Излагать биографию всякого героя, как мы убеждены, следует последовательно от первого дня до заключительного итога. Так вот: четвёртого июня 1798 года в семье генерал-майора князя Михаила Алексеевича Горчакова родился сын Александр. Мать новорождённого Елена Васильевна была куда менее знатного рода, но тоже из потомственных дворян — дочь армейского подполковника барона фон Фрезера, из семьи давно обрусевших православных немцев.

По отцу семья Горчаковых принадлежала к старинному дворянскому роду; в XVIII веке Горчаковы занимали высокие должности на государственной службе. Родители будущего канцлера Российской империи не были очень богаты, тем не менее знатность происхождения и покровительство влиятельных родственников создавали молодому Горчакову достаточно высокое положение в обществе.

В одном из своих юношеских писем будущий дипломат писал: «С молодости я никогда в родительском доме не знал, что такое нужда, однако к роскоши не привык». Так было заведено в служилых русских семьях ещё со времён Петра Великого и традиции эти сохранялись долго: и единственного сына, и четырёх его сестёр воспитывали в строгости, трудолюбии и послушании, никакого баловства в таких семьях не допускалось, оттого и последствия воспитания оказывались, как правило, положительными (вспомним семьи Волконских и Ростовых из «Войны и мира», там изображается как раз данное время).

Александр Горчаков получил блестящее для своего времени образование. Благодаря заботам матери он рано стал читать, с молодых лет превосходно изучил английский, немецкий и французский языки. В 1811 году успешно выдержал экзамены в Царскосельский лицей.

Горчаков стал одним из первых его воспитанников.

Царскосельский лицей создавался как привилегированное учебное заведение для детей потомственных дворян. Здесь их готовили для высшей государственной деятельности, они должны были стать широко образованными сановниками Российской империи. На экзаменах в Лицее проводился тщательный отбор учащихся, а список первых лицеистов был лично утверждён императором Александром I. За всю столетнюю историю этого своеобразного учебного заведения его первый набор отличался поразительными по дарованию учениками, многие из которых составили и составляют славу России.

Лицей отличался высоким уровнем преподавания. За шесть лет лицейского курса воспитанники изучали русскую и иностранную литературу, философию и логику, алгебру, тригонометрию и физику, несколько европейских языков. Не были забыты и «изящные искусства», а также «гимнастические упражнения»: фехтование, верховая езда, плавание и танцы: всё же готовились не только будущие имперские сановники, но и великосветские дворяне...

Лучшие воспитатели и педагоги Лицея оказали огромное влияние на своих учеников, стремясь развить их природные способности, воспитать в них положительные гражданские идеалы. Воспетый Пушкиным профессор «нравственно-политических наук» А.П. Куницын уже в первом своём выступлении перед лицеистами в день открытия занятий страстно призывал юношей: «Любовь к славе и отечеству должна быть вашим руководителем!». Куницын и другие лучшие профессора и создавали тот самый «лицейский дух», под влиянием которого «в садах Лицея» выросло немало выдающихся деятелей России.

В этой благоприятной обстановке Александр Горчаков сумел достичь выдающихся успехов в учении. С самых ранних лет он отличался большой серьёзностью, целеустремлённостью и сильно развитым честолюбием. 30 сентября 1813 года гувернёр Чирков в своих заметках «Свойства и поведение воспитанников императорского лицея» дал такую характеристику Горчакову: «Отличительные его свойства: самолюбие, ревность к пользе и чести своей и великодушие». Профессор русской и латинской словесности Н.К. Кошанский считал, что Горчаков — «один из немногих воспитанников, соединяющих многие способности в высшей степени. Особенно заметна в нём быстрая понятливость... которая, соединяясь с чрезмерным соревнованием и с каким-то благородно-сильным честолюбием, открывает быстроту разума в нём и некоторые черты гения. Успехи его превосходны». Заметим, что характеристики в той обстановке делались без преувеличений...

Из многих предметов, преподававшихся в Лицее, Горчаков больше всего увлекался русской литературой и историей, усердно изучал иностранные языки. Как и многие другие лицеисты, Горчаков пытался и сам заняться литературным творчеством. Эти первые опыты не сохранились, однако в течение всей жизни его отличало и в деловой и в частной переписке непринуждённое изящество слога. Многие ноты, написанные впоследствии Министром Горчаковым, стали образцом дипломатической стилистики, и этим он, несомненно, в большой степени обязан Лицею.

Среди лицейских товарищей Горчакова были А.С. Пушкин, В.К. Кюхельбекер, А.А. Дельвиг, И.И. Пущин и многие другие, чьи имена получили широкую известность в русской истории и литературе. Среди лицеистов Горчаков пользовался всеобщим уважением и бесспорной репутацией одарённого человека. Однако он не принадлежал к «вольнодумной» части лицеистов, не разделял радикальных настроений многих из них и был далёк от «лицейской республики» Пушкина и его друзей. Горчаков мало интересовался идеями «просветителей» минувшего века, говорил, например, что не понимает Руссо.

Обратим внимание: это было смело со стороны будущего дипломата, ибо высшая смелость на свете — идти вопреки общепринятому мнению. Напротив, Горчаков ещё подростком чувствовал глубокую склонность к культуре корневой, сугубо русской по духу. В 19-м году он проявил сочувственный интерес к литературным произведениям знаменитого филолога, в прошлом боевого адмирала, Александра Семёновича Шишкова. Это было отнюдь не общепринято в среде тогдашней образованной молодёжи, но патриотическое чувство юного Горчакова было столь же искренним, сколь и сильным. Но он всегда имел широкие интересы, ценил всё истинно даровитое. Так, он знал и сочувственно цитировал (в письмах к родственникам) популярные среди лицеистов сатиры и эпиграммы, часто весьма резкого характера. Списки многих из них Горчаков всю жизнь бережно хранил среда своих бумаг, причём ряд произведений того времени стал нам известен только из его архива, порой много-много лет спустя.

Пушкина и Горчакова в течение долгих лет связывали дружеские отношения. Горчаков, по его собственным словам, любил и высоко ценил Пушкина. Его высказывания и в лицейских письмах, и в беседах на склоне жизни проникнуты глубоким уважением и любовью к поэту. Пушкин видел в Горчакове блестящего и одарённого человека, которому судьба готовит большие успехи на государственном поприще, но в то же время тонко чувствовал различие их душевных устремлений.

