Освежевали зверя, всё-таки не преминули пошутить насчёт волчьего воротника и медвежьей шубы великому князю, за что Яков и на этот раз получил благодарность от Дмитрия Ивановича, уложили юрту, собрали вещи и покатили в сторону Лихарёвского городища, намереваясь вернуться в Москву по Дону, через Куликово поле.

А когда до городища оставалось вёрст семь, Дмитрий Иванович, привлечённый равнинной местностью, приказал остановиться, вышел из саней, повёл руками по сторонам и, обернувшись к Якову, сказал торжественно:

   — Во славу отца Родиона, послужившего мне немало и имеющего сына, который уже служит мне верой и правдой, повелю я по приезде в Москву построить на этом месте селение... Во славу Ослябову!

При этих словах Пересвет оглянулся на Якова, и тот, спрыгнув с саней, выпрямился во весь рост и со всего маху бухнулся перед великим князем на колени:

   — Спасибо, Дмитрий Иванович!

Московский князь, являя собой милость сейчас не только к сыну Родиона, но, казалось, ко всему миру, рассмеялся весело:

   — Встань, инок... — превращая страстный искренний порыв Якова в шутку, добавил: — Никак рано кланяешься — ещё солнце не взошло. А как брызнут яркие лучи и побегут по земле нашей, мы светилу вместе поклонимся...

Все засмеялись тоже. Пересвет хлестнул лошадей.

Когда золотые лучи Ярилы разбежались по земле, окрашивая снег на деревьях и на холмах в цвет лисьего пушистого хвоста, княжеские люди уже подъезжали к городищу.

Стоящее на высоком холме, оно имело хорошую круговую естественную защиту: с запада — река Вёрда и огромное Козье болото, с севера — река Калика, а с юга и юго-востока — река Песоченка. К тому же городище было обнесено бревенчатым срубом в восемь метров высотой и окружено земляным валом.

   — Не только от набегов ордынцев, княже, эта крепость построена, но и от разбойных людей, — пояснил Пересвет. — Скопищем они здесь обитают... Оттого зовут Лихаревское городище ещё и Скопинским...

   — Ведомо, — ответил Дмитрий, прислушиваясь к крикам и ударам била о звонкий предмет за бревенчатыми стенами городища.

Вдруг распахнулись ворота и навстречу княжескому конному санному обозу вывалилась странная процессия. Впереди несколько женщин, до наготы раздетых, босиком, с распущенными волосами, которые густыми волнами спадали на лицо, грудь и плечи. Одна из женщин, запряжённая в соху, волочила её по снегу и в руках несла зажжённый фонарь. Сзади тёмной массой двигались мужчины, вооружённые цепами, граблями, топорами. Они кричали, визжали, колотили в бубны, барабаны, в железные пластины, кривлялись телами, потрясая руками. Можно было разобрать лишь отдельные слова:

   — Дух чёрный... Изыди... Уйди в дым чёрный, огнём загорись... Изыди... Огнём...

И около изб, разбросанных по затынной стороне возле самого Козьего болота, забегали босые люди в лохмотьях, с горящими факелами и стали тыкать ими в соломенные крыши. Загорелось несколько домов, из них с плачем и воем выбегали с детьми женщины.

   — Что же это?! — спросил в отчаянии Бренк. — Разбойники?..

   — Хуже...

И вдруг процессия, вышедшая из ворот, увидела монахов на санях и с бранью бросилась им навстречу.

   — Гони! — крикнул Пересвет.

Лошади взяли в галоп, и разъярённая толпа осталась позади, а сани вскоре покатились по льду широкой Вёрды, берега которой густо заросли низко склонившимися ивами. Кто-то из странной процессии погнался было за санями, на берегу потрясая ухватом. Один из дружинников, сидящих рядом с Пересветом и великим князем, выхватил из-под тулупа лук и уже приладил к тетиве стрелу, но Александр, обернувшись, так посмотрел на него, что тот от смущения повертел головой и быстро спрятал лук обратно.

