Суббота, 18 июня

На следующее утро они летели над Онгерманландом. Горго неожиданно заявил, что если сейчас же не слетает на охоту, то тут же и умрет от голода.

Произнес эти слова, высадил мальчика на верхушке огромной сосны на скале и был таков.

Мальчик, удобно устроившись в развилке ветвей, с удовольствием вдыхал бодрящий запах хвои и смотрел по сторонам. Утро выдалось замечательным, сияло солнце, чешуйчатые стволы сосен казались оранжевыми. Легкий ветерок шевелил иголки, под ним расстилался великолепный край Онгерманланд, и настроение было веселым и беззаботным.

Что может быть лучше такого утра?

На западе тянулась горная цепь. Чем дальше, тем выше становились горы. Самые дальние едва заметны в утреннем мареве. Их сизые силуэты казались исполинскими.

На востоке тоже горные гряды, но не такие высокие. Они постепенно становились все более низкими и пологими, а у моря переходили в ровную, спокойную долину. В горах пенились и бушевали порожистые реки и речушки, но ближе к морю они тоже разливались все шире и постепенно успокаивались.

Он видел и Ботнический залив – пятнистый от островов и островков у берега, он сиял искристой рябью и ясной, неотличимой от неба голубизной.

Этот край похож на берег после дождя, решил мальчуган. Ручейки бегут, прокапывают ложбинки, сливаются… До чего же красиво! Тот старый саам в Скансене все утверждал, что Швецию по ошибке перевернули с ног на голову. Говорил, если бы потрудились посмотреть, что у нас здесь за край, ни за что не запихали бы его на самый север. Там-то мало кому суждено такой красотой полюбоваться.

Все над ним подсмеивались, а, похоже, старик был прав.

Мальчик достал из котомки белую, пышную лепешку и отломил кусочек.

Никогда такого вкусного хлеба не пробовал. А ведь и запас есть, дня на три хватит. Кто бы еще вчера подумал, что перепадет такое богатство. И хотя за время путешествия он привык считать, что от людей ничего хорошего ждать не приходится, вчерашний случай вернул ему веру в человечество.

А случилось вот что.

Накануне вечером они покинули Медельпад.

И сразу мальчик обратил внимание, как изменился пейзаж. Под ними лежала речная долина такой редкой красоты, что он даже подумал, не в рай ли они прилетели.

Сначала он решил, что когда-то здесь было русло другой реки, намного больше, – настолько широка была эта долина. Наверное, та, другая река нанесла сюда земли, песка и перегноя, а этой, новой, не составило труда проложить русло в таком рыхлом грунте. Но и эту реку речушкой не назовешь – полноводная, широкая, она изрезала отлогие берега бухтами, на заливных лугах цветет столько ярких цветов, что даже с высоты видно. А кое-где нагромоздила отвесные гранитные скалы и утесы, такие твердые, что время, вода и ветры ничего не могли с ними поделать.

Три мира. Три разных мира. Река кипит жизнью, скрипят плоты, пыхтят пароходы, тут и там воют пилорамы на лесопилках. Рыбаки управляются с уловом лосося, поднимаются и опускаются весла, наполняются ветром паруса, носятся стрижи – все более или менее крутые откосы источены их норками.

Это один мир.

А если отойти немного от берега, все по-другому. Поселки с церквами, хутора, посевы, луга, пасутся коровы, женщины копаются в огородах, время от времени с пронзительными свистками проносится поезд, по дорогам плетутся телеги.

Это другой мир.

А третий мир начинается там, где долина переходит в поросшие лесом предгорья. Здесь высиживают яйца глухари, в густых зарослях бродят лоси, караулит добычу рысь, беспокойно цокают белки, ярко зеленеют заросли черники, сосны усеяны свечками молоденьких шишек, поют дрозды.

Увидев все это богатство, мальчик понял, что очень голоден. И тут же начал канючить – вот уже два дня маковой росинки во рту не было, тебе-то что, Горго, ты всегда себе найдешь еду, а я с голоду помираю…

Орел забеспокоился. Еще скажет кто-нибудь, что он, орел Горго, даже не позаботился накормить своего друга и освободителя. Начнут толковать – вот, мол, пока Тумметот был с гусями, все было хорошо, а этот эгоист Горго… Ну, нет.

