Четверг, 6 октября

Гуси летели на юг вдоль реки до самого металлургического завода в Мункфорсе, а потом свернули на запад, но тут начало темнеть. Нашли, как всегда, местечко на болоте. Для гусей лучше не придумаешь, но мальчику показалось отвратительно – сыро, холодно и грязно. Он бы с удовольствием подыскал для ночлега местечко посуше.

Еще с воздуха мальчуган успел заметить несколько домов поблизости и, не успели гуси расположиться на ночлег, побежал поискать что-нибудь более для него подходящее.

Бежать оказалось дальше, чем он рассчитывал. Мальчик уже подумывал, не вернуться ли. Но лес наконец расступился, и оказалось, что вдоль леса, почти на самой опушке, проложена дорога. А вскоре он увидел ухоженную березовую аллею, ведущую к усадьбе.

То, что надо.

Сначала он попал на задний двор, большой, как городская площадь. Двор окружали низкие, выкрашенные фалунской красной краской хозяйственные постройки. Он пересек двор, и через проход между сараями вышел на другой двор, где стоял жилой дом. К крыльцу вела песчаная дорожка. К дому пристроен флигель, а за флигелем – заросший сад. Хозяйский дом невелик и скромен, хотя довольно изящен, зато двор окружен разросшимися до невиданных размеров рябинами, посаженными так тесно, что получилась желтая, усыпанная огненно-красными гроздями сводчатая стена. В темносинем вечернем небе стояла большая луна, и еще живые, заросшие газоны серебрились в ее загадочном свете, как волчья шерсть.

Во дворе никого не было. Мальчик пошел в сад поискать что-нибудь поесть, и настроение сразу поднялось. Полез было на небольшую рябину – и увидел, что совсем рядом растет усыпанный ягодами куст черемухи. Он соскользнул со ствола и тут же заметил длинные, хрупкие, темно-багровые в лунном свете кисти красной смородины. Он сорвал кисточку, огляделся и понял, что это сад сокровищ: и крыжовник, и малина, и шиповник, а чуть подальше, на огородных грядках, брюква и репа. Всего было так много, что он даже не знал, с чего начать – ягоды, овощи, даже ячменные колосья. Атам, чуть подальше… он не поверил свои глазам: на дорожке… нет, нет, никакой ошибки… на дорожке лежало и поблескивало в лунном свете большое яблоко!

Он присел на траву и начал резать яблоко на части своим крошечным ножиком. Конечно, если жить в таком месте, не так плохо и гномом быть – с голоду, по крайней мере, не умрешь.

«А может, и правда остаться? Пусть гуси летят на юг без меня. Вот только как объяснить Белому, что я не могу лететь с ним домой? Белый же не знает, что он и есть Мортен-гусь, что его зарежут в ноябре?[25] Лучше мне с ним расстаться раз и навсегда, – подумал мальчуган. – Найду уголок в стойле или в коровнике, не замерзну, а припасы на зиму соберу сейчас. Белки же как-то обходятся, а мне и не надо больше, чем белке».

И не успел он продумать такую возможность до конца, услышал над головой легкий шорох, и рядом с ним на дорожку упал и встал на попа березовый пенек. Пенек постоял неподвижно и вдруг начал вертеться, а у верхнего конца его обнаружились два светящихся, как горячие угольки, пятнышка. Это еще что за колдовство? – подумал мальчуган, но присмотрелся и обнаружил, что у пенька есть крючковатый клюв и густые брови из перьев.

Всего-то.

– Приятно видеть живое существо, – вежливо сказал он. – Не скажете ли вы, госпожа неясыть, что это за усадьба и кто здесь живет?

Сова-неясыть в этот вечер, как, впрочем, и в другие осенние вечера, сидела на верхней ступеньке приставленной к дому лестницы и высматривала мышей на газоне. К ее удивлению, ни одной серой шкурки она не заметила, зато обнаружила очень странное, похожее на крошечного человечка существо. Существо это лазало в саду с ветки на ветку, а потом уселось на траву, вынуло ножик и стало резать яблоко.