Когда лошади по льду реки Вёрды пошли шагом, Пересвет сказал дружиннику:

   — Дурья башка... Забыл, в кого стрелять надумал?! В своего же, русского...

   — Разве это русские?.. Нехристи какие-то...

   — Конечно, среди русских там и нехристи были... Это я знаю. Но кинулись они на нас не по злобе, а от великого горя... Чума у них. Дети мрут, старики, жёны... Кроме русских в этом городище и угры живут. Русские в горе, в несчастье Христу-спасителю молитву творят, а угры идут к шаману... Видать, молитва не дошла до Бога, вот и перебороли язычники да и подбили православных к безобразиям... Теперь ходить будут вокруг крепости до тех пор, пока какая-нибудь из женщин не упадёт на снег замертво закоченевшей... Тогда они её в костёр бросят, в жертву...

   — Да, задумчиво молвил великий князь, — много ещё на Руси великого горя... Да тут ещё Орда хуже всякой чумы... Разбойники...

   — Вон то место — широкое — на реке видите? — спросил Пересвет сидящих в санях, чтобы как-то отвлечь от невесёлых мыслей. — Вон там, где высокий берег справа... А слева будто и впрямь обвалился... Аксаем то место зовётся. По имени одного татарского разбойника. Хотите, княже, расскажу вам про это историю... Люди верят в неё...

   — Рассказывай, отче, — попросил и Бренк.

   — Так вот... Пронский князь Всеволод, сосватавший Всемилу, дочь воеводы Рогвоя, отличавшуюся необыкновенной красотой, весело справлял день своих именин, предвкушая близкое обручение. И вдруг пришёл на пир слепой гусляр, глаза которого были закрыты чёрной повязкой. Певец исполнил много песен, вызывая восторг слушающих. Князь отправил его к Всемиле, чтобы повеселить её. Всемиле было грустно у себя в тереме, потому что она не любила Всеволода. А любила она стройного юношу, как-то проехавшего мимо её окон и обменявшегося с ней взглядом. И с той поры Всемила решила скорее броситься с горы, на которой стоит Пронск, чем стать женой князя.

В таком настроении и застал её гусляр, в котором она сразу признала возлюбленного. Но, не дав ей возможности опомниться, он скрылся.

День свадьбы приближался, и Всемила мучилась этим. Но тут князя Всеволода позвал на помощь против половцев рязанский князь Юрий Ингваревич. Он решил ехать, но перед поездкой захотел попрощаться с Всемилой. Но её в тереме не оказалось, она бежала с гусляром, который являлся атаманом разбойников, обитавших в здешних лесах.

Была весна, и лёд на реке Проне тронулся. Влюблённые переправились на другой берег только к утру. И тут их заметили.

Аксай — так звали атамана — с Всемилой приближались к своему вертепу, находившемуся на левом берегу Вёрды, когда отец Всемилы Рогвой со своими людьми стал их настигать. Разбойники, чтобы спасти своего атамана и его возлюбленную, выскочили им навстречу. Аксаю и Всемиле оставалось только перебраться через мостик, под которым река Вёрда достигала глубины в несколько сажен, но доски под ними сломались, и Аксай с Всемилой полетели в воду. Тут обрушился высокий берег, и земля скрыла их тела.

   — Ишь ты, — восхищённо протянул Бренк. — Татарин, и такая любовь...

   — Да ведь тоже человек... — наивно вырвалось у Якова. Все вдруг молча и как-то недоумённо посмотрели на него, и молодой Ослябя, засмущавшись до того, что выступила краска на лице, почувствовав неловкое замешательство, произведённое его словами, захотел поправиться и добавил: — Да вот наказал Всевышний басурманина за недостойную любовь его, — и отвернулся, чтобы скрыть выступившие вдруг на глазах слёзы...

Дмитрий Иванович пристально глянул на молодого Ослябю и незаметно усмехнулся...

