Карп Олексин, получив грамоту от великого московского князя к Олегу Рязанскому, зашил её в поясной кушак, обвернувшись им несколько раз, поверх надел кафтан из благородной материи, поклонился ранним-ранним утром при выезде из Фроловских ворот Дмитрию Солунскому на иконе, тронул легонько шпорами саврасого, и конь вынес Карпа к яблоневым садам на Глинищах, а оттуда — к церкви Алексея-митрополита, которую по велению Дмитрия Ивановича назло Киприану — новому митрополиту — стали строить из белого камня.

Чтобы не возбуждать ни у кого подозрения, Карпу решили не давать охрану.

   — Как вручишь сие послание Олегу Ивановичу, не спеши покидать Рязань. Поживи уже не как в прошлом разе под видом мастерового, а как посланник великого московского князя... И подмечай всё, а особливо за настроением рязанского князя следи... В послании указано, что хочешь ты почтить долгою памятью святых мучеников-братьев Бориса и Глеба и помолиться в их храме: поэтому надобно тебя определить на жительство при дворе Олеговом... Всё понял?

   — Понял, Дмитрий Михайлович.

   — А теперь — ступай.

Вот так напутствовал Карпа Олексина в дорогу Боброк-Волынец.

Карп поздоровался с десятским, который начальствовал над рабочими, строившими церковь, пожелал Бога в помощь каменотёсам, улыбнулся, вспомнив, как сам с Игнатием Стырем тесал на Рязани камни. «Постой, постой... А Игнатий-то, друг мой, почти брат названый... — опечалился Олексин, — а я-то, пёс драный, про Стыря и не вспоминал вовсе. Где он? Ведь его Олег Иванович в Орду посылал. Сколько уж времени прошло, а его нет!.. Он же давно на Москве быть должен! На Яузе-реке его мать живёт. Как она там, старуха-то?.. Уж поди отчаялась сына увидеть... Заскочу я к ней, а в пути на добром коне наверстаю время».

Подумав так, Карп повернул коня почти в противоположную сторону. Будто Дмитрий Солунский надоумил: потому что, решив утешить в горе мать своего друга, Олексин избежал одной засады, которую устроил ему племянник Тохтамыша как раз по дороге на Оку, на Коломну. Не ведал, конечно, Акмола, что свернёт со своего направления Олексин, а уж предположить и подавно не мог, что место, выбранное им для засады, — возле Васильевского луга, в сосновой роще, при впадении небольшой речки Рачки в Москву-реку — войдёт в историю Руси на века. Здесь, на кулижках[78], в честь павших русских воинов-героев в битве с золотоордынцами будет заложена церковь Всех святых на Кулишках в том же, 1380 году. И по этому же лугу Васильевскому будут идти на Куликово поле русские ратники и возвращаться с победой.

Вторая засада ожидала Олексина возле Девичьего поля у Коломны, где августовским утром великий князь Дмитрий Иванович устроит смотр войскам своим и с великой радостью увидит, что «русские же сынове поступиша поля Коломенския яко невместно быть никому же зрети очима от множества силы», как записал летописец.

Надо было проехать Карпу Олексину холмистую местность, что называлась Три горы, тропинкой выбраться к ручью Кокую, который брал своё начало из лесного островка и вливался в Сосновую реку или Яузу, как называли её угры, селившиеся здесь с незапамятных времён.

У ручья Карп слез с коня, напился и загляделся на лесной островок, зелёный, в цветах, нарядный, как головной убор крестьянки — кокошник: может быть, поэтому и зовётся так журчащий ручей — Кокуем. Помнит Карп, как мать открывала заветный сундук в праздники, отец доставал из него расшитый серебряными нитями кокошник и, прилаживая его на голову матери, говорил в шутку: «Вот тебе кокуй, с ним и ликуй!»

И мать весь день ходила весёлая, красивая, белозубая, синеглазая. И все радовались, глядя на неё, и говорили: «Красавица!»

«Где ты теперь, матушка?.. Ненаглядная... В каких гаремах состарилась — в ордынских ли, в персидских? Ведь сколько времени прошло, как увели тебя в полон! Сын твой уже ратником стал, на отцовской могиле давным-давно высокая трава выросла. Ты ведь сама видела, как умер он, пронзённый копьём, не давая тебя тронуть злому ворогу... А может, и не жива ты, исчахнув по убиенному мужу и по незнаемой судьбе единственного сына?.. Да, матушка, если б не дядька Андрей Семёнович Попов, может, и мои кости уже где-нибудь мыли дожди и сушили ветры, — он и подобрал меня, сироту, и воспитал на дальней сторо́же. И служу я ему и Русской земле верой и правдой. А придёт время — ой как отомщу нечестивым за твою поруганную жизнь и за гибель отца!»