«Вот кто спугнул мышей, – решила сова. – Что это еще за чудо-юдо? Попробуем методом исключения: не белка, не котенок, не ласка. А тогда кто? Я-то думала, немолодую птицу, так давно живущую в старом поместье, ничем не удивишь. Но это… это вне моего понимания».

Она долго исподтишка наблюдала за маленьким человечком и сама чувствовала, как разгораются ее круглые глаза. В конце концов любопытство взяло верх, и она решила рассмотреть чужака поближе.

А когда мальчик заговорил, она даже наклонилась к нему всем телом. Была бы пеньком, точно бы упала, подумал мальчик. А сова подумала совсем другое. Вот что подумала сова:

«Значит, так. Когтей и игл у него нет, это приятно. А ядовитые зубы или еще что похуже? Не надо горячиться. Разузнаю получше, может, и сойдет мне на ужин».

– Усадьба называется Морбакка[26], – сказала она, – когда-то здесь жили помещики. А ты сам кто такой?

– Я размышляю как раз, может, стоит остаться здесь жить. Как вы думаете?

– От прежней роскоши ничего не осталось. Но прожить, конечно, можно. Все зависит, чем ты рассчитываешь прокормиться. Собираешься на крыс охотиться?

– Да как вы могли подумать? Скорее крысы меня самого съедят.

«Вряд ли, вряд ли, вряд ли, – подумала сова. – Вряд ли он такой безвредный, каким хочет показаться. Но попытаться можно».

Сова вспорхнула в воздух и в следующую секунду камнем упала на Нильса Хольгерссона, вцепилась когтями в плечи и попыталась выклевать ему глаза. Мальчик еле увернулся, закрыл глаза ладонью и отчаянно закричал:

– На помощь!

И мысленно попрощался с жизнью.

* * *

А теперь пришло время рассказать, что именно в тот год, когда Нильс Хольгерссон летал по всей стране с дикими гусями, одна женщина решила написать книгу о Швеции, чтобы дети могли читать ее в школах. Она обдумывала эту книгу с Рождества до осени, но так ни одной строчки и не написала. И в конце концов сказала себе:

– Это тебе не по зубам. Садись и пиши свои сказки и легенды, это ты умеешь, а такую книгу должен писать кто-то другой. Серьезную, поучительную книгу. И сама подумай – если дети будут изучать по такой книге историю и географию, то это учебник. А в учебнике не должно быть ни слова выдумки.

Так и решила – откажусь-ка от этого замысла. Но желание написать про родную страну что-то хорошее осталось. И время от времени мысли ее возвращались к задуманной книге. Наконец, писательница решила, что, сидя в городе, такую книгу написать невозможно – одни улицы да каменные дома. Наверное, именно поэтому она не в состоянии была выдавить из себя ни строчки. И если уехать из города туда, где, куда ни глянь, леса, поля и горы, может, дело пойдет получше.

Она была родом из Вермланда, и для нее было совершенно ясно, что начать книгу надо именно с Вермланда. С провинции, которую она знала как свои пять пальцев. И прежде всего описать место, где она росла: скромная усадьба, далеко от всех городов. Тихий уголок, где еще сохранились старые обычаи и ремесла. Детям должно быть интересно услышать, как у нее дома праздновали Рождество, и Новый год, и Пасху, и летний солнцеворот. Как много забот было у людей, как много надо было уметь, какая у них была мебель и домашняя утварь, как выглядели кухня, чуланы для провианта, коровник, стойло, гумно, баня… Но как только она садилась за стол, карандаш словно застывал в руке. Почему – объяснить не могла. Застывал – и все.

И не скажешь, что память подвела, – нет, она помнила все так же ясно, как если бы прожила там всю жизнь. И тогда она сказала себе: уж если я решила пожить в деревне, поеду-ка я в старое имение, посмотрю еще раз, прежде чем писать.

