с силами ради собственных забот.

Георгий Чичерин: «15 апреля 1856 года князь Горчаков был назначен Министром иностранных дел, его действия на Венской конференции во время Крымской войны остановили на нём выбор государя императора.

Только что заключён был мир, и Русскому правительству приходилось заботиться об упрочении отношений с европейскими державами после расшатавшей общее положение политической бури. Прежде всего, ещё до свершения священного коронования. Государь император прибыл на свидание с прусским королём, проявившим во время кризиса, среди других великих держав, наилучшее расположение к России. 17 (29) мая государь прибыл в Берлин в сопровождении кн. Горчакова... Кн. Горчаков поразил русских дипломатов, привыкших к более размеренному течению дел в прежнее время, своей оживлённой, беспокойной деловитостью».

Да, неожиданно для многих новый царь Александр II, тридцати восьми лет от роду, назначил на пост руководителя российской внешней политикой князя Александра Михайловича Горчакова, которому приближался уже пятьдесят восьмой год. В день своего рождения, 17 апреля, император подписал рескрипт (так назывался вид торжественного публичного обращения) новому министру: «Дипломатические способности, познания по сей части, приобретённые вами многолетним пребыванием при разных дворах Европы в качестве чрезвычайного посланника и министра Нашего, в особенности же действия ваши в продолжении Венских конференций 1855 года, решили Наш выбор назначением вас министром иностранных дел. Вы вступили в управление оным в то важное время, когда исполнение условий только что заключённого Парижского мира требовало неусыпной бдительности предусмотрительности. Возникшие вскоре в сем отношении недоразумения могли снова омрачить едва прояснившийся горизонт Европы; но вы... умели благоразумно отвратить последствия тех недоразумений иугвердить дружественные отношения России со всеми державами».

После небывало унизительного в истории России Парижского мира стало.ясно, что прежняя внешняя политика — исходившая из предвзятых догм, а не из насущных потребностей страны, — осрамилась. Так, но какую же линию держать теперь? Какие ориентиры избрать взамен прежних? На кого опереться в этом беспокойном и своё корыстном мире? И то сказать, за десятилетия туповатой реакции Николая-Нессельроде установилось недоверие к России, будто «русские», а не космополиты Нессельроде, Бенкендорф, Канкрин, Дубельт и К° лезли в чуждые народу дела, проливая русскую, уже без кавычек, кровь.

Подогревая политическую демагогию, в те годы появилось пресловутое «завещание Петра Великого»; суть его сводилась к тому, что Россия — де непрерывно наступает, стремясь продвинуться до Индии и Константинополя. Фальшивка имела некоторый успех. Вышла тогда же книга маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году», столь же злобная, сколь и мастеровитая, недаром она уже второе столетие считается библией всех руссоведов: русские, утверждал маркиз, изначально агрессивны, по самой природе своей привержены рабству и ксенофобии. Увы, официально Россия Бенкендорфа-Нессельроде давала поводы для таких толкований... Ясно, что новый глава русской внешней политики должен был положить этому предел.

Возвышение Горчакова вызвало необычайно оживлённое и острое обсуждение в российском обществе и за границей. Характерное свидетельство оставила Анна Тютчева, дочь знаменитого поэта и дипломата Фёдора Тютчева; будучи фрейлиной императрицы, эта образованная и умная женщина, горячая патриотка России, оставила дневник, ставший уже полтора века ценнейшим историческим источником. Она записала, что на молебне двора 25 марта 1856 года по поводу заключения Парижского мира распространился слух об увольнении Нессельроде и назначении на его место Горчакова. «Все, по-видимому, были обрадованы этими известиями, — пишет Тютчева, — хотя они ещё не были официальны. Отставка министров, деятельность которых привела к бедствиям этой войны и к позорному миру, — это некоторое удовлетворение, которое даётся общественному мнению и указывает на желание изменить направление внешней политики и преобразовать внутреннее управление. Горчаков в Вене до дна испил чашу унижения, вряд ли он будет сторонником Австрии, каковым всю жизнь был Нессельроде. Если бы нам удалось теперь окончательно отказаться от наших прежних ошибок и открыто и всецело соединиться с Францией, бросить Германию, обратить все наши симпатии на славянские народы, не вмешиваться в полицейские дела других государств, — мы бы ещё всё наверстали...»

Столь же большие надежды возлагал на нового министра и сам Фёдор Тютчев (в ту пору он уже отошёл от дипломатической службы, с Горчаковым они не были друзьями, но всегда оставались единомышленниками и сохраняли добрые отношения). Тютчев писал ему: «Более чем кто-либо вы — человек необходимый, человек незаменимый для страны... Но что действительно тревожно, что плачевно выше всяческого выражения, — это глубокое нравственное растление среды, которая окружает у нас правительство и которая неизбежно тяготеет также над вами, над вашими лучшими побуждениями».

Георгий Чичерин: «Основной принцип, краеугольный камень всей политики кн. Горчакова: служить исключительно русским интересам. «Русская кровь принадлежит России; ваше величество, употребите силы страны только для служения её интересам», докладывал кн. Гончаров императору Александру II (I860, пёр. с фр. Г.В. Чичерина). Несчётное число раз в документах Министерства иностранных дел повторяется это основное правило политики кн. Горчакова...

Следующее его требование: не превышать своих сил. «Мы слишком часто, и не особенно давних делах, о которых и прискорбные последствия ещё не успели изгладиться, смешивали свои пожелания со своими действительными силами», — писал кн. Горчаков гр. Киселёву 5 мая 1858 г., «Невозможно, чтобы этот тяжёлый урок был дан Проведением для того, чтобы остаться бесплодным происшествием в наших летописях». Наконец, вследствие отречения от обязательных догматов, кн. Горчаков требовал для России сохранения свободы Действий».

Здесь весьма уместно сказать об адресате Горчакова: граф Павел Дмитриевич Киселёв был одним из выдающихся деятелей России минувшего века (сегодня о нём мало знают, что несправедливо). Патриот, глубоко образованный человек, участник Отечественной войны, он уже в 816-м подал Александру I записку о скорейшей отмене крепостного права; эти усилия он настойчиво предпринимал и во всё время долгого царствования Николая I — тщетно. Горчаков, сменив Нессельроде, решительно стал освобождаться от его приспешников, заменяя их людьми патриотическими и дельными. На ключевой дипломатический пост посла в Париже был назначен уже в 856-м немолодой — шестидесяти восьми лет от роду — граф Киселёв. Человек он был самостоятельный и сильный, и Горчаков мог вполне на него положиться, ибо их объединяло главное: общее понимание задач, стоящих перед Родиной.

Известно, что выдающиеся руководители всегда привлекают к себе талантливых решительных помощников, доверяют им на свой страх и риск вести важнейшие дела. И напротив, руководители слабые подбирают себе исполнителей по собственной мерке. Вспомним, какой блестящей плеядой окружён был Пётр Великий и какие тёмные ничтожества клубились вокруг Николая I; по Сеньке и шапка... Конечно, Горчаков не был Петром, размах его деятельности куда меньше, но он исходил из тех же принципов и сразу же стал подбирать соответствующих помощников.