– Еще чего! Сказал бы раньше, что ж ты молчал? Голодать в компании такого орла, как я? В жизни большей глупости не слышал.

Он прервал полет, распростер крылья и неподвижно парил над землей, присматриваясь, чем бы накормить Тумметота. Вскоре увидел крестьянина, засевавшего вспаханный надел у берега. На шее у того была корзина с зерном, а когда зерно в корзине кончалось, подсыпал из стоявшего на меже мешка. Орел решил, что лучшего корма для мальчика не придумаешь, и спикировал к мешку.

Но не успел сесть, поднялся дикий переполох. Вороны, воробьи и ласточки бросились врассыпную – решили, что орел явился по их душу. Но далеко не улетели – носились вокруг и пронзительно верещали:

– Улетай отсюда, убийца! Улетай, птицеед!

Они подняли такой шум, что крестьянин поспешил разузнать, в чем дело, и орлу пришлось улететь подальше от этих скандалистов. Ни зернышка не успели ухватить.

Горго сильно досаждала вся эта птичья мелочь. Они не просто суетились вокруг, они обнаглели, начали его преследовать – с писком, треском и обидными возгласами. И куда бы они ни летели, люди поднимали головы и смотрели, кто это там поднимает такой гвалт. Женщины начинали хлопать в ладоши, да так ловко, что похоже было на ружейные выстрелы, а мужчины-хуторяне и впрямь появлялись на пороге с заряженными дробовиками.

И везде, где бы орел ни надумал опуститься на землю, повторялась одна и та же история. Мальчик уже потерял надежду. Никогда он не думал, что мелкий птичий народ так ненавидит и боится Горго. Ему даже стало жалко орла – хороший, в общем, парень, честный, настоящий друг. Что он может сделать, если природа так его устроила?

В конце концов они подлетели к большому хутору. Хозяйка стояла во дворе. Рядом с ней уже остывала гора румяных лепешек, и она все время поглядывала на кота и собаку – оба бродили по двору с подчеркнуто незаинтересованным видом и ждали, когда же хозяйка потеряет бдительность.

Орел опустился над хутором, но сесть прямо под носом у крестьянки не рискнул. Сделал круг вокруг печной трубы и опять поднялся. Опять опустился и опять взлетел.

И тут крестьянка его заметила.

– Мне кажется, этот злодей хочет попробовать мои лепешки! – засмеялась она.

Мальчик рассмотрел ее поближе – красивая, статная, светловолосая женщина. Она взяла лепешку и подняла высоко над головой.

– Хочешь попробовать – пробуй! – Она опять засмеялась.

Орел, в отличие от мальчика, не понимал человеческий язык, но то, что ему предлагают угощение, понял прекрасно. Отлетел подальше, разогнался, как порыв ветра пронесся мимо крестьянки и ловко выхватил из ее руки лепешку.

У мальчика даже слезы на глаза навернулись. Два дня сытой жизни – об этом можно только мечтать! Но плакал он по другой причине – его до глубины души тронуло, что простая крестьянка поделилась хлебом с диким, опасным хищником. Он вспомнил слова сельского пастора – сострадание выше ненависти.

А предмет ее сострадания уже парил под облаками и гордо косился на мальчугана – гляди-ка, что я тебе раздобыл!

И даже сейчас, сидя на верхушке сосны, Нильс легко представил себе эту картину: молодая, красивая женщина со смехом протягивает хлеб огромной, даже для людей опасной птице.

Она ведь наверняка знала, что это беркут, королевский орел, страшный хищник, за которым идет охота. И не могла не заметить гномика у него на спине. Но она даже не размышляла, кто они такие и откуда взялись; ей было важно, что и орел и его наездник голодны, и она от всего сердца поделилась с ними хлебом.

Если мне суждено опять стать человеком, решил мальчуган, обязательно разыщу эту красивую женщину и отблагодарю ее за доброту.