Впрочем, сюжет Горчаков — Пушкин будет особо разобран чуть дальше, как очень важный, а пока сделаем безусловный вывод: влияние «лицейского духа», бесспорно, сказалось на Горчакове. С юных лет сохранил он независимость характера, отвращение к лести, угодничеству и интригам, что делало его в нравственном отношении на голову выше других высокопоставленных чиновников царской России, сплошь и рядом равнодушных космополитов.

Георгий Чичерин: «Таким образом, кн. Горчаков с ранней молодости оказался в центре русского литературного движения. Всю жизнь он сохранял литературные наклонности и тонкий вкус; можно почти сказать, что он остался литератором в душе; он с любовью отделывал свои депеши, как истый беллетрист, ценящий красоту человеческого слова и любующийся изящными его оборотами; среди французов он обнаруживал своё основательное знание французской литературы; в России он внимательно следил за развитием отечественной литературы, принимал горячо к сердцу её судьбы, был её знатоком и почитателем, старался сохранить связи с литературными критиками. Итак, литературное воздействие лицейской среды было одним из важнейших явлений его молодости».

«Гроза двенадцатого года», когда русские полки шли к Москве мимо Царского Села, произвела неизгладимое впечатление на всех без исключения лицеистов. Юность Горчакова была овеяна победами русского оружия, и гордость за отечество переполняла его сердце. Молодой Горчаков ещё глубже и острее полюбил культуру своего народа, его язык, славное героическое прошлое. В 1815 году он писал своему дяде сенатору А.Н. Пещурову, что очень любит французский язык, но тут же добавлял: «Но я к нему не пристрастен до той степени, чтобы пренебречь отечественною словесностью. Нет, я не столь ослеплён, чтобы не чувствовать всех достоинств языка, обильнейшего, благозвучнейшего, богатейшего; люблю подчас заняться нашими писателями, восхищаться их вымыслам, научаться их наставлениями, и нередко французская книга принуждена уступить в руках моих место русской». Характерно, что эти строки писались юношей в то время, когда многие великосветские дворяне гордились французским акцентом в русской речи! (Вспомним одного аристократа из «Войны и мира», который говорил по-русски как «француз, год проживший в России».)

Задолго до окончания Лицея Горчаков твёрдо определил род своей будущей деятельности. В апреле 1816 года он писал А.Н. Пешурову, что военная служба его не привлекает: «Без сомнения, если бы встретились обстоятельства, подобные тем, кои ознаменовали 12-й год, тогда бы и я, хотя не без сожаления, променял перо на шпагу. Но так как, надеюсь, сего не будет, то я избрал себе статскую и из статской, по вашему совету, благороднейшую часть — дипломатику».

Да, молодой выпускник Лицея серьёзно готовил себя к дипломатической службе. «Заблаговременно теперь стараюсь запастись языками», сообщает он в письмах. Кроме уже известных ему иностранных языков стал усиленно изучать итальянский. Не довольствуясь этим, Горчаков стремился уже в Лицее приобрести, по его словам, «практические знания» в области дипломатии. Поощряя интересы своего воспитанника, директор Лицея Энгельгард приобрёл в архиве Министерства иностранных дел дипломатическую переписку с прусским правительством. Горчаков и ещё несколько лицеистов стали практиковаться на этих документах, писать депеши, вести журнал переписки и даже изготовлять особые конверты для дипломатической почты («будто мы в настоящей службе», писал он родным с истинно юношеской горделивостью).

9 июня 1817 года в торжественной обстановке состоялся первый выпуск Лицея. Профессор Куницын зачитал постановление о выпуске. Лицеистам объявили назначения на службу: князь Александр Горчаков определялся в Министерство иностранных дел. Всем присвоили чины, Горчаков сделался титулярным советником. Чин этот ныне принято считать мизерным (по известному романсу Даргомыжского «Он был титулярный советник, она генеральская Дочь»). Это неверно: по табели о рангах данный чин точно соответствовал тогдашнему армейскому капитану (по современному — майору), а это, напомним, в 19 лет. Хорошо начал свою карьеру будущий канцлер! Поначалу задание ему выпало не очень ответственным, зато крайне полезным: изучать историю внешней политики России по документам секретного министерского архива (то есть быть в том же положении, как Георгий Чичерин восемь десятилетий спустя).

Каковой же была общая обстановка, когда молодой титулярный советник Горчаков начал службу на дипломатическом поприще? В то время русское Министерство иностранных дел по сути имело двух руководителей: первым статс-секретарём МИД был К.В. Нессельроде, вторым — И.А. Каподистрия, ведавший вопросами восточной политики. Оба статс-секретаря обладали одинаковыми полномочиями и к тому же находились между собой в крайне враждебных отношениях, что ещё более затрудняло руководство внешней политикой страны.

Иоанне Каподистрия, грек по происхождению, состоял на русской службе уже двадцать лет, и ревностно служил России. Но восточной политикой он руководил сравнительно недолго, уже в 827-м его вынудили уйти в отставку. Руководство внешней политикой России на целую треть века перешло к Нессельроде. О нём необходимо сказать несколько слов.

Внешняя политика Российской империи при Александре I (после Отечественной войны) и Николае I во всё время его долгого царствования исходила из сугубо классовых дворянских интересов, находившихся в противоречии с подлинными национальными интересами страны и народа. В течение полувека царизм огромные силы и средства направлял на подавление народных движений в разных странах, поддерживая реакционные правления, и даже тогда, когда это полностью противоречило бесспорным, казалось бы, выгодам для собственной державы. Пресловутый легитимизм, этот дворянский космополитизм XIX века, ставил интересы «законных» правителей выше интересов родины, интересов отечества.

Идеальным исполнителем для подобной космополитической политики был Карл Васильевич Нессельроде. Отечество у него было, разумеется, придуманное, а происхождение — самое нелепое: исторический писатель Юрий Тиняков, неплохо изучивший ту эпоху, острил, что Нессельроде родился от немца и еврейки на палубе английского корабля, шедшего в Лиссабон... О том же писал и совсем не любивший шутить П.А. Валуев — Министр середины прошлого века, очень осведомлённый человек; он добавил лишь, что Нессельроде был английского вероисповедания и похоронен в Петербурге по английскому обряду.