Вывернули сани на берег и подъехали к основанию большой горы. Надо было высоко задрать голову, чтобы обозреть её вершину, на которой росли дубы. Пока смотрели, на горе появился человек, без шапки, в каком-то пёстром дырявом одеянии. Он стал размахивать руками, приглашая монахов к себе.

   — Это провидец Варлаам, — сказал Пересвет. — Его на отшельничество на этой горе среди диких дубрав и зверей благословил сам отец Сергий Радонежский. Идём к нему, княже... С левой стороны склон поотложе, чем там, где когда-то сливались реки Всерда и Валеда... Да возьми мой посох, Дмитрий Иванович, будет скользко — выдолбишь ямки для ступни, и нам за тобой идти станет легче...

   — Скажи, Александр, — помолчав, спросил великий князь, — а чем в этой глуши питается преподобный Варлаам?

   — Что сам добудет, Дмитрий Иванович, — копает коренья трав и деревьев, собирает ягоды, а на зиму делает запасец из того, что приносят из городища прихожане и что даёт лес и небольшой огородишко.

   — Тогда возьми что-нибудь из наших припасов и пошли в гору... — взяв посох у Пересвета, Дмитрий Иванович махнул рукой.

Снег на склоне горы, сдуваемый всякий раз ветрами, был неглубоким, но подмороженным и сильно затруднял движение: ноги скользили, и, прежде чем ступить, князю надо было пробивать его посохом. Следом за Дмитрием Ивановичем шли Бренк, Пересвет, Яков и ещё двое дружинников, остальные остались внизу с лошадьми. Они тут же развели костёр и стали готовить еду. Дым тонко и тепло разостлался по склону и приятно щекотал ноздри...

Старец Варлаам, завидя поднимающихся к нему людей, приблизился к самому обрыву горы, скрестил на груди руки и ждал. Великого князя, оказавшегося возле отшельника первым, при взгляде на него поразили глаза старца на костлявом узком лице, окаймлённом густыми седыми волосами, — эти глаза были не похожи на глаза святых с церковных икон: благостные и отрешённые от грешного мира, да и сами черты лиц византийских богов отличались мягкостью и неподвижностью. Глаза отца Варлаама, цветом напоминавшие величавые летние воды родной Москвы-реки, смотрели внимательно и проникновенно, и в них на какой-то миг великий князь будто узрел отблеск вечности, словно на прозрачную до самой глубины воду неожиданно упал утренний луч солнца, высветив что-то такое, о чём трудно высказать словами, а только можно почувствовать сильным сердцем. Вот такие же точно глаза святых на иконах будет рисовать через десяток лет Андрей Рублёв, произрастающий сейчас, как жадный до жизни хмель, где-то в бескрайних просторах, пока не ведая о том, что в этих глазах он передаст те же отблески вечности и красоты своей земли, какие увидел в глазах провидца князь Дмитрий, которого от звания Донского отделяло всего лишь несколько месяцев...

Дмитрий Иванович упал на колени перед отцом Варлаамом, ощутил на голове мягкое прикосновение пальцев и услышал повелительное, но сказанное шёпотом:

   — Встань, великий князь...

Вздрогнув оттого, что старец узнал его сразу, Дмитрий Иванович поднялся, ткнулся губами в его руку и только тут обратил внимание на толстые узловатые пальцы отшельника, невольно подумал: «А прикоснулся-то ими как...»

Отец Варлаам, высокий, сухой до черноты, согбенный от долгих молитвенных бдений и поклонов, пригласил гостей в свою землянку, стал расспрашивать, как доехали, что видели и давно ли были у Сергия Радонежского?.. Выслушав и приняв дары из рук Пересвета, старец поблагодарил и попросил гостей оставить его наедине с московским князем. Пересвет, Бренк, Яков и дружинники удалились.

Отец Варлаам посмотрел на Дмитрия Ивановича долгим пытливым взглядом, и снова великий князь уловил в глазах старца странные отблески.