Скажем ещё лишь о двух, наиболее ярких. Александр Генрихович Жомини был сыном наполеоновского офицера, коменданта Смоленска в 812-м. Затем он перешёл на русскую службу и стал одним из ведущих наших военных теоретиков (это о нём говорилось в знаменитой поэтической шутке: «Жомини да Жомини, а об водке ни пол слова...»). Сын его, Александр Генрихович, с молодых лет служил на дипломатическом поприще, во время Крымской войны участвовал в важнейших переговорах, где и познакомился с будущим канцлером. Они сошлись во взглядах на внешние задачи России, и в 856-м Горчаков назначил Жомини старшим советником МИД. По сути он стал его личным порученцем.

Выбор оказался правильным: сорокалетний дипломат обладал не только большим опытом, но и сильным литературным талантом: он составлял и редактировал все важнейшие документы Министерства, а Горчаков, соученик Пушкина, очень ценил качество слога в дипломатии, он понимал, что это есть не только деловые документы, но имеющие также общественное воздействие («пропагандистское», как сейчас бы выразились). Горчаков в полном доверии проработал с Жомини вплоть до своей отставки. Кстати, советник министра оставил ряд мемуарно-исторических сочинений о Крымской войне; написанные очень живо, они давным-давно не переиздавались, что несомненно следует сделать.

Георгий Чичерин: «Ближайший сотрудник кн. Горчакова во всё время его управления был старший советник Министерства бар. А.Т. Жомини... Человек самых привлекательных личных качеств, образованный, с тонким и впечатляющим умом, он особенно славился как стилист. Большинство дипломатических циркуляров в управлении кн. Горчакова составлены бароном Жомини, он умел облекать мысль Правительства в осторожную дипломатическую форму. Будучи близким к кн. Горчакову лицом, бар. Жомини научился ценить лучшие его качества, и между ним и князем установилась крепкая связь взаимного расположения. И после смерти кн. Горчакова бар. Жомини выступал в печати защитником его личности и памяти».

Ещё одним деятельным помощником Горчакова стал родовитый российский дворянин Егор Петрович Ковалевский. Крупный знаток истории славянства, он ещё двадцатишестилетним начал свою деятельность в Черногории (по образованию, кстати, горный инженер — редкая специальность в тогдашнем дипломатическом корпусе!). В ту пору эта крошечная горная страна, населённая воинственным и свободолюбивым народом, была средоточием мировых политических интриг на Балканах. Судьба Ковалевского заслуживала бы отдельного сюжета, ибо там содержался истинный приключенческий роман, включая перестрелки в лесистых ущельях. Скажем лишь, что молодой горняк сделался дипломатом не по назначению, а исключительно в силу собственных талантов: ему удалось решить на Балканах многие важные дела в пользу России.

В 1849-м (ему было уже тридцать семь) — крутая перемена судьбы: миссия в Пекин, столицу полностью замкнутого тогда Китая. И опять немыслимые приключения в азиатских бескрайних пустынях, в ещё более опасных лабиринтах императорского пекинского двора, и опять полный успех — подписание в 851-м известного в истории Кульджинского договора, в существенной степени определившего, и в положительном смысле, русско-китайские отношения у границ Средней Азии. Ковалевский, знаток острейшей тогда Балканской политики и одновременно — Дальнего Востока, был в том же 856-м назначен директором Азиатского департамента МИД, в ту пору это было огромное «хозяйство», обнимавшее просторы от Адриатики до Японского моря.

Мы остановились только на трёх деятелях, выдвинутых Горчаковым на смену замшелым николаевским бюрократам, но из этого краткого рассказа видно, сколь деятельных и самостоятельных людей подбирал новый министр себе в сотрудники.

Стратегическую линию внешней политики России Горчаков твёрдо определил с первых своих шагов, и теперь видно, что выбор пути оказался верен. Внутреннее положение страны было крайне тяжёлым, требовались крупные перемены и преобразования, решительная ломка многих окаменелых устоев, обычаев и привычек. Ясно, что такие перемены, даже проводимые сильной властью и с необходимой в таких случаях осторожностью, порождают в различных слоях общества недовольство и даже волнения: на всех не угодишь, жизнь соткана из противоречий. Нужно отменить крепостное право, этот позор России, укрепить расшатанную денежную систему, перейти к европейским способам хозяйствования в промышленности, пересоздать вооружённые силы на современной технической основе, а как залог — порвать паутину бюрократов-крепостников, которая цепко оплела русский народ, не давая развернуться его творческим силам и талантам.

Исходя из этого, дипломатия должна обеспечить России мир и покой на внешних рубежах. Казалось бы, достаточно прекратить нелепые военно-политические авантюры, и покой странообеспечен. Нет, всё обстояло совсем не так просто, и Горчаков это хорошо понимал. Середина прошлого века — классический период колониализма, когда слабых или ослабевших безжалостно порабощали, для захватчика это почиталось тогда подвигом, а не позором. Судьба великих стран и великих народов Индии и Китая, нагло и беззастенчиво ограбленных западными дельцами, были у всех на виду. Значит, Россия должна быть не только миролюбивой, но и сильной. Как сохраниться в качестве великой державы при таком расстройстве внутри страны? Сохраниться не для захватов, а для необходимой обороны? Не только осмотрительной внешней политикой, но и постоянной готовностью к отпору. А раз собственные силы недостаточны, надо находить союзников, ибо все они были растеряны при Нессельроде.

Английская плутократия сразу же показала, что России нужно быть настороже и не обольщаться достигнутым прекращением войны. Едва вступил в силу Парижский трактат, как Британия снова стала угрожать нам с юга. Слабого добей...

Георгий Чичерин: «Английские суда, уже выведенные из Чёрного моря, вступили в него обратно, что было нарушением существующих договоров. В этом выражалась та безрассудная политика, какую Пальмерстон вёл в те годы во всех частях света... Перед кн. Горчаковым встал вопрос: как поступить? Примириться с грубым фактом незаконного вступления англичан в Чёрном море? Это означало: опозориться. Сопротивляться силой? Это принесло бы: Наполеон III примкнёт к своей союзнице по Крымской войне. А для серьёзных военных действий Россия не имела сил. Требовалось избежать двойной опасности: и того, чтобы храбриться бесцельно, и того, чтобы уронить своё достоинство. Мнение кн. Горчакова заключалось в следующем: воспользоваться действиями Англии, чтобы притянуть Францию к России...

От России требовали немедленных уступок. Кн. Горчаков, наоборот, потребовал решения дела всеми участниками Парижского договора на новой конференции в Париже, то есть европейского судилища. Англия, Австрия и Турция были бы против России; Франция, Пруссия и Россия составили бы другую сторону...»

Да, покой, столь необходимый России для внутренних преобразований, никто не хотел предоставить, его предстояло завоевать и отстоять. В этих условиях Горчаков счёл необходимым обнародовать перед всем миром новые основы российской внешней политики. Пусть все видят, что Россия управляется совсем не теми людьми и главенствуют в ней не те силы, что и прежде.