1780 года рождения, он поступил в 1801 году мелким служащим российской миссии в Берлине, а затем сделал немыслимо быструю карьеру (русского языка не удосужился выучить толком до конца дней своих, а скончался уже на девятом десятке). Считают, что главную роль тут сыграло его присутствие в свите Александра I во время заграничных походов русской армии 1813—14 годов. А вот почему русский император избрал доверенным лицом именно этого авантюриста, а не иного, можно только гадать... Никак нельзя делать упор тут на немецкое происхождение Нессельроде: вспомним того же Каподистрию, да разве его одного! В ту пору в российской дипломатии и в вооружённых силах служило множество лиц иностранного происхождения, и большинство на совесть, а некоторые — даже замечательно (имена известны всем в истории армии и флота, дипломатии, науки, культуры и т.д.). Не в родовом происхождении было дело, а в том, что для Нессельроде и ему подобных равно безразличны были интересы России или Франции, русский народ или германский. Выгоды европейской космополитической элиты — вот тут главное.

Именно этот человек сделался высшим начальником Александра Горчакова в течение почти четырёх долгих десятилетий.

Как водится, свою службу на дипломатическом поприще молодой Горчаков начал с самых низких ступеней, «клерком», так сказать. Сперва поработал в министерском архиве, потом старательного и образованного служащего начали использовать в делах более ответственных. В сентябре 1820 года Горчаков был назначен в сопровождение министра иностранных дел Нессельроде на втором конгрессе Священного союза, который собирался в Австрии, в небольшом городке Троппау, а затем сопровождал Нессельроде на конгрессы Священного союза в Лайбахе (1821 год) и Вероне (1822 год). Разумеется, никакой самостоятельной роли Горчаков там не играл, занимаясь всякого рода бумажной рутиной, которой так много в профессии дипломата. Но от самых скучных поручений не отлынивал, служил старательно. Известно, например, что только из Троппау им было отправлено за три месяца... 1200 донесений в Петербург! Никто, видимо, этих творений никогда не читал, но старательного клерка поблагодарил сам начальник канцелярии МИД: «Немногие из служащих имеют вашу силу знаний и воли». Ну, что ж...

Сметливый клерк не утонул в бессмысленной переписке, он наблюдал, приглядывался, подмечал. Конгрессы Священного союза были в ту пору средоточением мировой политики. На этих ультрареакционных ареопагах пытались решать судьбы мира, а средством стало утопическое стремление остановить всякое движение, навечно сохранить сиюминутный порядок. Как всякая утопия, это было столь же недостижимо, как и вредно.

Не сохранилось никаких сведений, что и как думал молодой Горчаков относительно происходившего. Опыта у него было мало, но талант политика, несомненно, имелся, он впоследствии сумел доказать это. Нельзя не предположить, что молодой дипломат не мог не увидеть пагубных для России последствий политики Священного союза. Когда армия бурбоновской Франции подавляет революцию в Испании, а войска Австрийской монархии — народные движения в Италии, это, так сказать, «их дела». Но вот весной 1821. года началось восстание греческих патриотов против турецкого ига. Греки обратились к России за помощью. После некоторых колебаний Александр I всё же не решился нарушить легитимистские принципы Священного союза и поддержать греков, восставших против «законного государя» — турецкого султана: больше всего император и его окружение боялись дальнейшего распространения революционной «заразы».

Отказ Царского правительства оказать помощь греческим повстанцам нанёс большой удар престижу России на Балканах. А ведь антитурецкая борьба в Греции шла под монархическим флагом, а во главе патриотов стоял не кто иной как Каподистрия — давний и стойкий друг России! Неудивительно, что вскоре вследствие антирусских интриг этот замечательный деятель пал жертвой заговора. В угоду космополитическому «легитимизму» правительство Александра I — Нессельроде вредило национальным интересам страны. Учитывая будущие действия Горчакова на посту главы русской внешней политики, нельзя не признать, что он не извлёк отсюда никаких уроков.

В декабре 1822 года, вскоре после Веронского конгресса, Горчаков был назначен в Англию на должность первого секретаря русского посольства. Это назначение было крупным успехом двадцатичетырёхлетнего дипломата: представительство в Великобритании было одним из самых ответственных. Достаточно сказать, что в ту пору чрезвычайные и полномочные послы России находились только в двух городах — Лондоне и Париже.

В ту пору, по вольности дворянства, служили без особенного напряжения — петровские традиции были основательно забыты. В 1824 году Горчаков получил длительный отпуск «для поправки здоровья», затянувшийся до полутора лет (сложения он был не атлетического, нередко прихварывал, но тут всё же видится больше баловства, чем необходимости). После длительного лечения на германских курортах Горчаков в сентябре 1825-го вернулся в Россию. Тут состоялась его последняя — и знаменитая! — встреча с Пушкиным. Вернёмся же к «пушкинскому сюжету».

Как известно, сохранились три послания Пушкина к Горчакову: 1814, 1817 и 1819 годов. Уже в первом, шутливом, и особенно во втором, написанном в год окончания Лицея, Пушкин отмечает разность их судеб:

Вскоре после окончания Царскосельского лицея жизненные пути Горчакова и Пушкина разошлись, хотя оба они начинали служить в Министерстве иностранных дел. Горчаков быстро проявил свои способности и интерес к дипломатической службе и добился первых успехов. Пушкина не прельщала чиновничья карьера. Он целиком отдался литературному творчеству, сближается с будущими декабристами. Однако симпатии и взаимный интерес лицейских друзей не ослабевали.

После долгой отлучки приехав в Россию, Горчаков ненадолго отправился отдохнуть в имение своего дяди «Лямоново» в Псковской губернии. В дороге он простудился и по приезде слёг в постель. Поблизости, в селе Михайловском, в то время томился опальный поэт. Услышав о лицейском товарище, Пушкин сразу же отправился навестить его. Они провели вместе целый день, вспоминая друзей, прошлое. Пушкин читал свои стихи (он работал тогда над «Борисом Годуновым»), В эпоху аракчеевщины встреча с сосланным поэтом была отнюдь не безопасна для начинающего дипломата, и Пушкин писал в прекрасных строках стихотворения «19 октября»:

Георгий Чичерин: «... Мы встретились и братски обнялись». На самом деле их встреча не была так сердечна. Разные судьбы обоих успели наложить на них свой отпечаток... Итак, бывшие товарищи стали в значительной степени друг для друга чужды. Сам Горчаков рассказывал в последствии Гробу, что во время ссылки Пушкина в село Михайловское он поручился за него Псковскому губернатору и что при прочтении ему Пушкиным «Бориса Годунова» он заставил поэта выбросить слово «слюни», которое он хотел употребить из подражания Шекспиру».

