Суббота, 23 апреля

Гуси летели высоко над Эстерйотландской степью, а мальчик сидел на спине у своего друга и считал белые церковки, тут и там выглядывающие из небольших лиственных рощ.

Досчитал до пятидесяти и сбился.

Почти на всех хуторах большие, чаще двухэтажные, белые дома. Слишком уж шикарные для простых крестьян. Ни одного хутора, такого, к каким он привык в Сконе.

– В этом краю, наверное, просто-напросто нет крестьян, – пробормотал он себе под нос, но гуси услышали: у гусей очень хороший слух.

– В Эстерйотланде крестьяне живут, как господа! – закричали они наперебой. – Крестьяне, как господа!

В степи не было видно ни льда, ни снега.

– Что это за раки ползут по полю? – спросил мальчуган.

– Плуги и волы! – отвечали гуси. – Плуги и волы!

Волы тащились по полю так медленно, что кто-то из гусей не удержался от насмешки:

– Глядишь, к концу года доберетесь!

Один из волов поднял к небу тупоносую голову и проревел:

– Мы за час приносим больше пользы, чем вы за всю вашу гусиную жизнь!

Кое-где в плуги были запряжены лошади. Эти двигались куда быстрее, но гуси решили подразнить и лошадей:

– И не зазорно вам делать воловью работу? Не зазорно? Воловью работу? – загалдели они.

– А вам не зазорно бездельничать? – проржала самая крепкая лошадь и сплюнула, как верблюд.

Пока волы и лошади трудились на поле, во дворе появился только что остриженный и оттого чересчур подвижный баран. Отпихнул играющих детей, загнал цепного пса в конуру и прогуливался так, словно он и был главным во всем хозяйстве.

– Баран, а баран, куда ты дел свою шерсть? – закричали гуси.

– Отправил в Норрчёпинг, на фабрику «Драге»[17].

– Баран, а баран, а куда ты дел свои рога?

Вот этот вопрос не следовало задавать. У этого барана никогда рогов и не было, и он по этому поводу очень переживал. Худшего оскорбления гуси придумать не могли – попали в самую больную точку.

Баран погнался за ними, яростно блея и бодая воздух.

По дороге шел свинопас. Он гнал перед собой небольшое стадо сконских поросят на продажу. Им было всего-то несколько недель от роду. Поросята держались все вместе – наверное, побаивались потеряться.

– Хрю-хрю, – жаловались они. – Разве можно так рано забирать детей у родителей? Это бесчеловечно! Что с нами теперь будет?

– Ничего плохого не будет, не бойтесь! – закричали гуси.

Гуси – народ добрый, и у них хватило совести не насмехаться над такими малышами.

Настроение в стае было лучезарным. Лететь над степью очень приятно, и они никуда не торопились. Перелетали от хутора к хутору, подтрунивали над домашней живностью.

Мальчугана не особенно развлекали эти шутки. Он сидел на спине у Белого и поглядывал по сторонам. И вдруг вспомнил когда-то слышанную сказку… не совсем вспомнил, а так, припомнил, пересказать бы не сумел. Там шла речь о какой-то юбке, которая наполовину была сшита из золототканого бархата, а наполовину – из серого, грубого домотканого сукна. Но женщина, которой досталась эта странная юбка, украсила невзрачную сермягу таким количеством жемчуга и драгоценных камней, что суконная половина затмевала бархатную.

Он вспомнил эту юбку, глядя на эстерйотландскую степь, зажатую между двумя заросшими лесом грядами холмов, с юга и с севера. Лесистые холмы тонули в мерцающей, позолоченной утренним солнцем дымке. Это было очень красиво. А вот степь отсюда, с высоты, вовсе не была красивой. Как и на той юбке – грубое домотканое сукно.

Но людям в степи было хорошо. Степь плодородна и щедра, и они постарались украсить ее, как могли. Все, что он видел: города и усадьбы, церкви и фабрики, замки и железнодорожные станции, – все это выглядело как большие и маленькие украшения. Желтые проселки, сверкающие под солнцем рельсы, голубые каналы словно вышиты шелком. Линчёпинг сгрудился вокруг своего знаменитого собора, как горсть жемчужин вокруг огромного бриллианта, а хутора похожи на заколки и пуговицы. Никакого порядка в этих украшениях он не усмотрел. Разбросаны как попало. Но красиво – глаз не оторвать.

Гуси оставили позади гору Омберг с ее знаменитыми развалинами монастыря Альвастра и летели теперь на восток вдоль канала Йота. И канал тоже готовится к лету – тут и там сновали рабочие, укрепляли откосы, смолили деревянные затворы шлюзов.

Да, всюду идет работа. И не только на хуторах, но и в городах. Дома окружены лесами, на лесах прилепились маляры и красят фасады. Служанки моют окна. В гавани наводят последний блеск на пароходы и парусники – стыдно начинать навигацию, если твое судно не сверкает начищенной медью и белоснежными парусами.

У Норрчёпинга гуси взяли курс на Кольморден. Теперь они летели вдоль дороги, петляющей между скал. И вдруг мальчик вскрикнул.

Нечего было сидеть на гусиной спине и болтать ногами, будто сидишь на заборе.

– Белый, Белый, я потерял башмак!

Белый, ни слова не говоря, развернулся и круто взял к земле. Но не тут-то было. Мальчик увидел двоих детей на дороге. Они уже подняли его башмачок.

– Поздно, Белый! Башмака не вернешь. Лети дальше.

А на дороге стояли гусиная пастушка Оса и ее брат, малыш Мате.

Оса молчала и вертела в руках находку.

– Помнишь, Мате? – задумчиво сказала она. – Кто-то нам рассказывал, что видел гномика, одетого как работник на хуторе: в кожаных штанишках и деревянных башмачках… И девочка в Виттшёв-ле его видела, он улетел на гусе. А мы с тобой, Мате, когда вернулись в нашу хижину… помнишь? Вскочил на гуся и был таков. Может, это он самый и есть? Летел на гусе и потерял башмак?

– Наверняка он, – согласился малыш Мате.

Оса рассмотрела находку очень внимательно – не каждый день гномы теряют башмаки.

– Погоди-ка, Мате, – прошептала она. – Здесь что-то написано.

– Да… только буквы очень мелкие.

– Сейчас, сейчас… – Оса поднесла башмачок к глазам. – Здесь написано… здесь написано вот что: «Нильс Хольгерссон из 3. Вемменхёга».

– Ничего страннее в жизни не видал, – заключил малыш Мате.