Много лет уже собиралась она съездить на родину и теперь рада была, что нашлось оправдание. Потому что, где бы в мире она ни была, всегда тосковала по своей скромной усадьбе. Конечно, были места и покрасивее, и получше, но нигде она не чувствовала такого покоя и умиротворения, как в доме своего детства.

Оказалось, это не так просто, как она думала. Усадьбу давно продали незнакомым людям. Нет-нет, она не сомневалась, что встретят ее радушно. Но ведь она не для того едет, чтобы сидеть и вести светские разговоры с чужими людьми. Ей надо сосредоточиться и попытаться вспомнить, как все было много лет назад.

В конце концов решила, что приедет вечером, когда все дневные работы будут закончены и люди разойдутся по домам.

Она даже предположить не могла, как это странно и волнующе – возвращаться после многих лет разлуки в родной дом. Коляска приближалась к усадьбе, и ей казалось, что с каждой минутой она становится все моложе и моложе. И в конце концов она поняла, что она уже не дама с седеющими волосами, а маленькая девчушка в короткой юбчонке и со светлой, как лен, косой.

Она узнавала каждый хутор. Наверняка здесь все так же, как и много лет назад. Мать, отец, братья и сестры уже ждут ее на крыльце, старая экономка прильнула к кухонному окну – кто это там еще к нам пожаловал? А Нерон! А Фрейя! Они наверняка выбегут встречать, начнут визжать, лаять, прыгать и стараться лизнуть ее в нос. А за ними и все дворовые собаки. Вот это будет встреча!

Ей становилось все радостнее. На дворе давно уже осень, у крестьян дел невпроворот, но ведь именно из-за них, из-за вечных и многочисленных крестьянских забот, жизнь здесь никогда не казалась скучной и однообразной. Вдоль дороги на огородах было довольно много людей – копали картошку. В доме ее детства это тоже была горячая пора – накопать картошки, помыть, натереть, приготовить крахмал. Осень довольно мягкая – интересно, успели ли собрать урожай фруктов и ягод в саду? Капуста еще на грядках – ждет первых заморозков. А хмель-то, по крайней мере, собрали? А яблоки?

Дома, наверное, все вверх дном – идет генеральная уборка к осенней ярмарке. Ярмарка считалась большим праздником, особенно для прислуги, а к празднику все в доме должно быть чисто и прибрано. И когда уборка заканчивалась, с каким удовольствием собирались все в кухне, смотрели на выскобленный, устланный для аромата можжевеловыми ветками пол, на только что побеленные, еще пахнущие мелом стены, на выставленные на полках под самым потолком медные кастрюли и кофейники, в которых золотыми огоньками отражались свечи…

А после ярмарки тоже долго не отдыхали. Начинали трепать лен. Лен на весь август расстилали на лугу на вылежку, иначе волокно не отделишь от стебля. Если не было дождей, замачивали в пруду. Потом собирали и складывали в старую баню и зажигали банную печь – для просушки. А когда лен высыхал, собирались все женщины, приходили даже с соседних хуторов, садились в кружок у бани и начинали трепать сухие стебли, разминать мялками, колотить колотушками, отделять от стеблей тонкие белые волокна. Стебли при этом рассыпались в прах, как же она называлась, эта пыль? Кострика – вот как она называлась, без всякого труда выплыло забытое слово. Женщины с ног до головы покрывались этой серой пылью, но настроение у всех было отменное. Они смотрели друг на друга, показывали пальцами и смеялись. Весь день стучали колотушки и не умолкали разговоры, так что, если подойти к бане с закрытыми глазами, можно было подумать, что приближается гроза.

Потом пекли и сушили хрустящие хлебцы, стригли овец, служанки кочевали с одного хутора на другой – туда, где нужна была помощь. В ноябре опять хлопот выше головы: заготовить солонину на зиму, набить колбасы, испечь пальты[27], сделать кровяной пудинг, отлить сотни свечей. В это же время должна была появиться и портниха, обшивающая всю усадьбу платьями из домотканой шерсти. Наступают веселые недели – одних рук, понятно, мало, за шитье берутся все: и хозяйки, и служанки. И сапожник тут как тут – сидит в людской со своей колодкой. До чего ж интересно было смотреть, как ловко кроит он кожу, как подбивает подметки, как вставляет в дырки для шнурков медные колечки.