Так появился документ, который стал одной из примечательных вех в истории мировой дипломатии. 21 августа 1856 года Горчаков направил всем посольствам и миссиям России за границей циркуляр, которому суждено было сделаться предметом мировой гласности. Прежде всего провозглашался недвусмысленный отказ от наследства Священного союза: «Связь единения с теми, кто в продолжение многих лет поддерживал вместе снами начала, обеспечивавшие в Европе мир более четверти века, ныне не существует в прежней своей силе... Обстоятельства вернули нам полную свободу действий». Далее в циркуляре подчёркивалось, что политика России будет «национальна», то есть русское правительство впредь не намерено жертвовать собственными интересами во имя каких-либо устарелых принципов и обязательств.

Но мы находим, что эта неподобающая позиция для державы, которой Проведение отвело в Европе место, занимаемое Россией».

Далее говорилось нечто очень важное, причём столь тонкими намёками, слогом истинно классической дипломатии, что цитату следует продолжить: «Что же касается молчания, то мы могли бы напомнить, что когда-то против нас была организована искусственная шумиха, потому что мы поднимали свой голос каждый раз, когда мы считали необходимым встать на защиту справедливости. Эта деятельность, проникнутая заботой о ряде правительств и из которой сама Россия не извлекала никакой выгоды, использовалась, чтобы нас обвинить в стремлении к какому-то всеобщему господству...»

Да, яснее не скажешь в дипломатическом документе. Была, была «искусственная шумиха» против России, но ведь и «забота о ряде правительств», предпринимаемая николаевским двором, нелепая и бессмысленная, тоже была, а уж то, что стране она не принесла «никакой выгоды», — это сказано даже очень мягко. Владел, владел слогом выпускник Лицея князь Горчаков!

Нота закачивалась полными достоинства словами: «Мы могли бы наше молчание объяснить впечатлением, оставшимся от воспоминания об этом».

В ноте Горчакова прямо и недвусмысленно объявлялось, что на ближайшее время Россия намерена воздерживаться от активного участия в международных делах. Главная задача, которая стоит сейчас перед русским правительством, — это «развитие внутренних сил страны». Но Россия не собирается навсегда изолировать себя от остального мира. И Горчаков даёт чёткий и выразительный лозунг нового внешнеполитического курса: «La Russie bounde, dit-on. La Russie ne bonde pas. La Russie se recueille» («Говорят, что Россия сердится. Нет, Россия не сердится. Россия сосредоточивается»).

Последние слова — «Россия сосредоточивается» — надолго стали крылатой фразой газет всего мира и сделались символом внешней политики Александра II.

В России выступление Горчакова встретило широкий и сочувственный отклик. Едва ли не все слои общества с восторгом приветствовали поворот к политике национальных интересов от абстрактного космополитического легитимизма, что принёс стране столько вреда. Правильно было понято и то, что внешняя политика нового министра станет служить прежде всего делу насущных преобразований родины. Все понимали также, что появился ещё один бюрократический акт, а — помимо всего прочего — отношение к общественности с открытым обоснованием своей политики. Это было ново, это внушало доверие к личности Горчакова в эпоху начавшегося возрождения страны.

Дел предстояло множество, в том числе порой самого, так сказать, технического свойства. Новые политические задачи требовали и новых приёмов дипломатической деятельности. Став министром иностранных дел, Горчаков принялся за перестройку громоздкого и негибкого дипломатического аппарата, сложившегося в николаевское время. Прежде всего он позаботился об улучшении специальной подготовки сотрудников. С 1859 года для всех лиц, желавших поступить на службу в Министерство иностранных дел, были введены строгие вступительные экзамены. При Нессельроде на русской дипломатической службе находилось много иностранцев: немцев, итальянцев, французов; некоторые из них имели весьма сомнительную репутацию. При Горчакове на службу в Министерство иностранных дел принимались преимущественно русские. Разумеется, сословная замкнутость дипломатической службы по-прежнему сохранялась, но в ту пору это было свойственно всему миру.

В отличие от нессельродовских бюрократов, презиравших русский народ, Горчаков всегда считался с общественным мнением. Он также стремился на него воздействовать. Многие важные статьи в русской печати появились из недр возглавляемого им министерства, а для заграничного читателя предназначалась газета «Nord», выходившая на французском во многих странах Европы.

Той же задачи служили и многие ноты Горчакова, как правило, пронизанные острой публицистичностью. Дипломатические документы, вышедшие из-под его пера, отнюдь не носят печати канцелярского делопроизводства. Напротив, они явно обращены к общественному мнению. Обладая несомненным литературным талантом, русский министр иностранных дел умел так составить свои ноты, что они доходили до всей читающей публики в России. Это в большой степени способствовало популярности политики Горчакова и его собственной популярности. От русских дипломатических представителей проявления большего воздействия на политические круги стран, в которых они представляли Россию.

Преобразования эти шли последовательно, без спешки. В 1868 году вступила в действие разработанная Горчаковым новая структура Министерства иностранных дел: количество подразделений и канцелярий было сокращено, одновременно увеличены права руководителей отделов. Горчаков говорил, что большие права и большая ответственность, несомненно, эффективнее, чем «прежняя система многократной проверки младших чиновников старшим». Следует отметить, что структура министерства, установленная при Горчакове, с очень небольшими изменениями просуществовала вплоть до начала XX столетия.

Просвещённый патриот родины, Горчаков придавал большое значение национально-историческим традициям, он понимал силу их воздействия. В «Дипломатическом ежегоднике» постоянно публиковались исторические обзоры и справки; например, дан был обстоятельный очерк о всех руководителях внешнеполитического ведомства России, начиная с создания посольского приказа в середине XVI века. Горчаков считал себя приёмником и продолжателем традиций русской дипломатии, идеалом политического деятеля почитал Петра Великого, чей портрет находился в министерском кабинете.

Забытая история есть беспамятство, вот почему Горчаков много занимался упорядочением министерского архива. При нём началось составление описей и изучение документов МИД, что имело огромное значение как дипломатической практики, так и для исторической науки. Вслед за тем были предприняты публикации важнейших дипломатических материалов, причём некоторые из них не устарели по сей день.

Итак, основополагающие принципы русской внешней политики были продуманы, чётко составлены и преданы гласности, в МИД приходили новые люди, само дипломатическое ведомство начало коренным образом совершенствоваться. При этом практические решения нельзя было откладывать ни на один день: международное положение России оставалось по- прежнему опасным.

Георгий Чичерин: «Кн. Горчаков избрал в 1856 году французский союз, как единственно возможный. Гр. Нессельроде в своей записке, данной при оставлении должности, советовал осторожно пользоваться услугами Франции, но хранить дружбу только с Пруссией, Австрией и по возможности с Англией. Кн.

