– Ну вот и все, одевайтесь.

Жюли с трудом поднимается с кушетки.

– Боже, простите! – восклицает доктор. – Я совсем забыл…

– Ничего, не беспокойтесь. Я справлюсь.

Он проходит в кабинет. Она быстро надевает легкое летнее платье, идет следом и садится. Доктор Муан поднимает очки на лоб, трет глаза большим и указательным пальцами, думая, как начать. Ей известен вердикт, и она чувствует себя на удивление спокойной. Доктор наконец решается.

– Да, – тихо произносит он, – сомнений быть не может.

Пауза. Из-за приоткрытых ставень доносится шум лета. В соседней комнате секретарша печатает на машинке, то и дело сбиваясь с ритма, и это ужасно раздражает.

– Ничего не потеряно, – продолжает врач. – Но операцию нужно сделать немедленно. Поверьте, причин отчаиваться у нас нет.

– Я не отчаиваюсь.

– Вы крепкая женщина. Люди в вашей семье живут долго, взять хоть вашу сестру – девяносто девять лет, и никаких болезней. А вам, – доктор заглядывает в карточку, – восемьдесят девять, просто невероятно!

– Вы забываете об этом… – Она показывает ему руки в нитяных перчатках – на них сохранилось всего несколько пальцев, как у Микки Мауса, – потом снова прячет их в складках платья.

Врач качает головой.

– Я все помню и понимаю, что вы чувствуете. Недуг, подобный вашему…

– Не недуг – увечье, – сухо поправляет она.

– Конечно, – примирительным тоном произносит врач.

Он умолкает, подыскивая слова, чтобы не ранить ее еще сильнее, но она выглядит совершенно невозмутимой и добавляет с ледяным безразличием:

– Я шестьдесят три года живу в аду. Думаю, вполне достаточно.

– Не торопитесь принимать решение, мадам. Операция, которую я предлагаю, разработана очень давно и успешно проводится во всех больницах. Вы не имеете права…

– Право?! – с горькой усмешкой переспрашивает она, не дав ему договорить. – Думаю, мне виднее, на что я имею право, а на что нет!

Доктор выглядит ужасно смущенным, и она меняет тон.

– Давайте не будем горячиться, доктор, и спокойно все обсудим. Предположим, операция сделана и прошла успешно. Что это мне даст? Еще несколько лет жизни? Сколько? Два? Три? Как будут развиваться события, если я откажусь?

– Быстро…

– Насколько быстро?

Лицо врача мрачнеет.

– Трудно сказать… Несколько месяцев… Но, если послушаетесь меня, получите долгую отсрочку. Больше трех лет, это я вам гарантирую. Оно того стоит, не так ли? Вам хорошо живется в «Приюте отшельника», многие мечтали бы поселиться в этом роскошном месте. Кроме того, рядом с вами сестра.

– Моя сестра? Да, конечно. Моя сестра.

В голосе старой женщины звучит горечь, но она тут же берет себя в руки.

– Знаете, доктор, в ее возрасте человек думает только о себе.

Она встает, и врач выскакивает из-за стола, чтобы помочь ей.

– Не утруждайтесь. Подайте мне трость, пожалуйста. Через несколько дней я вернусь и сообщу, что решила. Нет, будет лучше, если вы сядете на катер и навестите меня на острове. Это вас развлечет. Посмо́трите на наш пятизвездный Алькатрас.[22]

– Вызвать вам такси?

– Ни в коем случае. Мой кинезитерапевт считает, что я должна больше двигаться, и он прав. Всего наилучшего.

Доктор смотрит в окно на медленно идущую по аллее пациентку, зовет секретаршу.

– Взгляните, Мари-Лор.

Он отодвигает штору и отступает в сторону.

– Эта старая дама… Жюли Майёль. Ей восемьдесят девять лет. О ней все забыли, а я навел справки. После войны – я говорю о Первой мировой – она считалась лучшей пианисткой мира.

Жюли Майёль останавливается перед кустом гибискуса, наклоняется и пробует подтянуть к себе ветку загнутой рукояткой палки.

– Мадам Майёль не может сорвать цветок, – объясняет доктор секретарше. – У нее искалечены обе ладони.

– Вот ужас! Как это случилось?