Точное и довольно тонкое наблюдение! Великодушный Пушкин в своём «19 октябре», этом истинном шедевре поэзии, щедро рассыпает свои щедроты прежним товарищам — ради создания образа вечной лицейской дружбы, ради верности чистым юношеским идеалам. Что из того, что где-то он преувеличил и даже прибавил? Ведь не летопись лицеистов он писал, а оду дружбе! Конечно, магия пушкинского стиха завораживает, и мы порой более верим поэту, чем холодному историку. Так, но история тоже имеет свои права. Встреча Пушкина с Горчаковым, действительно, «была не так сердечна», ныне это хорошо выяснено знатоками. Да и трудно предположить иное — слишком разные встретились люди, а были они уже взрослые и вполне сложившиеся.

И всё же светлая пушкинская звезда всю жизнь мерцала над канцлером царедворцем Горчаковым, она светила ему своей высшей правдой, была для него «неподкупным голосом русского народа». Сдержанный и замкнутый, он на склоне жизни осторожно приоткрыл свои чувства. Вот как рассказал об этом Георгий Чичерин (но сперва два кратких пояснения); по преданию, Мольер все пьесы читал предварительно своей кухарке, прислушиваясь к её суждениям; Пушкин якобы в черновике «Бориса Годунова» в отношении одного из героев упомянул текущие изо рта слюни; и ещё: Я.К. Горт — крупнейший русский литературовед прошлого века). Итак:

«8 мая 1880 г., перед поездкой в Москву на открытии памятника Пушкину, Грот посетил кн. Горчакова. «Он был не совсем здоров, я застал его в полулежачем положении на кушетке или длинном кресле; ноги его и некоторая часть туловища были окутаны одеялом. Он принял меня очень любезно, выразил сожаления, что не может быть на празднике в честь своего товарища, и прочитал на память послания его «Пускай, не [...] с Аполлоном»... Между прочим, он говорил, что был для нашего поэта тем же, чем la cuisimieoe de Moliere[22] для славного комика, который ничего не выпускал в свет, не посоветовавшись с нею». Тут князь рассказал, что однажды помешал Пушкину написать дурную поэму, разорвав три пачки её; рассказал и про слово «слюни», выброшенное из «Бориса Годунова», и про своё поручительство за Пушкина псковскому губернатору. «Прощаясь со мною, — продолжает Грот, — он просил меня передать лицеистам, которые будут присутствовать при открытии памятника его знаменитого товарища, как сочувствует он окончившемуся благополучно делу, и как ему жаль, что он лишён возможности принять участие в торжестве...»

Три года спустя не стало и последнего из лицеистов первого выпуска».

После свидания с Пушкиным — оказавшегося для обоих последним — Горчаков к исходу 1825-го отправился в Петербург. Здесь-то и застало его восстание 14 декабря. Разумеется, Горчаков хорошо знал многих декабристов, особенно близко — своих лицейских товарищей Кюхельбекера и Пущина. Со стороны членов тайного общества, несомненно, делались попытки привлечь в свои ряды молодого дипломата. Об этом много лет спустя рассказывал и сам Горчаков, и некоторые современники. Попытки эти оказались напрасными: Горчаков ответил, что «благие цели никогда не достигаются тайными происками».

Всё тут естественно и логично: он с юности придерживался консервативных воззрений, был убеждённым монархистом, революционные действия полностью отрицал. Натура цельная, он остался таким от начала до конца своей долгой жизни, и от принципов не отходил никогда, даже политической тактики ради. При этом Горчаков — опять же с юности, от лет лицейских — всегда решительно чурался реакционеров, скопившихся вокруг Николая I, всегда стоял за либеральные преобразования, причём не чурался и осторожно перенимаемого иноземного опыта, хотя твёрдо был русским патриотом и православным христианином. Немаловажно отметить и оценку Горчакова «тайных происков». В первой четверти прошлого века в русском образованном сословии распространились масонские ложи (увы, сам Пушкин не избежал этого соблазна в провинциальном Кишинёве). Горчаков ни малейшей склонности к этой полутайной бесовщине не имел, так что приведённые выше его слова следует понимать очень широко.

К тому же личные связи с будущими декабристами рано прервались, а долгое пребывание за границей и болезнь окончательно оторвали его от старых друзей.

Не удивительно, что утром 14 декабря Горчаков, по собственным словам, «ничего не ведая и не подозревая», поехал в Зимний дворец «в карете цугом с форейтором». Его внимание не привлекли даже «толпы народа и солдат» на улицах Петербурга. Только прибыв во дворец и обнаружив там полную растерянность и панику, он узнал, наконец, что происходит. В рассказах Горчакова о событиях 14 декабря звучит бесстрастие стороннего наблюдателя: одинаково хладнокровно описывает он и свой туалет в этот день, и пушечную стрельбу на Сенаторской площади.

Итак, Горчаков и декабристы «разошлись» — и лично, и политически. Однако сам факт знакомства использовался Бенкендорфом и Нессельроде для опорочивания молодого способного дипломата. Горчаков знал, что долгое время в списках III Отделения против его фамилии следовала помета: «Не без способностей, но не любит России». Известно, что означала «нелюбовь к России» в понимании реакционеров-космополитов! Они сами так «любили Россию», что привели её вскоре к военной и политической катастрофе. Но о том в своё время.

В начале 1826 года Александр Горчаков возвратился в Лондон, но служба его в посольстве продолжалась недолго. У молодого дипломата сложились плохие отношения с начальником. Русским послом был тогда князь Х.А. Ливен, ничем не выдающийся дипломат, имевший, однако, большие связи в придворных кругах. Как-то в частном разговоре с одним сослуживцем

Горчаков обронил неосторожную фразу: «Вы не можете себе представить такое положение: быть живым, привязанным к трупу». Вскоре этот нелестный отзыв стал известен Ливену. Тот обратился в Петербург с требованием отозвать Горчакова из Лондона. Нетрудно предположить, что окружение Нессельроде не отказало себе в удовольствии подставить ножку русскому дипломату-патриоту.

Один из очень осведомлённых современников так охарактеризовал отношение тогдашнего министра иностранных дел к Горчакову: «Нессельроде не любил его за русское знатное имя за русские чувства, за отсутствие искательства в начальстве и г сильных людях и более всего ещё не любил по влиянию князя Меттерниха». Нессельроде не оставил просьбу князя Ливеня без последствий, и вскоре Горчаков был переведён первым секретарём русской миссии в Риме. Это было формально не понижением в должности, но по сути так: в ту пору «вечный город был дипломатическим захолустьем Европы.