Горчаков считал такую систему совершенно невозможною. Австрия, сошедшая с прежнего пути, сознававшая значение совершившегося разрыва с Россиею, руководимая прежним противникам России гр. Буолем, причиняла на Востоке всевозможные усилия в самом враждебном России направлении... Дружба с Англией оказалась невозможной уже до Крымской войны; тем более в 1856 году, когда Англия, руководимая Пальмерстоном, неудовлетворённая исходом войны, всегда давала чувствовать своё преобладание повсюду на всех морях,... нельзя было думать о союзе с нею... Соглашение с Наполеоном III было единственным исходом, и оно сразу возвращало России значительное влияние».

Вскоре после вступления на пост министра иностранных дел Горчаков сказал одному из своих близких сотрудников, что «ищет человека, который помог бы ему уничтожить параграфы Парижского тракта, касающиеся черноморского флота и границы Бессарабии; что он его ищет и найдёт». Добиться отмены статей трактата Россия могла только при поддержке сильных союзников. События Крымской войны показали, что их нельзя найти в немецких государствах, на которые ориентировалась дипломатия Нессельроде. Среди русского либерально-дворянского общества получила широкое распространение идея союза с Францией. Выразителем этих настроений стал Горчаков, который был убеждённым сторонником русско-французского сближения. Он называл союз России и Франции «естественным», что было весьма дальновидно.

При этом Горчаков исходил из реальных оснований. Франция стремилась к территориальным захватам в Европе, причём ближайшим объектом должны были стать итальянские владения Австрии. Воинственные намерения французского кабинета вызвали враждебное отношение Англии. Раскол среди недавних противников России, наметившийся уже во время Парижского конгресса, стал очевидностью. В этих условиях Франция была заинтересована в русской поддержке. Горчаков рассчитывал использовать эту заинтересованность с целью добиться отмены нейтрализации Чёрного моря — этого недавнего позора России.

Политика есть политика, поэтому обмен любезностями между недавними противниками начался сразу же после войны. Послом в Париже был назначен, как говорилось, один из видных

государственных деятелей России граф Киселёв. Наполеон III назначил французским представителем в Петербург своего любимца графа Морни. В русской столице Морни приняли с подчёркнутым вниманием. Вскоре взаимный зондаж о сближении Франции и России был продолжен на самом высоком уровне.

13 сентября 1857 года в Штутгарте состоялось свидание Александра II и Горчакова с Наполеоном III и его министром иностранных дел графом Валевским. Переговоры велись в общей форме, но когда Наполеон намекнул на возможность франко-австрийской войны и спросил, какова будет здесь точка зрения России, царь ответил, что он «не повторит ошибки 1849 года», то есть не окажет никакой помощи Австрии. Взамен французский император обещал Александру II поддержку в «восточном вопросе». Горчаков и Валевский вслед затем договорились, что посланникам обоих государств в Турции будет дано указание действовать совместно. Для нас это был уже кое-какой успех!

Правда, уже в этих переговорах наметились опасные разногласия между договаривающимися сторонами. Подготовленный Горчаковым проект русско-французского союза не был подписан императорами. Наполеон III затронул польский вопрос, прозрачно намекнув, что французское правительство поддерживает идею независимости Польши. Это вызвало сильное раздражение царя. «Со мной осмелились заговорить о Польше», — сказал он своим приближённым. Оба главы государства не были всё же крупными политическими деятелями... Но об этом позже.

Тем Не менее из наметившегося сближения с Францией русской дипломатии вскоре же удалось извлечь непосредственную выгоду. Летом 1858 года в Париже была созвана международная конференция для определения государственного устройства Дунайских княжеств. Россия стояла за их объединение. В Петербурге рассчитывали получить в новом государстве опору для упрочения своего влияния на Балканах. Благодаря поддержке Франции русскому представителю на конференции Киселёву удалось преодолеть сопротивление Англии и Австрии и добиться признания «Соединённых княжеств Молдавии и Валахии» в качестве отдельной державы.

Тут необходимы пояснения: вскоре после Парижской конференции произошло фактическое слияние обоих княжеств в одно государство — Румынию. Турция, поддержанная Австрией и Англией, начала готовиться к наступлению против молодого государства. Чтобы предупредить интервенцию, Горчаков заявил о намерении правительства России выступить в защиту Румынии. Он писал Киселёву в начале 1859 года, что никакая интервенция в Румынию недопустима. В Вене и Константинополе вынуждены были отступить. В 1858—1859 годах французская дипломатия оказала также содействие выступлению России в защиту Черногории и Сербии от посягательств Турции и Австрии. Это очень повысило традиционный авторитет России среди западных славян и в православной Греции.

В начале декабря 1858 года в Петербург прибыл с совершенно секретной миссией личный представитель французского императора Ле Нури для заключения франко-русского союза. Переговоры с ним вёл Горчаков. Позже министр иностранных дел представил Александру II доклад, в котором дал тонкий анализ подлинных целей французской политики. Наполеон предлагал России выступить против Австрии, обещая взамен Галицию и неопределённую гарантию содействовать отмене Парижского трактата.

Предложение казалось заманчивым, но война потребовала бы от России большого напряжения сил. Горчаков решительно заключил: «Что нам предлагали взамен таких жертв? Галицию, но ценою войны с неизвестным исходом; что касается тягостных для нас условий трактата 1856 года, нам обещали при заключении мира эвентуальную поддержку, обусловленную обстоятельствами, не поддающимися никакому разумному учёту. Совершенно ясно, что такое предложение было для нас неприемлемо. Однако, — продолжал он, — предлагаемый нам союз... оказаться рифом, о который разбилось бы наше согласие с Францией. Отказаться от него значило бы снова толкнуть императора Наполеона в объятия Англии».

В Париже прекрасно понимали, как важна для России отмена «нейтрализации» Чёрного моря, беззастенчиво подталкивали её к войне с соседней Австрией. Цель была очевидной, но и хлопать дверью русская дипломатия в ту пору не могла, приходилось терпеть, выжидать. Линия Горчакова была непобедима: всеми силами он старался избежать вовлечения России в войну ради французских интересов. 3 марта 1859 года в Париже был подписан секретный франко-русский договор. Россия обещала занять «благожелательный к Франции нейтралитет» в случае её войны с Австрией. Взамен Наполеон III в очень туманных выражениях намекал на возможность пересмотра трактата 1856 года. Обязательства Франции не содержали ничего серьёзного.

Переговоры о русско-французском союзе показали, что Наполеон III не склонен пойти навстречу России в самых важных для неё вопросах. Горчаков писал об этом Киселёву в следующих деликатных выражениях: «...Неожиданности в действиях императора Наполеона и резкие перемены не позволяют полагаться с уверенностью на равномерный ход его политики». Министр по-прежнему оставался сторонником сближения с Францией, но после 1859 года русско-французские отношения заметно охладились, — не по нашей вине.

Итак, первая попытка добиться дипломатическим путём отмены Парижского трактата не удалась...

Летом 1859 года вспыхнула франко-австрийская война. Армия «лоскутной монархии» после нескольких битв потерпела полное поражение. Австрийцы были изгнаны из Италии. Франция присоединила к себе Савойю и Ниццу. Поражение Австрии ускорило процесс объединения Италии: в 1860 году революционные отряды Гарибальди прогнали неаполитанского короля, ставленника австрийцев.