– Автокатастрофа. В тысяча девятьсот двадцать четвертом году, в окрестностях Флоренции. При столкновении она инстинктивно выставила вперед руки, а поскольку многослойного стекла тогда еще не было, острые, как ножи, осколки покалечили ее. Мадам Майёль лишилась среднего и безымянного пальцев на правой руке, на левой потеряла мизинец и верхнюю фалангу большого пальца, с тех пор он совершенно ригиден. Она всегда носит перчатки.

– Чудовищная трагедия, – повторяет Мари-Лор. – Неужели ничего нельзя сделать?

– Слишком поздно. В двадцать четвертом хирургия делала первые шаги. Врачи сделали, что умели.

Доктор задергивает штору и закуривает.

– Никак не брошу, – сетует он. – Трудно смириться с подобным несчастьем. Кроме того…

Он присаживается на угол стола.

– Мсье Беллини уже пришел, – тихо сообщает секретарша.

– Ничего, подождет. Я не рассказал вам самую пикантную деталь. У Жюли Майёль есть сестра – она на десять лет старше.

– Не может быть! Ей что, сто лет?

– Скоро исполнится. Насколько мне известно, дама в отличной форме. Забавно, что слово «столетний» неизменно вызывает у всех смех. Впрочем, забавного во всем этом мало, потому что за рулем машины тогда сидела она. И авария случилась по ее вине. Она превысила скорость – торопилась на свой концерт… Ладно, что-то я увлекся, зовите мсье Беллини.

– Ну уж нет, дорасскажите.

– Ладно, слушайте. Сестру Жюли Майёль теперь зовут Ноэми Ван Ламм. В том году она была в расцвете таланта и славы. О скрипачке Глории Бернстайн слагали легенды.

– И она…

– Да. По неосторожности искалечила сестру.

– Невероятная история!

– Теперь они живут в «Приюте отшельника». Мадам Вам Ламм очень богатая женщина. Полагаю, она делает все возможное, чтобы облегчить жизнь своей несчастной сестры. Но случившееся стоит между ними до сих пор.

Доктор загасил сигарету в пепельнице, встал, вернулся к окну и успел увидеть, как Жюли Майёль выходит за ограду.

– Мне очень трудно общаться с этой пациенткой, – признается он. – Я бы хотел сказать ей… Потеряй она мужа или сына, я нашел бы слова утешения. Но руки… Бедняжка ничего не ждет от жизни, понимаете? Взгляните. Кажется, она все-таки сумела сорвать цветок.

– Да, – подтверждает Мари-Лор, – георгин. Нюхает… Выронила! Будь я на ее месте, цветы интересовали бы меня в последнюю очередь.

– Возможно, цветы – последняя радость в жизни этой женщины, моя дорогая Мари-Лор. Ну всё. Ведите мсье Беллини.

Жюли Майёль медленно идет по улице, инстинктивно прижимая правую руку к больному месту. Две недели назад, после первого осмотра, доктор обвел шариковой ручкой это. Он пытался сохранять выдержку, но она по его лицу поняла, что эскулап озабочен.

– У меня что-то серьезное?

– Нет. Не думаю… Но понадобятся дополнительные обследования.

Он составил список того, что она должна будет принять накануне вечером и утром, перед обследованием.

– Не волнуйтесь, вкус не слишком гадкий.

Врач пытался шутить, чтобы успокоить пациентку, словно она была его бабушкой (на вид этому лысеющему блондину было около сорока).

– Каждый год, в июле, пациентов становится меньше: похоже, люди считают лето неподходящим временем для болезни.

Он обстоятельно расспрашивал Жюли, что-то записывал и сразу заметил, что она прикрывает ладони сумкой. Ему стало любопытно (интересно, что это – ожог, экзема, врожденное уродство?), и он поинтересовался:

– Что с вашими руками?

Она вздрогнула от неожиданности и бросила взгляд на дверь между кабинетом и приемной, где сидела секретарша.

– Полагаете, что…

Она не договорила и с кривой усмешкой принялась снимать перчатки, выворачивая их наизнанку, как делают скорняки, сдирая шкурку со зверька, потом показала ладони врачу. Он с ужасом взирал на искалеченные, покрытые синеватыми шрамами багровые обрубки, на торчащий, как штырь, большой палец и остальные пальцы, непроизвольно подергивающиеся, как при агонии.