Как всякий молодой честолюбец, Горчаков остро переживал случившееся. Сам он объяснял это следующим образом: «Начал я свою карьеру служебную под покровительством и руководством знаменитого впоследствии президента Греческой республики графа Каподистрия. Но этого покровительства было достаточно, чтобы вызвать ко мне нерасположение Нессельроде, который был смертельный враг Каподистрия. Неприязь эта рано отразилась и на меня». Наивное объяснение, говорящее о малом ещё политическом опыте будущего канцлера Российской империи. Дело тут совсем не в Каподистрии, которой давно уже выжили с поста одного из руководителей внешне! политики страны, а в сознательном, так сказать, «подборе кадров» тогдашнего МИД. Ограниченный и малообразованный человек, обладавший весьма малыми дипломатическими способностями, ярый реакционер, Нессельроде упорно стоял на страже интересов Священного союза. Его кумиром был австрийский канцлер Меттерних.

Об этой знаменитости, ныне забытой, ставшей символом космополитической европейской реакции первой половины 19-го столетия, стоит сказать несколько слов. Тем паче, что петербургский авантюрист Нессельроде был лишь его провинциальной копией, хотя состоявший, естественно, на много граду сов ниже по принятой в тех кругах табели о рангах.

Австрийский аристократ по происхождению, он был по сути творцом европейского космополитического легитимизма. Человек по своему одарённый, не имевший никаких моральных устоев, он дал пример полного цинизма в политике, оставшись непревзойдённым мастером беспринципной дипломатии. «Основой современной политики, — писал Меттерних ещё в 1817 году, — должен быть покой». Этот принцип стал основой реакционнейшего Священного союза, а слово «покой» тут, безусуловно, сделалось синонимом слова «смерть» — прекратить в человеческом мире всякое развитие, любые совершенствования его устройства.

Во имя чего же? А для того лишь, чтобы сохранить на веки вечные классовые привилегии реакционного космополитического дворянства. Примечательно, что Меттерних, немец по происхождению и гражданин Австрийской монархии, где немцы в ту пору занимали главенствующее положение, в итоге своего долголетнего политиканства привёл древнюю монархию к полной политической катастрофе. На склоне жизни, в семидесятипятилетнем возрасте, он вынужден был бежать из страны, проклинаемый народом.

Параллели Меттерних — Вена, Нессельроде — Петербург слишком очевидны, чтобы можно было этого не заметить. Нессельроде благодарил своего наставника и слушался его советов больше, чем указаний Российского императора. Что-то их связывало, хоть точных данных нет. Как говорится, счастье брать- в велико спрятать тайну глубоко; видимо, тайна тут имелась. Чет сомнений, что Горчаков уже в ранние годы своей политической деятельности кое-что тут понимал...

Но служба есть служба: неприязнь обожаемого Николаем I министра, друга Бенкендорфа, и в дальнейшем сказывалась на дипломатической карьере Горчакова: Нессельроде долго держал его в тени, на второстепенных постах, и очень нескоро природному русскому князю удалось получить достаточно широкое поле деятельности, где он смог во всей полноте проявить вой способности, знания и опыт, а главное — политический талант.

А пока Александр Горчаков оказался в Риме. Что ж, у каждого человека бывают перепады. И тут от каждого человека потребуется нечто решающее: можно махнуть на всё рукой, благо в жаркой Италии любых развлечений сколько угодно, самых разнообразных. Отдохнём, а там-де видно будет... Практика жизни показывает, что нечего такой вынужденный вроде бы «отдых», можно продолжить его до окончания дней своих. Есть и другой выбор: сосредоточиться, упереться, направить жизненные силы на приобретение навыков и знаний, которые могут впоследствии пригодиться. Горчаков никогда не стал бы крупной исторической личностью, если бы не поступил именно так: не будучи особенно обременённым служебными обязанностями, он свой досуг использовал для изучения греческого языка. Это позволило Горчакову лучше ориентироваться в сложных греческих делах — в то время острейшем внешнеполитическом вопросе в европейских делах.

Но Александр Горчаков не сделался бы канцлером Российской империи, если бы он был только трудолюбив, но не честолюбив. Он не желал мириться со своей полуотставкой, он хлопотал, настаивал и, как положено в подобных случаях, интриговал, используя родню и знакомых, чтобы получить более серьёзный дипломатический пост. В конце концов ему удалось этого добиться. В апреле 1828 года он был назначен советником посольства в Берлине, а в декабре того же года переведён на должность поверенного в делах сперва во Флоренции, а затем в Лукке. Это было уже довольно важное дипломатическое поручение, хотя Горчакову не пришлось непосредственно заниматься большими политическими вопросами: в то время итальянские государства находились в стороне от главнейших перекрёстков европейской дипломатии.

В Италии Горчаков пробыл почти четыре года. Хорошо зная итальянский язык и латынь, он штудировал историю Италии, читал труды крупнейших дипломатов прошлого (Флоренция была когда-то центром средневековой дипломатии), изучал искусство Возрождения, многое-многое иное. Всё это тоже ему пригодилось впоследствии...

Хлопоты Александра Горчакова не оказались бесплодными, и в ноябре 1833-го он получил назначение на должность советника Российского посольства в Вене, — это был весьма почётный пост, и по дипломатическому рангу, и по сути вещей. Так тридцатипятилетний русский дипломат на деле столкнулся с шестидесятилетним, очень опытным, с огромными связями, режиссёром тогдашней европейской политики, а в ту пору — главой правительства громадной Австрийской империи — князем Меттернихом.

Глава самой чёрной антинародной реакции, один из вдохновителей Священного союза, Меттерних заискивал перед русскими императорами, видя в царизме союзника в подавлении революции, угроза которой постоянно висела над многонациональной империей Габсбургов. В то же время Меттерних ненавидел и боялся могущественного восточного соседа, постоянно интриговал против России, удачно используя при этом реакционные устремления царского самодержавия и традиционные связи русского и австрийского дворов, а главное — своей странной «дружбой» с безродным выскочкой Нессельроде.

В тридцатых годах прошлого века главнейшим узлом международных противоречий сделался так называемый «восточный вопрос». Огромная Османская империя жестоко угнетала множество разноплеменных народов. Турецкие феодалы грабили население покорённых стран, тормозили развитие их культуры. Особенно тяжёлым было положение славянских народов Балканского полуострова. Южные славяне не прекращали борьбы против турецких захватчиков, постоянно оглядываясь на Россию.