Разумеется, монархист и умеренный либерал Горчаков опасался, что пример гарибальдийцев может оказать революционизирующее влияние на Польшу, где уже начиналось брожение. Однако всякое выступление в то время против Италии должно было привести к усилению Австрии. Горчаков был решительным противником этого. Его точка зрения взяла верх, хотя при петербургском дворе имелась сильная проавстрийская партия.

Итог был таков: в октябре I860 года по просьбе австрийского правительства в Варшаве состоялось свидание Александра II, Франца-Иосифа и принца-регента прусского. Деятельное участие в переговорах принимал Горчаков. Австрийскому императору дали понять, что Россия не поддержит его агрессии на Апеннинском полуострове. Австрии пришлось примириться с потерей своих позиций в Италии. Так принципиальная линия Горчакова принесла первый успех: у давнего и коварного противника России — Австрийской империи появился политический противовес на юго-западе: независимая Италия.

Медленно, но верно дело двигалось: Австрия временно была выведена из русофобской игры поражением в войне и появлением Италии, Франция хоть не увидела пока в России самой природой данного союзника, но от прямых и открытых действий против неё пока воздерживалась. Однако в это самое время опять обострились русско-английские отношения.

С конца пятидесятых годов Россия начала продвижение в глубь Средней Азии. Конечно, основным тут являлись потребности быстро растущей русской буржуазии в источниках сырья и сбыта. С другой стороны, это продвижение никак не походило на классические колониальные захваты, связанные с порабощением или даже истреблением целых народов: в средневековых ханствах, существовавших грабежом чужих и «своих», прекращался разбой, уничтожалось рабство, открывались пути к прогрессивному развитию с помощью трудящегося русского народа и передовой культуры России.

Но было тут ещё одно важное обстоятельство — военно-политическое. Английская плутократия усилила своё колониальное наступление в глубь Центральной Азии. На очереди были Афганистан и Средняя Азия. Народом этих стран грозила громадная опасность — британские хозяева не знают милости к покорённым. Объективно Россия помогла этим народам сохранить свою национальную самобытность и возможность для культурного развития. Горчаков понимал большое значение среднеазиатской политики для России. Помимо чисто экономических наших выгод утверждение на Аму-Дарье позволило бы оказывать стратегическое давление на английские владения в Индии. Непосредственным исполнителем политики министра стал талантливый Ковалевский.

В конце 1857 года Александр II утвердил предложение Горчакова направить посольство в Среднюю Азию. Главным аргументом министра иностранных дел было сообщение об английских агентах, которые стремятся «разрушить наши торговые сношения как с Хивой, так и с Бухарой». По предложению Горчакова во главе посольства стал молодой дипломат Н.П. Игнатьев, ставший позже крупным государственным деятелем: как всегда, министр подбирал себе сильных исполнителей.

В ближайшем будущем эта политика принесла свои плоды. После нескольких лет всесторонней подготовки началось военное наступление в Средней Азии. Ему предшествовала дипломатическая увертюра. 21 ноября 1864 года Горчаков направил всем представительствам России за границей пространный циркуляр о политике России в Средней Азии. Там говорилось о необходимости обеспечить «безопасность границ» России, защитить торговлю от «грабительства», освобождении пленных различных стран от рабства. Уже в 1865 году русскими войсками был взят Ташкент, а через три года правители Коканда и Бухары признали вассальную зависимость от России.

Великобритания отвечала на это русское продвижение сильными антирусскими выпадами, причём давление это шло со всех сторон. Силы были в ту пору неравными, однако в начале 60-х русская дипломатия нашла и использовала против нараставшего английского давления сильный противовес — события в Северной Америке.

В Соединённых Штатах Америки шла гражданская война между Севером и Югом. У сельского Юга было мало шансов на победу, но южные штаты, образовавшие Конфедерацию, рассчитывали на помощь со стороны Англии и Франции. И действительно, английская буржуазия поддерживала рабовладельцев, так как их победа над промышленным Севером устранила бы опасного для Англии конкурента на мировых рынках. Французский император Наполеон III, стремившийся к колониальным захватам на Американском континенте, также признал Юг воюющей стороной и намерен был оказывать ему поддержку. В этой обстановке отношение России к происходящим событиям приобрело немалую значимость: несмотря на недавнее поражение, наш флот оставался всё же главным в Европе (после английского и французского).

Традиции русско-американских отношений были весьма благоприятны — никаких осложнений в прошлом. Напротив, в период Крымской войны правительство США благожелательно относилось к России. В то время как Англия стремилась к расчленению США, чтобы усилить своё влияние на мировой арене, Россия была заинтересована в сохранении США для международного равновесия, и русская дипломатия настойчиво выступала за сохранение независимости и единства Соединённых Штатов. Англия была общим противником для обеих стран.

В России с большим вниманием следили за развивающимися в Америке событиями и, несмотря на дальность расстояния, довольно хорошо разбирались в них. Уже в самом начале войны, в апреле 1861 года, поверенный в делах США в Петербурге

Д. Эпплтон посетил Горчакова, стремясь заручиться его поддержкой. Русский министр держался осторожно, ибо опасался поспешными шагами втянуть Россию в большой международный конфликт, но в общем высказался явно благожелательно для северян. Он заявил, что русское правительство «не забывает о дружеских отношениях, так долго существовавших между нашими странами».

В Вашингтоне известие об этом вызвало немедленный положительный отклик: вскоре в Петербург прибыл новый американский представитель, но уже в более высоком ранге (немаловажное обстоятельство в дипломатических играх!) — посланник К. Клей. Тогда Горчаков направил в Вашингтон ноту, где вновь выражалась надежда на сохранение единства Соединённых Штатов. Россия проявляет по отношению к ним, писал Горчаков, «в высшей степени дружеский интерес, ибо обе эти страны, расположенные по обеим сторонам света, по-видимому, призваны к естественной солидарности интересов и симпатий, неоднократно ими друг другу выраженных».

Вскоре сочувствие России к Штатам выразилось уже в практических результатах. Речь идёт о так называемом «деле Трента»: в ноябре 1861 года северяне задержали английское купеческое судно «Трент» и арестовали двух находившихся на борту корабля южан. Этот эпизод Англия и Франция хотели использовать как предлог для открытой интервенции. В Петербурге к намерениям такого рода отнеслись резко отрицательно. Благоприятное для северян отношение русской дипломатии оказало существенное влияние на то, что случай с «Трентом» не принял характер военного столкновения.

После благополучного разрешения этого дела Горчаков в январе 1862 года направил в Вашингтон ноту, написанную в очень дружественном тоне. Тем самым ещё раз было заявлено перед всем миром, что Россия выступает против раскола США. Позднее английский премьер-министр Пальмерстон объяснял в палате общин недостаточно активную поддержку Великобританией южан именно тем обстоятельством, что в этих условиях Соединённые Штаты могли «заключить военный союз с Россией». Это вынужденное признание красноречиво свидетельствует о важной роли, которую сыграла в тот период русская дипломатия.

