– Откуда мне было знать, что его откачают? – возмущается Клеманс.

– Что значит «откачают»? – спрашивает Хосе Игнасио, сверкнув глазами. Он высокий, тощий, черноволосый и смуглый, свежевыбритые щеки отливают синевой. По-французски говорит плохо.

– Откачают – значит оживят.

– Вы не… (Он пытается подобрать слова.) Вы допустили… ошибку.

– При чем тут ошибка? – вскидывается Клеманс. – Вы что, ничего не поняли?.. Повторяю. Сначала я подлила ему яд в отвар. Это первое. Его не было. Он ничего не заподозрил. Потом я каждые пятнадцать минут подходила к двери и прислушивалась. Это во-вторых. Я услышала шум падения, ну и… сами понимаете. В три утра я вошла. Он не шевелился. Я осмотрела его и поняла, что он умирает. Можете не сомневаться, опыта мне хватает! Я забрала из ящика тетради, оставила на столе только те страницы, где говорилось о самоубийстве, и ушла. Что еще я могла сделать? Не моя вина, что он протянул до утра. Никогда не видела, чтобы человек так цеплялся за жизнь. Врачи не могут опомниться от удивления. А вы имеете наглость обвинять меня в ошибке!

– Что есть… «наглость»? – поинтересовался Хосе.

– Ладно, замнем… И прекратите стряхивать пепел куда попало, возьмите пепельницу.

Хосе загасил сигариллу.

– Вы мне обещали, – сказал он.

– Да, обещала. И не отказываюсь от своих слов.

– А сумеете?

– Сумею ли я?! Ну и наглец!.. А кто «оприходовал» папашу Жонкьера?.. Все поверили в несчастный случай – благодаря фокусу с очками. И его братец со мной расплатился! И со стариком Вильбером я разобралась… Скажете, это было легко? Язва, пендиорил… А трюк со звонком? Я испортила звонок, чтобы он не смог вызвать помощь! Даже если бы это обнаружили, меня заподозрили бы последней. Да вы и представить не можете, чего мне все это стоит! Малыш Вильбер, пасынок, все понял. И оценил!.. Думаете, легко выдать все эти смерти за несчастные случаи? Приходится делать перерывы: другие ведь тоже умирают… ну, сами… Взять хоть шейку бедра председателя. Ну да, вы же ничего не знаете… Вот что я скажу: если бы вы меня не торопили, я бы придумала кое-что получше.

– Мне нужны деньги, и быстро, – огрызнулся Хосе. – Я должен вернуться в Аргентину.

– Он должен! Мне-то что? Заплатили жалкий задаток – и хотите, чтобы я прыгнула выше головы! Не понимаете? Ну и ладно! Я хочу вам помочь. Правда хочу. Терпеть не могу здешних стариков! Эти бесполезные существа никогда не думают о молодых, а у тех ведь вся жизнь впереди. Несправедливо! Не думаю, что совершаю преступление, время от времени отправляя одного из них к праотцам. Особенно если он выжил из ума. Между нами говоря, ваш дед… знали бы вы, что насочинял этот человек! Он и впрямь сбрендил. Но я не сестра милосердия, мне и о себе нужно позаботиться.

– Когда вы сможете?..

– Когда, когда… Почем мне знать? Он только что переехал в «Цветущую долину». Не дергайтесь, я должна подумать, обжиться… Еще и недели не прошло, как я начала там работать. Да не волнуйтесь вы так! Все считают, что ваш дед хотел себя убить, а он их не разубеждает. Никто не удивится, если месяца через два с ним что-нибудь случится. Обещаю, что обеспечу ему «рецидив»…

– Сколько? – перебил ее Хосе, доставая бумажник из кармана куртки.

– Как в прошлый раз, – улыбнулась Клеманс и добавила: – Положитесь на меня, мсье Эрбуаз!