Османская империя, разбитая в нескольких войнах, с трудом удерживала под своей властью покорённые народы. В кабинетах Петербурга, Лондона, Парижа и Вены открыто говорили о дележе наследства «больного человека» — Турции. Для России «восточный вопрос» имел особое значение: она стремилась добиться свободы торговли и мореплавания через черноморские проливы и утвердить своё влияние на Балканах и в Закавказье. В то же время следует подчеркнуть, что наступление России против Турции объективно способствовало освобождению балканских народов и встречало с их стороны горячую поддержку. Значительно усилилось влияние России на Балканах после победы в русско-турецкой войне 1828—1829 годов, особенно в Сербии и Греции.

Успехи России были враждебно встречены правителями других европейских государств, в первую очередь Австрии. «Лоскутная монархия», под игом которой также томились многие славянские народы, опасалась и усиления русского влияния и роста освободительного движения на Балканах. Обострились и русско-английские отношения: английская буржуазия, для которой турецкие провинции служили огромным рынком сбыта промышленных товаров, старалась противодействовать проникновению России на Балканы, не брезгая, как обычно, никакими средствами, Горчаков в ту пору стал уже опытным политиком: прибыв в Вену, он сразу же начал подробно знакомиться с политическим положением стране. Опыт долголетней дипломатической службы при различных европейских дворах позволил ему правильно оценить политику австрийского кабинета и трезво подойти к заявлениям Меттерниха о «преданности» России. Артистическое притворство австрийского канцлера и его необычную изворотливость Горчаков помнил ещё по конгрессам Священного союза.

В то время русским посланником в Вене был престарелый Д.П. Татищев, который находился под сильным влиянием Меттерниха и пребывал в уверенности, что пылкие речи австрийского канцлера о его дружбе к России соответствуют истине.

Новый советник русского посольства придерживался другого мнения, и он не стал его скрывать. Неоднократно исполняя обязанности посланника, Горчаков шлёт многочисленные депеши в Петербург, доказывая, что Меттерних втайне организует противодействие русской политике на Балканах. Горчаков напоминал о враждебной позиции Австрии во время минувшей русско-турецкой войны. Он информировал Петербург, что за спиной России Меттерних пытается договориться с Англией о борьбе против русского влияния в Турции.

Главную задачу русской дипломатии в Вене Горчаков усматривал в том, чтобы не допустить направленного против России союза Австрии с Англией. Оценка была правильной, а политический вывод — дальновидным. В Англии в ту пору развивалась шумная кампания в печати против России. Возглавлял её известный журналист, историк и дипломат Дэвид Уркварт, весьма влиятельное лицо в тайных недрах британской политики. Он занимал с 1834 года скромный пост в английском посольстве в Константинополе, но планы строил обширные: вытеснить Россию не только с Балкан, но и с Кавказа и Каспийского моря. В Вене заинтересованно приглядывались к тем планам...

Казалось бы, оценки Горчакова были очевидны до бесспорности, но в Петербурге к ним не только не прислушивались, более того — они вызывали раздражение в руководстве российского МИД. Тайные причины тут совершенно очевидны. Итак, получилось, что в Вене Горчакова начал выживать Меттерних, а в Петербурге — его тайный «брат» Нессельроде. К тому же простоватый Татищев тоже ревновал к своему молодому и самостоятельному помощнику и всячески ему препятствовал.

Работать в такой обстановке трудно даже человеку с такой выдержкой, какая всегда была у Горчакова. А тут ещё ему случилось вызвать и некоторое недовольство самого Николая I. В сентябре 1835 года в местечке Теплице состоялась встреча монархов России, Австрии и Пруссии. Во время переговоров был обсуждён, в частности, вопрос о судьбе польского вольного города Кракова. Ещё со времён Венского конгресса этой крошечной части Польши было оставлено подобие независимости, ибо тогда никак не удалось договориться, кому должна принадлежать древняя польская столица. Теперь Николай I пошёл на уступку Австрии и согласился на то, чтобы Краков вошёл в австрийскую таможенную систему. Фактически это означало присоединение города к австрийским владениям.

Горчаков не одобрял решения о передаче Кракова Австрии. Это вело к усилению империи Габсбургов, не давая России ничего взамен. Горчаков совсем не разделял уверенности Нессельроде, будто австрийское правительство намерено поддерживает Россию против Турции. Наоборот, он предупреждал, что содействие Австрии «всегда будет более кажущимся, нежели действительным». Так оно впоследствии и случилось, но мнение это стало известно царю, а самовлюблённый Николай возражений не любил, как не терпят их все слабые руководители.

Внешне карьера Горчакова протекала вполне благополучно: 4 сентября 834-го он сделался статским советником, то есть получил гражданский чин, примерно равный генерал-майору, а два с половиной года спустя, в марте 837-го, ему был пожалован монарший подарок — «золотая табакерка, украшенная бриллиантами» (Горчаков никогда не курил табака и его не нюхал, но подарок этот носил вполне официальный характер и был весьма почётен). За без малого пять лет службы в венском посольстве Горчаков четыре раза исполнял обязанности посланника, причём один раз на протяжении десяти месяцев. Он от своего имени посылал депеши в Министерство иностранных дел, ему были адресованы письма Нессельроде. Современники отмечали, что к тому времени Горчаков приобрёл большую известность в дипломатических кругах. Но в Петербурге его способностей не оценили. Под влиянием Нессельроде отношение к нему в правительственных сферах было неблагоприятное.

Независимость Горчакова, самостоятельность его мнений, отсутствие подобострастия не могли расположить к нему правителей николаевской России. Вот один характерный эпизод. 26 сентября 1835 года, вскоре после окончания переговоров в Теплице, Николай I в сопровождении шефа жандармов Бенкендорфа прибыл в Вену. Горчаков в это время исполнял обязанности посланника и нанёс визит Бенкендорфу. Позже Горчаков рассказывал об этой встрече: «После нескольких холодных фраз он, не приглашая меня сесть, сказал: «Потрудитесь заказать хозяину отеля на сегодняшний день мне обед».

Я совершенно спокойно подошёл к колокольчику и вызвал метрдотеля гостиницы.

   — Что это значит? — сердито спросил граф Бенкендорф.

   — Ничего более, граф, как то, что с заказом об обеде вы можете сами обратиться к метрдотелю гостиницы...»