Жестокая и кровопролитная война между Севером и Югом долгое время шла с переменным успехом. Неумелые действия северян привели к тому, что осенью 1862 года их военное положение ухудшилось. Наполеон III решил, что наступило благоприятное время начать интервенцию европейских государств в США. В одиночку Франция не могла этого осуществить. 31 октября в Лондон и Петербург были направлены ноты с предложением совместных военных действий такого рода.

Горчаков ответил быстро и решительно. 8 ноября он сообщил в Париж, что Россия поддерживает дружеские отношения с Соединёнными Штатами и отказывается от выступления вместе с Англией и Францией. Русское правительство, подчёркивал Горчаков, готово способствовать мирному разрешению конфликта в Америке на основе переговоров между Севером и Югом. Отказ России имел очень большое значение для последующих событий.

Георгий Чичерин: «Самая крупная услуга была оказана Россиею Соединённым Штатам в 1862 году. Во Франции и Англии всё сильнее проявлялось стремление к признанию законности Южного правительства... Наиболее стремился к этому Наполеон III... Французское правительство несколько раз намекало русскому на желательность вмешательства... После отказа России и английское правительство, вообще державшееся крайне осторожного образа действий, отвергло предложение Франции.

Таким образом, отказ России спас Соединённые Штаты от иностранного вмешательства, которое могло бы совершенно иначе определить результаты борьбы».

А вскоре русско-американское сближение достигло своего апогея. В июле 863-го российское правительство принимает исключительно смелое решение: направить одновременно две военные экспедиции — к атлантическому и тихоокеанскому побережью Соединённых Штатов. Тут ставились две цели: создать угрозу морским путям так называемых «потенциальных противников», но главное — укрепить русско-американские связи. Вместе с тем наличие русского военного флота у берегов Америки вызвало шумный дипломатический взрыв. Распространялись упорные слухи о тайном союзе между Россией и США. Это ещё более упрочило международное положение северян.

Первое время Горчаков довольно сдержанно относился к идее посылки русского флота к берегам Америки (предложение исходило здесь от морского министерства). Однако вскоре он изменил своё мнение. В сентябре Горчаков уже говорил «об удачности мысли и отличности исполнения отправки эскадр». Несомненно, что так оно и было. Америка торжественно встретила русских моряков. Их приветствовали салютами, в честь их устраивались пышные банкеты, произносились пылкие речи и т.п..

Поход русских эскадр к берегам Америки был завершающим этапом дружественных действий России по отношению к США в те годы. Гражданская война вскоре закончилась полным поражением Юга. Однако тесные политические взаимодействия между обеими странами по-прежнему сохранялись. В 1866 году в Россию прибыла с ответным визитом эскадра американских кораблей. И в последующие годы между Россией й Соединёнными Штатами Америки поддерживались дружественные отношения.

Итак, дипломатия Александра II приносила свои плоды: Россия черпала опору в новых союзниках, находя их то здесь, то там. Но внешнеполитический горизонт вдруг резко омрачился — опять по причинам сугубо внутренним: в начале 61-го вспыхнуло восстание в Польше, второе за последние тридцать лет.

Горчаков был очень крупным политическим деятелем, но он всё же никак не равнялся Петру Великому; даже «полудержавный» Меньшиков, пожалуй, крупнее, шире его по пониманию государственных задач. Горчаков был прирождённым дипломатом — выдающимся создателем российской внешней политики, но внутренние, корневые дела страны он знал неважно. Да и откуда? В юности — замкнутый Лицей, а потом — почти всю жизнь за границей. Правда, в отличие от множества иных высокопоставленных деятелей, которые готовы соваться в любые области политики или культуры, размашисто высказываться по любым вопросам, Горчаков потому и остался в истории истинно крупным деятелем, что умел ограничивать область своего влияния, осознавания собственных проблем. Немаловажное качество для всякого политика! Он занимался дипломатией, и только ею.

Разумеется, Горчаков, как глава важнейшего государственного ведомства, участвовал в разработке и решении многих ключевых вопросов внутренней политики. Хорошо известно, например, что он решительно возражал влиятельным реакционерам во время подготовки законопроекта об отмене крепостного права. Можно привести немало других случаев, когда он противился крайним, насильственным мерам: так, после студенческих волнений в Петербурге осенью 61-го на заседании совета министров Горчаков выступил против роспуска университета, вызвав недовольство самого Александра II.

Георгий Чичерин: «Кн. Горчакова огорчало проявление националистических страстей в русской печати. Министерство докладывало в отчёте за 1869 год, что газетные критики, направленные против Прибалтийского края, достойны сожаления: «Эти ярые споры бросают между народами семена раздора, которые могут, в случае кризиса, оказать давление на Правительство».

Не отвлекаясь от основного сюжета, скажем лишь, что число таких примеров Горчакова легко умножить, за всё время государственной деятельности, но важно подчеркнуть итог: в вопросах внутренней жизни страны его слово не получало решающего значения.

Польша, имевшая тысячелетнюю государственную историю, была в те годы лишь «Царством Польским», генерал-губернаторством императорской России. Все общественные свободы и права сурово подавлялись, что вызывало в самых широких слоях поляков сильный общенациональный протест. Передовая Россия дружно и смело выступала за предоставление независимости братскому народу, но в верхах Петербурга эта справедливая с любой точки зрения идея никакой поддержки не получила. Напротив, верх взяли самые реакционные деятели, опиравшиеся на одно лишь насилие, выразителем которых стал известный публицист М.Н. Катков.

Ко внутренним польским делам Горчаков непосредственного отношения не имел. Не поднимаясь, к сожалению, над уровнем своего сословия, он считал необходимым сохранение Польши в составе Российской империи. Вместе с тем он отрицательно относился к политике полного подавления польской национальности, проводившейся при Николае I. Горчаков говорил, что русская администрация в Польше должна действовать в духе примирения противоречий и уважения к коренному населению. Весной 1861 года в одном из частных писем он признал: «Мы не были во всём чисты перед Польшей». Не стоит преувеличивать «полонофильства» Горчакова, в котором его обвиняли противники, но когда в правительстве стал вопрос о дальнейшей политике по отношению к полякам, он решительно высказался за либеральный курс.

Он, вслед за тогдашним военным министром Д.А. Милютиным, стоял за предоставление Царству Польскому автономии. Помимо вообще присущих ему стремлений к мирным разрешениям споров, немалое значение имело и то, что Горчаков понимал, какие международные осложнения это может вызвать для России. И действительно, послы в Англии и Франции доносили ему о выступлениях общественности этих стран в поддержку поляков и о том, что правительства Англии и Франции не преминут воспользоваться «польским вопросом» в своих интересах, сугубо своекорыстных.

В январе 1863 года в Польше вспыхнуло открытое восстание. Начались столкновения партизанских отрядов с царскими войсками. Европейские державы немедленно предприняли попытки вмешаться в польские дела.