Конь шумно щипал высокую сочную траву, и звучно пели птицы. Хорошо-то как было! А на душе Карпа от невесёлых дум муторно. Может быть, ещё и муторно оттого, что чует она, душа, нелёгкую встречу с матерью пропавшего друга.

Ополоснул лицо холодной ручьевой водой, взял за узду коня и повёл его вдоль Кокуя и вскоре вышел на берег Яузы, на котором стояло село. Сразу увидел избу с трубой, топившуюся по-белому, со слюдяными окнами, даже не избу, а дом — как-никак в нём живёт мать княжеского дружинника. А возле дома — берёзу. «Всё как говорил Игнатий... Особливо про берёзу сказывал, которую посадил ещё его прадед, ходивший с Александром Невским на север воевать немца и шведа...»

Завидев по-походному одетого человека, рослого, красивого, широкоплечего, в котором нетрудно было угадать воина, ведущего за собой боевого коня, стали выходить из изб на улицу люди, кланяясь Олексину, отчего на губах у Карпа появилась извинительная улыбка; но вот на крыльцо дома вышла худенькая чистенькая старушка, сложила ковшиком ладонь и поднесла ко лбу, чтобы лучше рассмотреть незнакомого ратника.

А тот привязал к берёзе коня, шагнул навстречу старушке, расставил широко руки и сказал растерянно:

— Матушка! — и обнял её, прижав к своей широкой груди худенькие плечи старой женщины и чувствуя, как под льняной кофтой испуганно забилось её сердце.

   — Не пугайтесь, я не привёз вам, матушка, плохих вестей... Друзья мы с вашим сыном... По его просьбе и заехал. Не горюйте, он скоро вернётся!

И сам поверил в то, что скоро войдёт в этот дом его друг Игнатий, а ещё поверил — будто и в самом деле обнимает свою родную мать, ставшую старенькой, с испуганно колотившимся сердцем...

«Мама! Мама!» — огнём горела душа на всём пути от дома Стыря до самой столбовой дороги на Коломну.

Раньше по обеим сторонам Оки шумели на ветру густые дубравы, и такой же пышной зеленью было окружено Девичье поле; сейчас же у Коломны ни одного деревца — голо, пусто, как когда-то на голове бритого саблей ордынца. Когда-то... Это значит шесть столетий назад!

На поляне слуги Акмолы ели сырое мясо — костра не разжигали, боясь спугнуть княжеского посланника, — по губам их текла кровь, они жмурились и мычали от удовольствия.

Вдруг из-за кустов показался в лисьем малахае, хотя была середина лета, пеший и ткнул носком сапога близсидящего. По тому, как он заорал на глотающих мясо, стало понятно, что он — главный над этими людьми, присланными изловить Олексина, отнять у него грамоту, а его самого утопить в Оке, чтобы и следов никаких не осталось.

   — Едет! Тише! — приложил палец к губам ордынец в малахае уже после того, как ткнул в бок и второму сидящему.

Все вскочили. И, держа в одной руке лук, второй прижимая к бедру колчан со стрелами, крадучись побежали в ту сторону, откуда явственно доносился звон медных блях на уздечке и кованых копыт. Судя по тому, как размеренно они издавали этот звон, всадник ехал медленной рысью.

Вот он всё ближе, уже стала слышна мелодия песни, которую, живя в Москве, не раз слышали от русских и которую сейчас Олексин (а это был он) громко насвистывал.

Саврасый вдруг всхрапнул, споткнулся, перешёл на шаг и запрядал ушами. «Волки?» — хватаясь за луку седла, сразу подумал Олексин и потянул с бедра колчан со стрелами.

Конь, привыкший у русских к чистоплотности, учуял запах немытых тел подосланных убийц и вовремя предупредил своего хозяина, — Карп круто завернул коня, и в этот миг рядом с ним стрела впилась в вековой дуб. «Засада!» — У Карпа гулко застучало сердце, он вонзил стремена в бок саврасого, и тот, словно барс, прыгнул далеко вперёд, ломая кусты, и помчался к реке.

Слуги Акмолы словно по команде вскочили на своих лошадей и, гортанно гикая, кинулись в погоню. Вот сильный конь вынес Олексина из дубравы на береговой простор реки, Карп оглянулся: ордынские лошади ломали в дубраве мелкий кустарник — стоял хрустящий шум сучьев.

— Помоги, саврасый, милый мой! — взмолился Олексин, не за себя взмолился, знал прекрасно — почему засада: за грамоту великого князя московского боялся...

И точно понял его конь — в один миг вымахал на крутой угор, с которого открылась водная гладь Оки, где сновали рыбацкие лодки.