– Боже мой… Что за коновал такое с вами сотворил?!

Он сдвинул очки на лоб и сокрушенно покачал головой, глядя, как старая женщина с трагическим достоинством пытается снова надеть перчатки, хотел было помочь, но она остановила его:

– Не нужно, я сама…

Доктор ушел в смотровую, чтобы не смущать несчастную женщину, а когда вернулся, она взглянула на него со спокойной, чуть насмешливой улыбкой.

– Позвольте мне объяснить…

И она пересказала ему всю свою жизнь – триумфальные турне, полные залы, восторженные овации и катастрофа в окрестностях Флоренции. В тот вечер ее душа умерла.

Врач слушал молча, замерев от сострадания и ужаса.

– Я хотела покончить с собой. И даже попыталась.

Он подумал, что на месте бедняжки поступил бы так же, проводил ее по аллее до ворот и на прощание ободряюще похлопал по плечу, как уходящего в бой солдата.

Жюли направилась в сторону казино, ища глазами табачную лавку, которую заметила по пути в клинику. На улице было невыносимо жарко, и больше всего ей хотелось сесть на бортик тротуара, как какой-нибудь бродяжке, и передохнуть. Идея нелепая, даже дикая – когда она устает, подобные мысли часто приходят ей в голову. Табачная лавочка называется «Циветта». Забавно, двадцать лет назад она покупала сигареты в Париже, у Пале-Рояль, и та лавка тоже называлась «Циветта». Тогдашний ее терапевт был категоричен: «Никакого алкоголя, никакого табака, иначе…» Теперь она может позволить себе все, что угодно, потому что устала бороться. Да, устала, но страха не чувствует. Какая, к черту, разница?!

Она входит, отодвинув рукой занавес из крупных бусин, просит две пачки «Голуаз» и, держа сумку так, чтобы хозяин не видел ее неловких движений, достает бумажник и протягивает ему:

– Возьмите сами, сколько следует, у меня снова разыгрался артрит.

– Соболезную, мадам! – отвечает мужчина. – Дрянная болячка, по себе знаю.

Он отсчитывает деньги, открывает пачку и выщелкивает из нее сигарету.

– Прошу вас.

Жюли зажимает сигарету между большим и указательным пальцами, подносит ее к губам, хозяин дает ей прикурить.

– Да, кстати, мне нужен коробок спичек, – говорит она, делает глубокую затяжку и… не получает никакого удовольствия, совсем как подросток, тайком выкуривший первую в своей жизни сигарету и удивляющийся: «И с чего это взрослые так любят табак?»

Жюли выходит, чувствуя смутную досаду на себя: ей хочется спокойно докурить, но как это сделать? Держать сигарету губами, здоровыми пальцами правой руки или зажать между указательным и средним пальцем левой, как делала раньше – до того, как начала носить перчатки?

Почему она решила, что должна носить перчатки? Жюли прекрасно помнит, как сестра сказала: «Будет выглядеть не так ужасно…»

Стоянка такси находится на другой стороне площади. Она переходит дорогу у казино. Как именно сформулировала Глория: «Будет выглядеть не так ужасно…» или «Так будет гигиеничней…»? Какая разница, обе фразы равно отвратительны. У нее тогда мороз по коже пробежал, но сегодня она не чувствует ни горечи, ни раздражения. Голубоватый дымок сигареты успокаивает нервы. «Я полностью владею собой», – думает она, садясь в «Мерседес». Таксист читает «Ле Пти Провансаль».

– В порт.

Она вжимается в угол. Что?

Водитель оборачивается и говорит грубовато-фамильярным тоном:

– В такси теперь не курят, бабуля.

Еще вчера она мгновенно поставила бы невежу на место, но сейчас решает не связываться, опускает стекло и выбрасывает окурок.

Жюли выходит на пристани. Катер стоит у лестницы, начищенный и сверкающий, как дорогая игрушка. Туристы фотографируют, наводят бинокли на остров – он так близко, что можно рассмотреть окруженные зеленью виллы, теннисные корты и бассейны с водой ультрамаринового цвета.

– Вас ждут, мадемуазель… – Матрос протягивает Жюли руку и помогает перебраться на борт.