Первым начал Бисмарк. В конце января он послал в Петербург генерала Альвенслебена, который от имени Пруссии предложил Александру II заключить конвенцию о совместных действиях русских и прусских войск против восставших. «Великодушное» предложение Бисмарка преследовало несколько целей: во-первых, быстрее подавить восстание, которое угрожало перекинуться в польские области Пруссии, а во-вторых, добиться сближения с царским правительством и нанести ущерб франко-русским отношениям: Франция делилась его главным противником.

Горчаков был резко настроен против подобного соглашения. Он писал наместнику Царства Польского великому князю Константину: «Ввиду колебаний Франции и недоброжелательного отношения Англии, оно вызвало бы осложнения, несмотря на простоту самого факта. Сверх того, я сознаю это по инстинкту, оно оскорбило бы национальное чувство у нас и дало бы Европе странное представление о нашей мощи...» Однако Александр II принял решение заключить соглашение с Пруссией; сказалось влияние прогерманских настроений царя и его приближённых. 27 января Горчакову пришлось подписать соглашение, хотя и против своих убеждений.

Русско-прусская конвенция не получила никакого практического применения, но отрицательные последствия её не заставили себя ждать. Сведения о конвенции быстро получили огласку, и правительства Англии и Франции не замедлили воспользоваться этим прецедентом для вмешательства в дела польского восстания. Они рассчитывали, что тяжёлое внутриполитическое положение России заставит её отступить перед объединённым выступлением западных держав. Наполеон III оказал давление на Австрию с целью привлечь венский кабинет к совместному выступлению в «защиту» поляков.

Не стоит ни на ноту верить, разумеется, в «гуманность» правящих кругов Лондона и Парижа: им не было никакого дела до польской революции, они заботились лишь о своих узкокорыстных целях. «Буржуазия всегда считала правильным, — говорил Маркс, — подстрекать поляков в начале каждого их нового восстания, предавать их путём своей дипломатии в течение этого движения и покидать их в беде, когда Россия их подавляла».

Горчаков настаивал перед Александром II на немедленном объявлении амнистии восставшим полякам. Это предложение было принято, и 31 марта царь издал соответствующий манифест. Тогда Англия и Франция перешли к открытому давлению на Россию, и какому давлению!

В Петербурге 5 апреля 1863 года послы Франции, Англии, а через два дня и Австрии один за другим вручили Горчакову ноты своих правительств. Наиболее резкой из них была английская. Правительство Великобритании, говорилось в ней, «озабочено» событиями в Польше, которые нарушают спокойствие в Европе, и предлагает России «возвратить мир» польскому народу. Французская нота была написана в более умеренном тоне, однако в ней содержался прозрачный намёк на желательность полного отделения Польши от России. Нота Австрии говорила лишь о том, что волнения в Царстве Польском вызывают напряжённость в Галиции, где проживало много поляков.

Англия, Франция и Австрия предложили всем европейским государствам присоединиться к их выступлению по польскому вопросу. Испания, Португалия, Италия, Швеция, Нидерланды, Дания и Турция также направили в Петербург послания в «защиту» Польши. Не преминул высказаться по этому поводу и папа римский.

Недвусмысленная военная угроза столь многих стран произвела в Петербурге впечатление, близкое к панике. Высшие сановники опасались войны, а им-то было хорошо известно, в каком плачевном состоянии находилась в то время царская армия (например, неожиданно выяснилось, что даже Кронштадт невозможно защитить от нападения англо-французского флота). В то напряжённое время только министр иностранных дел трезво оценил обстановку. «Я сам не вижу приближения войны, — говорил Горчаков в то время, — я даже убеждён, что опасения насчёт войны, господствующие здесь в некоторых кругах, являются совершенно необоснованными. На нас никто не нападает; если бы на нас пожелал напасть Луи Наполеон, то Англия ни в коей мере не склонна к этому, а без Англии и Австрии он один не может предпринять ничего». После совещаний у царя решено было отклонить попытку вмешательства западных держав.

14 апреля Горчаков направил ответ правительства Англии, Франции и Австрии. Он был составлен очень корректно, в сдержанном тоне, но всякие попытки изменения статуса Польши в составе России отвергались полностью и безоговорочно.

К тому времени польское восстание уже шло на убыль. Однако западные державы толкали поляков на продолжение борьбы. Английская и французская пресса не перестала угрожать России. Поощряемые ложными посулами из Лондона и Парижа, правые руководители восстания предъявляли притязания на украинские и белорусские земли, выступали против совместной борьбы русских и поляков, а по сути препятствовали осуществлению на деле русско-польского революционного союза. Шляхетская политика вызывала отпор крестьянства на Украине и в Белоруссии. Царское правительство, используя сложившуюся обстановку, решило переменить тактику и перешло к кровавым репрессиям. В Польше начались казни и расправы.

Западные державы вскоре вновь предприняли попытку дипломатического вмешательства в польские дела. В июне 1863 года послы Англии, Франции и Австрии вручили Горчакову новые ноты своих правительств. Три державы выставили теперь вполне определённые требования, причём в довольно бесцеремонной форме. России предлагалось созвать международный конгресс для решения вопроса о Польше, а до этого царское правительство должно было предоставить полякам автономию.

В тревожной обстановке лета 1863 года Горчаков проявил себя как крупный политик и дипломат: он показал выдержку, упорство в достижении цели и прекрасное понимание международной обстановки. Он сумел заметить противоречия, существующие между тремя державами, выступавшими, казалось бы единым фронтом. Горчаков знал, что английское правительство не хочет войны.

Лицемерная «защита» поляков в Лондоне вызывалась сугубо корыстными интересами: поссорить Францию с Россией. Наполеон III со свойственным ему авантюризмом поддался на эту тонкую провокацию, и теперь его отношения с русским правительством были безнадёжно испорчены. Цель, поставленная английской дипломатией, была достигнута. Посол Великобритании в Петербурге лорд Нэпир уже намекал Горчакову, что англичане не собираются пролить кровь за Польшу... Игра окончена.

Правильно оценив все эти противоречия между европейскими державами, Горчаков некоторое время выжидал. А когда он окончательно убедился, что западные политики не хотят или не решатся начать войну, ответ им был дан самый решительный. 26 июня проект ответных нот Горчакова был одобрен на совещании у царя. Через несколько дней послы России в Лондоне, Париже и Вене передали русские ноты по назначению.

Горчаков безоговорочно отвергал идею международного конгресса и все требования западных держав по поводу Польши. Вместе с тем русское правительство не отказывалось обсудить с Австрией и Пруссией «относительное положение их польских владений». Горчаков и здесь создавал трещину между, тремя державами, противопоставляя венский кабинет Англии и Франции.

В столице западных держав к ноте Горчакова отнеслись по- разному. Во Франции близкая к правительству печать назвала ответ России оскорбительным и грозила войной. Однако Англия и Австрия, как и ожидалось, не проявляли ни малейшего желания воевать. Франция оказалась в изоляции. Осталось только сделать последний жест для европейского общественного мнения, ибо слишком явной была провокационная игра западных правительств с трагедией польского восстания. И вот в конце июля 1863 года в Петербурге вновь поступают ноты от трёх держав. Но это была уже явная отписка. В нотах лишь выражалось «сожаление», что правительство России не воспользовалось «дружескими советами» западных кабинетов...