Людей независимых, с самостоятельными суждениями не любят во все периоды политического застоя, а николаевское время было именно таким. По совокупности многих поводов (а причина была одна, о которой уже говорилось) Горчакову пришлось оставить Вену. 26 апреля 1838 года он был, как сказано в формулярном списке, «уволен от должности советника посольства в Вене для употребления по другим делам». Шло время, но никакого «употребления» Горчаков не получил. Вскоре он сделал, по словам одного из его близких знакомых, «превеликую глупость в борьбе с врагами»: подал в отставку, рассчитывая, что её не примут. Её, однако, приняли, и 25 июля Горчакова был, «согласно прошению его, уволен вовсе от службы». Теперь такое называется «по собственному желанию»...

Это был удар. Преуспевающий сорокалетний дипломат в генеральском чине в одночасье оказался за дверью. Неприятности всегда бывают не вовремя, но Горчакову прямо-таки особенно не повезло. Как раз с весны он посватался, а 17 июля — за неделю до отставки! — обвенчался с вдовой гофмейстера графа Мусина-Пушкина, урождённой княжной Марией Урусовой. Невесте перешло уже за тридцать, она имела детей от первого брака, но женитьба считалась в понятиях той среды чрезвычайно благополучной: жена Горчакова была умна, светски безупречно воспитана, а главное, принадлежала к высшему слою русской аристократии. Отец её, Александр Михайлович Урусов, потомок старинного княжеского рода, был в ту пору президентом Московской дворцовой конторы — весьма серьёзна должность в придворных кругах.

Брак дипломата Горчакова никак нельзя назвать романтическим, хоть сам молодожён, приятель и соученик Дельвига и Кюхельбекера, не чужд был некоторой сентиментальной поэтичности: мода времени. Женитьбу он называл «зарей своего счастья». Несомненно так оно и было, по сохранившимся сведениям немолодые супруги прожили совместную жизнь дружно и благополучно, а Мария Александровна принесла мужу двоих сыновей.

И опять Горчаков начал хлопотать, добиваться лучшего служебного поприща. Сильно помог тут тесть: к нему благоволили в высшем свете, а петербургское правительство, как всякое собрание беспринципного бюрократства, готово было поставить на высшую должность кого угодно, хоть Иванушку-дурачка, лишь имей он приличные связи. Горчаков дурачком не был, но связей у него, слава богу, оказалось немало, и он, к счастью для российской истории, опять вернулся к дипломатической деятельности. 5 декабря 1841 года он был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Вюртембергском королевстве — одном из тридцати восьми государств тогдашней Германии. Современники передают, что Горчаков будто бы сказал по поводу своего нового назначения: «Это не много, но значит поставить ногу в стремя». Приведённая поговорка есть перевод с французского, по-русски она звучит так себе, но суть верна: честолюбивый политический деятель вновь оказался в седле, на коне.

Назначение было приметным, дипломатический ранг велик, но... Германия вплоть до семидесятых годов минувшего века оставалась раздробленной, а одной из его тридцати восьми частей стало игрушечное королевство Вюртемберг, не самое, надо признать, крупное в стране. Более десяти лет пришлось провести Горчакову посланником в Штутгарте — столице королевства. Площадь этого государства Южной Германии составляла лишь малую часть тогдашней Петербургской губернии, однако вюртембергский король Вильгельм I ни в чём не желал отставать от других монархов Европы. Сложнейший придворный церемониал соблюдался в Штутгарте со всей тщательностью. Огромный двор и «армия» поглощали значительную часть скромного королевского бюджета. Что ж, всё это приходилось терпеть, не подавая виду...

Назначения не выбирают, а хорошо или плохо можно работать на любой должности. Горчаков работать «плохо» не мог, а политический опыт подсказал ему главнейшую задачу: в огромной, но раздробленной Германской империи шла борьба за влияние между крупнейшими державами — Австрией и Пруссией. Для определения внешнеполитических задач России исход этого соперничества значил многое, и Горчаков прозорливо решил сосредоточить своё внимание на нём. Исходя из этого, задачи посланника были довольно важны. Германский вопрос имел большое значение для всей русской дипломатии в Европе.

Сложные отношения между многочисленными немецкими государствами, интриги других великих держав, соперничество Австрии и Пруссии — всё это требовало тщательных сведений о положении дел в Германии для определения курса русской дипломатии. Российскому правительству необходимо было постоянно маневрировать, чтобы сохранить «равновесие» среди немецких государств, препятствуя образованию сильной единой державы у западных границ России.

Горчаков тщательно изучил обстановку внутри Германского союза и подробно сообщал МИД о всех важных политических событиях. Для этого ему пришлось очень много работать, особенно в первые годы. Священник русского посольства рассказывал позже в своих воспоминаниях, что Горчаков приходил в посольство раньше всех, вызывал кого-либо из секретарей и сразу же начинал заниматься изучением дипломатических материалов, диктовать донесения, — «такая у него была горячая и нетерпеливая натура».

Тучи на политическом горизонте Германии внезапно сгустились: Горчаков отчётливо видел, как накаляется обстановка в Вюртемберге. В мае 1847 года в королевстве вспыхнули «голодные бунты». Февраль 1848 года принёс с собой весть о революции: парижские рабочие свергли монархию. Вспыхнув во Франции, пламя революционного пожара сразу же распространилось почти на все страны европейского континента. В марте Австрия, Пруссия и многие мелкие германские государства были охвачены бурным революционным движением. В Вюртемберге первое значительное выступление народа произошло уже 29 февраля. Горчаков правильно усмотрел в этом начало большого процесса: «Топор уже стучит в основании социального дерева», — сообщал он в российскую столицу.

Действительно, обстановка в Вюртемберге в период революции была очень напряжённой. В письме к родственникам летом 1848 года Горчаков с тревогой отмечал: «Положение моё изобилует трудностями», однако посланник действовал очень деловито. Когда началось восстание в Венгрии, он подробно сообщал в Петербург о действиях венгров, используя для этой цели поступающие из соседней Австрии сведения. Русское посольство в Вюртемберге в ту пору работало очень напряжённо. Горчаков писал, что курьеры из Штутгарта следуют один за другим по всем направлениям. Так оно и было.