Как только первая ордынская лошадь выскочила из леса, Карп спустил с тетивы лука стрелу, и всадник резко откинулся на круп коня, запутавшись в стременах, поволочился за ним. Олексин довольно оскалил зубы, но тут три стрелы разом впились в задние ноги его коня, — убийцы Акмолы явно целились не в Олексина: попади они в него, Карп упал бы под откос в реку. Они бы могли и выловить потом труп, но что будет с посланием, побывавшим в воде?!

Конь Олексина заржал от дикой боли и рухнул. Карп еле успел высвободить ноги из стремян и, прыгнув, полетел вниз, к реке. На той стороне Оки засечные стражники, завидев ордынцев, выскочивших из леса, и всадника, потерявшего лошадь, замахали мечами, вынутыми из ножен, закричали, и сразу несколько рыбаков, находящихся близко к берегу, бросились на помощь Олексину. И вовремя, потому что, когда лошади появились на угоре, Карп был уже в одной из лодок. Он пожалел, что обронил при падении свой лук. Не раздумывая, Карп схватил лежащий на корме деревянный щит, сбитый из досок, и прикрыл им себя и сидящего посередине лодки гребца. Тут же в дерево толщиной в четыре пальца впилось несколько стрел. Но они не причинили никакого вреда, лодка быстро удалялась от берега.

Щиты имелись, как правило, в каждой рыбацкой лодке. То было время набегов, частых мелких стычек с конными разъездами. В них участвовали небольшие группы ордынцев с Дикого поля и разбойные тати, грабившие крестьян, купцов и поместья бояр. Завидев лодку, плывущую по реке, они нередко пускали в неё с берега стрелы, и тогда рыбак бросался на дно, прикрывая себя щитом, и ждал, когда кончится обстрел, всегда затеянный в общем-то ради нескольких выловленных рыбин. Но для голодного и это добыча.

Узнав по какому делу московит оказался в рязанской земле, ему отрядили из засечной сторо́жи двух ратников, посадили на коня, и в сопровождении их Олексин поскакал в Рязань.

По пути, размышляя, пришёл к выводу, что кто-то из ордынцев, живущих в Москве, его давно выследил. «Соглядатаи на каждом углу, — отметил с горечью, а потом и сам про себя подумал. — А разве ты не соглядатаем едешь к Олегу Ивановичу?.. А разве, плотничая у него, не следил за ним, не высматривал, что да как?! Ладно. Видно, так уж устроена жизнь, пока в ней будут враги и недруги. И ничего в ней не изменишь...»

На Олеговом дворе Олексин был принят хорошо. Рязанский князь, прочитав грамоту, поблагодарил в присутствии Карпа московского князя и Боброка-Волынца. А потом наказал верному слуге дядьке Монасее следить за Карпом денно и нощно. Олексину отвели помещение на Олеговом дворе с выходом через княжескую гридницу на площадь, выложенную тёсаным камнем и окружённую постройками из крепкого дуба: не проскользнёшь незамеченным... Даже в храм Бориса и Глеба Карп ходил теперь крытой галереей, соединяющей церковь с княжескими хоромами.

«Вот Олег Иванович мне тюрьму и сотворил... Эх, крылья бы!» — рассуждал Олексин, глядя через окно на клочок синего безоблачного неба между постройками.

Однажды, вот так же сидя перед окном, смотрел по обыкновению на небо, потом перевёл взгляд вниз и ахнул: во дворе кормила голубей с маленьким сыном зятя Олегова Салахмира Алёна... Та, которая в Мещере проживала...

Первая мысль у Олексина — выбежать, за руки красавицу взять, в глаза заглянуть. Но одумался вовремя: тайком надо свидеться, Алёна ещё верной вестницей будет...

Стукнул в окно, приник к нему лицом, Алёна обернулась, увидела Олексина и обомлела... Карп!

Заколотилось у неё сердце: значит, не чужим он стал ей, не чужим!

А вечером нашли возможность свидеться — в тёмном углу гридницы: узнал Олексин, что умер Шкворень, искренне пожалел несчастного Алёниного мужа, но и где-то, в глубине души, возрадовался — теперь уж ничто и никто не послужит препятствием на пути его любви к ней.

   — А как ты на Олеговом дворе оказалась? — спросил Карп Алёну.

   — Так вот и оказалась... Умер муж, княгиня Ефросинья и пригласила меня за внуком доглядывать. Вроде мамки... Ведь в Мещере у меня никого не осталось из родных и близких.

   — Алёнушка, я теперь у тебя самый родной и близкий, — нечаянно вырвалось у Олексина.

   — Пока не надо, Карп... Не говори пока так. Я ведь по мужу ещё и сороковины не справила... — слова словами, а глаза Алёны вспыхнули внутренним огнём радости.