В Петербурге не стали медлить с ответом. Всё было ясно. 26 августа Горчаков направил Англии, Франции и Австрии ноты, в которых категорически отказывался от продолжения всяких переговоров о Польше, где к тому времени восстание было уже фактически подавлено. Ноты существенно отличались от апрельских: теперь Горчаков выражался уверенно и резко. Противник отступал, отчего же не позволить себе закончить тяжёлую борьбу впечатляющим жестом!.. Ответа на эти ноты не последовало. Последнее слово осталось за Горчаковым, как и полагается победителю.

Да, конечно, это была победа Горчакова-дипломата, и немалая! Легко выиграть с полными козырями на руках, это любой простофиля сможет, а вот когда их нет, тут победителем может стать только истинно сильный игрок. Тем горше признать, что дипломатический тот успех не стал победой Горчакова — государственного деятеля. Даже у него не хватило прозорливости предоставить Польшу своей судьбе: братский народ насильственно удержали в составе Российской империи. Рассматривая вопрос исключительно с точки зрения политической, отвлекаясь даже от всех прочих оценок, нельзя не признать, что это было ошибкой. А за ошибки политиков чаще всего расплачиваются не они сами, а их дети и даже далёкие правнуки. К чести Горчакова надо сказать, что в какой-то мере он понимал истинную значимость происходящего; в его время, в его кругу, такое встречалось не так уж часто.

Георгий Чичерин (из отчёта А.М. Горчакова за 1863 г. Перевод с фр. Г.В. Чичерина): «Мысль о том, чтобы совершенно уединиться от Европы, неосуществима. 1863 год показал, насколько положение дел отражается в этом отношении на России. Между двух крайностей мы должны были искать приблизительно среднего исхода. Способствовать, насколько может зависеть от нас, предупреждению сотрясений, ограничивать их при их разрастании и оберегать себя от них, насколько возможно, — вот цель, которую мы себе поставили. Сначала мы искали того в сближении с Францией... После польского восстания мы старались о сплочении воедино всех охранительных Правительств. Этот ход политики сближает нас с теми Правительствами, которым, как и нам, больше пришлось бы потерять, чем выиграть от революции».

Как видно, Горчаков мыслил трезво и в негласном документе называл вещи своими именами. События в Польше опять поставили Россию против чуть ли не всей Европы. В этих случаях союзников не выбирают, а таким стала Пруссия «железного канцлера» Бисмарка. Франция, на естественном союзе с которой строил свою дипломатию Горчаков, правильно угадала политическую перспективу, — Франция авантюриста Наполеона опять стала противником России. Вот в таких условиях приходилось вести практическую дипломатию 60-х годов.

Теперь на повестку дня мировой политики на первое место выдвинулись германские дела. Ещё в конце сороковых — начале пятидесятых годов Пруссия стремилась отторгнуть у Дании две немецкие провинции — Шлезвиг и Голштинию. Тогда под нажимом великих держав (России в том числе) эта попытка окончилась неудачей. Теперь положение для Пруссии изменилось. Между Россией, Англией и Францией существовали серьёзные противоречия. Бисмарк правильно рассчитал, что наступил удобный час для объединения Германии «железом и кровью» под прусской гегемонией. В планы Бисмарка входил прежде всего разгром Дании. Для этого ему удалось привлечь на свою сторону главного соперника Пруссии в Германии — Австрию.

В правящих кругах России отношение к политике Бисмарка было противоречивым. Александр II и большинство его окружения явно склонялись на сторону Пруссии. Горчаков отчётливо видел опасность, которую представляли захватные устремления прусского правительства: не в интересах царской России было возникновение нового сильного государства у своих границ. Горчаков внушал Александру II: «...Цель, которую преследует берлинский кабинет, и характер его современной политики, ни перед чем не останавливающейся, чтобы добиться своего, исключают возможность тесного сближения». Вместе с тем русский министр иностранных дел должен был учитывать враждебную политику Франции и растущие противоречия между Россией и Англией (прежде всего в средней Азии).

Георгий Чичерин: «Одной из задач русской политики была поддержка Датского королевства ради сохранения проливов, ведущих в Балтийское море, в руках независимой Дании, неопасной для России, чтобы никаким образом у входа в важнейшее море России не создалось ни германского Гибралтара, ни шведских Дарденелл, ни германо-шведского, опасного для России преобладания. Для Дании же самое жизненное значение имел шведско-голштингскиий вопрос. Почти половина (2,5) монархии составлялись герцогствами Шлезвигом и Гольштейном, которые в свою очередь, по своему значению для Дании отличались друг от друга...»

Конечно, захват Дании Прусским королевством был бы очень опасен для России, значит, этого никак нельзя допустить. С другой стороны — главная стратегическая цель русской внешней политики — отмена Пражского трактата. Франция Наполеона III вела самоубийственную игру и от России отвернулась. Союзником могла стать только Пруссия, отталкивать её тоже нельзя. Что делать? Значит, придётся поддерживать Пруссию, не допускать одновременно поглощения всей Дании. Другого пути не находилось. Разумеется, Горчаков сделал всё возможное, чтобы утихомирить нетерпение прусской военщины и разрешить спор о судьбе двух земель миром, но встретил в Берлине сильное сопротивление. Оказать на Бисмарка более серьёзное давление Россия была не в состоянии: в этом случае Пруссия могла бы заключить антирусский союз с Францией.

Неизбежное произошло: в начале 1864-го Пруссия при поддержке Австрии выступила против Дании. В начавшейся войне датские войска вскоре потерпели поражение, у Дании были отняты две провинции. Тогда с опозданием забеспокоились в Лондоне. После 1863 года англо-французские отношения были испорчены, и британский кабинет обратился за поддержкой в Петербург. Горчаков высказался против совместного выступления с Англией. Его ответ в переводе с дипломатического лексикона на обычный язык выглядел примерно так: воюйте, пожалуйста, сами... Горчаков хорошо знал, да и многие знали: британский лев не любит воевать в одиночку.

После датской войны некоторые время Шлезвиг и Голштиния находились в общем владении Австрии и Пруссии. Россию удовлетворяло подобное положение, сохранявшее «равновесие» в Германии. Горчаков писал: «Мы сожалели бы о разрыве между двумя великими германскими дворами».

Однако этот «разрыв» был неизбежен. Бисмарк сознательно стремился к войне, что в России вызывало беспокойство. Горчаков говорил Александру II: «Из последствий создавшегося положения война является для нас наиболее прискорбным». Российское правительство пыталось склонить Бисмарка к «умеренности», но безрезультатно. Пруссия сумела подчинить себе ещё несколько немецких государств. Германский союз оказался распущенным.

В июне 1866 года началась австро-прусская война. Не прошло и месяца, как Австрия была полностью разгромлена. В Германии восторжествовала гегемония Пруссии. Это вызвало новую дипломатическую перегруппировку во всей Европейской политике.