Но самая большая суета, само собой, ближе к Рождеству. Когда в середине декабря Люсия-горничная[28] в белых одеяниях обходит дом в короне с горящими свечами и приглашает всех пить кофе, а происходит эта церемония не позже чем в пять утра, все знают – в ближайшие две недели в постели не понежишься. Надо сварить рождественское пиво, замочить в щелочи сушеную треску и, конечно, основательно прибраться в доме.

Не успела наша писательница мысленно нарезать формочками коричные печенья и сунуть в печь, кучер притормозил лошадей в самом начале аллеи, как она и просила. Она вздрогнула, точно очнулась, и открыла глаза.

На аллее никого не было, и ни одно окно в доме не светилось. Ей вдруг стало зябко и грустно – только что она видела веселые, родные лица, и вот… Ее ошеломила эта неживая осенняя пустота.

Прошлого не вернешь.

Если прошлого не вернешь, так, может, ей самой стоит вернуться? Бросить эту дурацкую затею?

Ну, нет. Раз уж приехала, надо, по крайней мере, посмотреть на усадьбу. Она пошла по аллее, и с каждым шагом ей становилось все грустнее и грустнее, как будто она пережила тяжелую, невосполнимую потерю.

Ей, правда, говорили, что усадьба запущена, что многое изменилось, но сейчас, в темноте, судить трудно. Странно, но внешних изменений почти нет. Вот пруд, он не зарос, такой же, как и был. Сколько карасей было в этом пруду! Но удить никто не решался – отец сказал, карасики тоже хотят жить, оставьте их в покое.

А в этом доме жили работники, а вот кладовки и чуланы. Похоже, что и сейчас там кладовки и чуланы. Большой колокол на коньке конюшни, а с другой стороны конька – петух-флюгер. Она вспомнила, как работники с полей тянулись во двор, когда громкий и надтреснутый звон колокола возвещал время обеда. И двор так же окружен деревьями со всех сторон. Деревья посажены слишком тесно, надо бы их проредить, но отец, с его почтением ко всему живому, не решался вырубить даже кустик. Говорил, что природа знает, как ей поступать, а люди слишком невежественны, чтобы подправлять природу.

Остановилась около старого клена на въезде. Черные пятипалые листья его росли так густо, что в кроне, наверное, всегда ночь, даже среди бела дня. И листья, конечно, только в лунном свете черные, а на самом деле багрово-красные.

Внезапно раздалось бойкое фырчанье крыльев, и рядом с ней на траве уселась стайка голубей.

Это еще что за чудеса? Голуби после заката не летают. Может, их разбудил этот яркий, волшебный лунный свет? Решили, что уже день, и вылетели из голубятни. Увидели, что ошиблись, растерялись и сели где попало.

В те времена в усадьбе всегда жили голуби. Отец и их брал под защиту. Если даже в шутку кто-то предлагал зарезать пару голубей к обеду, у него портилось настроение.

А у нее потеплело на сердце. Эти уютные птицы наверняка договорились встретить бывшую хозяйку в доме ее детства. Хотели показать, что они ее не забыли. Они же не знали, что она приедет так поздно. Но не стали отменять свое решение. Встречать так встречать.

А может, это отец послал ей голубей? Почувствовал, как ей грустно в старой усадьбе, и послал, чтобы дочке не было так одиноко.

У нее защипало глаза и выступили слезы.