Нет слов, к революционным событиям 48-го года Горчаков отнёсся резко отрицательно. Всё происходившее представлялось ему «кошмаром». Деятелей революции он называл в своих депешах не иначе, как «партией анархии». Изо всех сил стремился он спасти монархические режимы в Австрии и Германии, а заодно не допустить создания единой Германской империи с полновластным монархом во главе. Исходя из непосредственных государственно-дипломатических интересов тогдашний Российской империи, он был прав: созданная двадцать лет спустя Кайзеровская Германии принесла его стране немалые опасности.

Однако в Петербурге Николай I — Нессельроде руководствовались иными соображениями. Для дворянских космополитов-реакционеров, безнадёжно отставших от быстротекущей жизни, всякая революция представлялась частицей абсолютного зла, невзирая на то, какие непосредственные политические последствия она производила в каждом отдельном случае. Особенно проявились пагубные последствия такого рода на примере революции в Венгрии — тогда составной и бесправной части Австрийской империи. Венгерские революционеры ставили перед собой цели национально-освободительные, не посягая при этом на интересы дворянства и буржуазии. В случае успеха единая Австрийская империя неминуемо должна была бы распасться, вызвав одновременно освобождение славянских народов: чехов, хорватов и иных.

Ясно, что национальным и государственным интересам России подобный исход в любом случае был бы на пользу. Однако классовые интересы довлели над Николаем и его окружением: огромная русская армия была в 1849 году двинута на подавление венгерской революции. Кровь русских и венгров была пролита во имя космополитического дворянского «легитимизма». Австрийская империя продлила свою жизнь ещё на семьдесят лет, естественно и неизбежно сделавшись врагом России. Венгерское дворянство также кипело антирусскими настроениями, заражая ими свой народ. Нет сомнений, что подобную политику Николая I — Нессельроде можно со всей объективностью назвать предательской. С последствиями её Горчакову пришлось столкнуться очень скоро...

Пока же он оставался в Германии и внимательно следил за развитием событий. Он верно подметил серьёзные противоречия внутри революционного движения, различия между буржуазией и народными массами. «Буржуазия, кажется, начинает понимать, — писал Горчаков ещё в марте 1848 года, — что в её же собственных интересах в настоящий момент поддерживать правительство». Так вскоре и произошло, революция по всей Европе пошла на убыль, в затем потерпела полное поражение в Германии и Австрии.

В начале 1850 года Горчаков был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром при вновь созданном Германском союзе. Одновременно он сохранил должность посланника в Вюртемберге. Дипломатическая задача, стоящая перед Горчаковым, оказалась сложна: нужно было добиться сохранения федерации Германского союза, не допуская в нём преобладания ни Пруссии, ни Австрии. Между этими крупнейшими государствами Германии постоянно возникали трения, и Горчаков должен был то и дело выезжать из Штутгарта во Франкфурт, где заседал союзный сейм.

В германском вопросе Горчаков в тот период придерживался той точки зрения, что сохранение союза немецких государств есть лучшая гарантия безопасности России с запада. Прочность этого союза, с одной стороны, не была достаточно велика, чтобы сплотить Германию в единое целое, но её вполне хватало, чтобы, с другой стороны, создать политический противовес Австрии.

Русская дипломатия выступала одновременно против усиления Пруссии, стремилась ограничить её непомерные аппетиты. В 1851 году Горчаков подготовил доклад, в котором указывал на захватнические планы Берлина в отношении Дании и предлагал целый ряд дипломатических мер, чтобы предотвратить датско-прусское столкновение. В Копенгагене выступление

Горчакова было встречено с величайшим удовлетворением, он даже получил датский орден. Тогда же произошло знакомство Горчакова с малоизвестным тогда Отто фон Бисмарком, который с 1851 года был представителем Пруссии в германском сейме. Будущий «железный канцлер» в то время только начинал свою большую политическую карьеру. Убеждённый консерватор, выразитель интересов прусского юнкерства, он был, несомненно, талантливым политиком, обладавшим непреклонной волей и немалыми дипломатическими способностями. Бисмарк сам говорил, что как дипломат он многим обязан Горчакову, и называл его своим учителем. В многочисленных письмах — а Бисмарк и Горчаков переписывались два десятка лет — германский канцлер не скупился на льстивые слова, именуя Горчакова «глубоко чтимым другом и покровителем», и даже сентиментально предлагал ему поселиться под старость в соседних имениях...

На самом же деле «дружба» Бисмарка и Горчакова объяснялась чисто политическими соображениями. Любви друг к другу они отнюдь не питали. Бисмарк охотно играл роль простака, объясняющегося с грубой откровенностью, и этим ловко обманывал многих. Но Горчаков видел, какой умный и коварный противник скрывается под маской «простого прусского солдата», и не доверял ни одному его слову. В свою очередь Бисмарк считал Горчакова одним из самых опасных соперников среди европейских политических деятелей. Бисмарка часто раздражало противодействие его планам со стороны русской дипломатии, но он понимал огромную мощь России и неоднократно говорил о недопустимости всяких авантюр по отношению к ней. Заветы, которые наследники его выполняли, к сожалению, очень плохо...

В течение длительного времени Бисмарк и Горчаков вели — с переменным успехом — упорную дипломатическую войну, прикрытую самыми изысканными любезностями на французском языке. К этому нам ещё придётся вернуться.

Мелочная, порой нудная служба Горчакова в Вюртемберге и Франкфурте тянулась уже двенадцатый год. Да, он сделался тайным советником, то есть генерал-лейтенантом, получил высочайшего достоинства ордена Анны 1-й степени и Владимира 2-й степени, список наград, в том числе иностранных, можно было бы продолжить, но... Всё это не приносило Горчакову, давно перевалившему за полувековой юбилей, удовлетворения ни в дипломатической деятельности, ни в политическом честолюбии. Блестящий питомец Лицея первого выпуска с юности мечтал о большем. Но именно здесь и в эту пору Горчакова внезапно подстерегало ужасное несчастье: 6 июня 1853 года на курорте в Баден-Бадене после тяжёлой болезни скончалась его жена. Он был потрясён, впал в мистические настроения, сильно и тяжело хворал. «Стражду телом и духом», писал он тогда родне. А потом, несколько позже, старому товарищу: «Мой дух несколько успокоился, грусть душевная тоже. Молитва и чтение книг в этом направлении поддерживают меня в самых тяжёлых минутах». Спасла его необходимость заботиться об осиротевших детях да неуклонная преданность долгу, который был для него целью жизни.

Начавшиеся вскоре политические бури отвлекли его от душевных и физических страданий, эти же бури вознесли его на самый верх мировой политики.