Сзади уже сидит один из ее соседей – имени она припомнить не может, но знает, что он очень болтлив, и сейчас несносный тип ведет оживленную беседу с незнакомцем в шортах и белом пуловере. Жюли занимает место рядом с ними.

– Хорошо прогулялись? – интересуется мсье… мсье… Как бишь его… Менетрель или Мессаже… Неловкая ситуация – разговаривать с человеком, чье имя напрочь вылетело у тебя из головы.

– Мадемуазель Жюли Майёль живет напротив меня, – сообщает он. – Вы будете часто встречаться, если поселитесь в «Приюте отшельника». О, простите, забыл вас представить… Мсье Марк Блеро… Мадемуазель Майёль.

С пирса за отчаливающим катером с любопытством наблюдают фланёры, в небе трещит-рокочет вертолет. Классический летний пейзаж, совсем как в туристических путеводителях. Местраль! Жюли наконец вспомнила фамилию бывшего генерального директора крупной международной компании. Мафусаиловский возраст Глории не отразился на ее памяти – она в отличие от Жюли знает имена и биографии всех обитателей «Приюта». Катер плывет мимо стоящих на приколе яхт, слегка покачиваясь на спокойной глади моря.

– Вовсе нет! – восклицает Местраль. – Я прав, мадемуазель?

– Простите, я…

Жюли задремала.

– …не расслышала.

– Я пытаюсь объяснить мсье Блеро, что «Приют отшельника» не имеет ничего общего с домом престарелых. Представьте себе… Впрочем, и представлять незачем – вы сейчас увидите все своими глазами… Так вот, представьте себе небольшую территорию, усадьбу, где могут разместиться человек сорок, но не общину. Каждый обитатель «Приюта» владеет участком земли и домом, который волен обустраивать по собственному вкусу и разумению. Мы живем рядом друг с другом и наслаждаемся полным покоем и уединением.

– Как монахи, – подсказывает мсье Блеро.

– Ничего общего. Как члены клуба. Да, именно так. Земля на острове стоила очень дорого, теперь это своего рода жокей-клуб, но на американский лад – без снобизма, светских условностей, дурацких философствований, как у натуристов или язычников.

– Если я все правильно понял, – заключает мсье Блеро, – вы не пытаетесь совсем отгородиться от мира, просто хотите держаться особняком.

– Совершенно верно. Все мы в старости нуждаемся в безопасности и защите, ведь так, мадемуазель?

Жюли вежливо кивает. Мсье Местраль говорлив до невозможности. Ей хочется предостеречь беднягу Блеро, сказать, что в «Приюте» отсутствует защита против несносных болтунов, но тот явно заинтересовался перспективой переезда и продолжает расспросы:

– Разве не скучно все время видеть вокруг одни и те же лица, разве…

Местраль, не терпящий скепсиса, перебивает своего гостя:

– Мы приглашаем, кого захотим и когда захотим, нас часто навещают – но без домашних животных. И без детей. У нас своя пристань и собственная частная дорога – до ограды территории.

– Неужели и таковая имеется?

– Само собой. И привратницкая, связанная телефонными линиями со всеми домами. Приходится принимать меры предосторожности, чтобы не подвергнуться нашествию курортников. Консьержу заранее сообщают фамилии посетителей, и заметьте – их никогда не бывает слишком много. Каждую неделю мы устраиваем собрание и обсуждаем насущные проблемы. Сами все увидите, дорогой друг. За образец мы взяли флоридскую модель, «Сан-Сити», и адаптировали ее к нашим вкусам и обычаям. Вышло просто чудесно. Согласны, мадемуазель?

«Я бы предпочла стать смотрителем маяка», – думает Жюли, не дав себе труда ответить на вопрос. Ей очень хочется курить, она встает, просит ее извинить, укрывается в тесной рубке, достает из сумки пачку «Голуаз», спички и не без труда закуривает, потом опускается на узкую лавку и глубоко вдыхает терпкий дым, испытывая давно забытое наслаждение. Местраль прав. «Приют» – идеальное убежище, где можно жить уединенно и не быть одиноким. Враги Жюли не незваные гости и не нахальные любопытные туристы, а ближайшие соседи, совладельцы и все-все-все… начинающиеся с приставки «со-»!