Сейчас, и только сейчас она поняла, какой счастливой, настоящей жизнью жила в этой усадьбе. Недели работы, но какие веселые и торжественные праздники! Непрерывный труд днем, зато к вечеру собирались у керосиновой лампы и читали вслух Тегнера и Рунеберга, Анну-Марию Леннгерн и Фредерику Бремер. Сеяли рожь и сажали розы, пряли лен и пели народные песни. История и особенно грамматика считались скучными, но они устраивали домашний театр и писали стихи, стояли у плиты и готовили, а потом учились читать ноты и играть на флейте и гитаре, скрипке и рояле. Сажали капусту, репу, горох и фасоль в огороде, но рядом был сад, где цвели яблони, и груши, и черешни, и кусты были полны разнообразных ягод… она до сих пор помнила вкус прозрачного, налитого зеленым свечением крыжовника. Круга общения особого не было, они жили на отшибе, но именно поэтому в памяти сохранилось так много сказаний, легенд и историй. Одежда… ну и что? Носили домотканые платья, зато чувствовали себя беспечальными и независимыми.

«Наверное, нигде и никто в мире не живет такой замечательной жизнью, какой жила я в юности в этой маленькой, скромной усадьбе. Жизнь – это сочетание работы и отдыха, а здесь и того и другого было как раз в меру, и все было пронизано счастьем.

А почему бы не вернуться сюда насовсем? Я увидела все своими глазами и поняла, что уезжать будет невыносимо горько…»

Она повернулась к голубям и сказала, посмеиваясь над своей глупостью:

– Летите-ка вы, голуби, к папе и расскажите, как тоскует по дому его дочь. Слишком долго я скиталась по чужим краям. Спросите его, не может ли он сделать так, чтобы я вернулась сюда навсегда?

И опять чудеса: не успела она произнести эту нелепую фразу, голуби дружно снялись с места и, промелькнув серебристыми лепестками под луной, растворились в мерцающем звездами ночном небе.

Она проводила их взглядом и услышала в саду истошный крик. Поспешила туда и застала еще более странную сцену: маленький, даже совсем крошечный, не больше ладони, человечек отчаянно отбивался от нападавшей на него совы. Она в первый момент даже пошевелиться не могла от изумления, но когда гномик закричал еще более жалобно – вмешалась и прогнала сову. Та вспорхнула на дерево, а гномик даже не думал убегать. Теперь она разглядела: это был гномик-мальчишка, она даже никогда и не слышала, что такие бывают.

– Спасибо за помощь, – сказал мальчик. – Только зря вы дали сове улететь. Я теперь не могу с места сдвинуться, вон она, смотрите, на дереве. Сидит и ждет, когда вы уйдете.

– Пожалуй, это было легкомысленно с моей стороны, но… я могу проводить тебя, куда тебе надо.

Забавно: писательница написала множество сказок про маленький народец, и вот – такая встреча. Она даже не знала, как с ними разговаривать, с этими гномиками.

– Я вообще-то собирался у вас переночевать, – сказал крошечный мальчуган. – Если вы найдете мне местечко без сов… я буду спать без снов, – неожиданно срифмовал он. – А на рассвете уйду.

– Местечко? А разве твое место не в лесу?

– Ой, вы, наверное, думаете, что я из этих… ну, вы знаете. Ничего подобного. Я человек, такой же, как вы, только меня заколдовали и превратили в гнома.

– Ничего более странного не слышала за всю свою жизнь! Может, расскажешь, как это все получилось?

Он ничего не имел против того, чтобы рассказать свою историю этой доброй женщине, которая, как он заметил, совершенно его не боялась.

И пока он рассказывал, писательница вдруг почувствовала, как по спине пробежал знакомый озноб вдохновения.

Какая удача! Боже мой, какая удача – встретить мальчонку, пролетевшего через всю Швецию на гусе! Весь его рассказ будет в моей книге, не нужно ничего больше мучительно придумывать и связывать концы! Как замечательно, что я сюда поехала… Я так и знала, что мой старый дом мне поможет. Так или иначе, но поможет, достаточно только увидеть его и подышать воздухом моего детства.

И одновременно с этим ее поразила мысль, которую, как она уже знала, ей никогда не суждено додумать до конца.

Не успела она, почти в шутку, послать голубей к покойному отцу, как тут же разрешилась загадка, над которой она билась почти год. Неужели отец и вправду ей ответил?