   — Княже, я чувствую в твоём сердце силу... Как в одной капле отражаются все моря и реки, так и в твоём сердце я ощущаю биение всех сердец русских людей... Да, нелёгкое дело — победить несметное ордынское войско... Но прислонись грудью и левым ухом к стене землянки — и ты услышишь мощное биение! Это биение здоровых сердец, и твоего, и сотен тысяч, которые жаждут победы!.. Ты победишь, великий князь, веди за собой людей! Они ждут и надеются на тебя. Слышишь, как сквозь ровное биение прорываются частые звоны молотов о наковальни — это русские мастера куют мечи, топоры, наконечники копий, и такие звоны идут по всей великой Руси... А вот и скрип тяжёлых подвод, значит, сбираются к Москве ратники, слышишь, как радостно звучит голос мудрого Боброка, встречающего их на белой кремлёвской стене?.. И дзинькает колокольцем заливистый смех твоего сына Васятки, — при этих словах Дмитрий Иванович улыбнулся, ощутив снова, как соскучился он по своим родным и близким, по Москве.

   — А вот плач детей и женщин ты тоже должен слышать, княже... Да, победа будет, но она дорого достанется... Мужайся, Дмитрий! — отец Варлаам взял из рук великого князя посох Пересвета, поцеловал его и добавил: — Оставь его, княже. Как победишь супостата, поставь монастырь здесь. И пусть посох останется на этой горе, которая в веках будет зваться твоим именем. А теперь сымай с груди ладанку, а я схожу покуда и принесу заветной травы.

Вернувшись, старец протянул великому князю Дмитрию пучок кореньев.

   — Возьми это... Я сыскал златоогненный цвет перелет-травы, что светлым мотыльком порхает по лесу в Иванову ночь, выкопал корень ревеня, набрал тирлича, того самого, что ведьмы рвут на Лысой горе, добыл разрыв-траву и огненного цвета папоротник. Добро тому, кто с перелет-травой будет, с зашитым в ладанку корешком ревеня не утонет, с разрыв-травой не забоится злого человека и духа, сок тирлича возведёт обладателя на верх почестей и славы, а чудный цвет папоротника принесёт довольство, здоровье и счастье...

   — Спасибо, святой отец Варлаам!

   — Благословляю тебя! И ступай...

От горы, где проживал отшельник, проехали несколько безымянных селений, которые через несколько месяцев станут известными и приобретут такие названия, как Секирино, Побединка, Милославка. Далее проехали Чернаву, где будет заседать княжеский совет и решаться вопрос: переходить ли Дон русскому войску?.. А пока сани скользили по льду великой реки, так и вкатились в Непрядву, а потом свернули на Куликово поле, выбравшись на крутой берег. Бодрил морозец, скрипел снег не равнинных местах под полозьями.

Подъехали к Зелёной дубраве. Расположились так же, как и на Рясском поле: возле леса юрту поставили... Стоят рядом молча дубы, косматые, в белом инее, словно мудрые старцы с белыми волосами... Долго смотрел на них Дмитрий, думал.

И не они ли подсказали ему верную мысль — запрятать в этой дубраве на время битвы с ордынцами принёсшей окончательную победу русским засадный полк во главе с двоюродным братом Владимиром Серпуховским и мудрым Боброком?!

После поездки на возвышенное место, расположенное от Зелёной дубравы в противоположной стороне, на правом берегу речки Нижний Дубик, по всеобщему мнению сразу названное Красным холмом (с него Мамай будет руководить во время битвы своими туменами), московский князь крепко заснул в своей юрте и увидел сон...

Огонь увидел до небес, огромный огонь, который пылал на Красном холме. А вокруг него бегали какие-то люди, то ли ордынцы, то ли русские — не разобрать, и отгоняли трещотками, свиристелками, верещалками птиц, которые так и летели в пламя. А птицы эти — кулики, кои населяли открытое место между Доном и Непрядвой, Смолкой и Нижним Дубиком, — оттого-то поле и зовётся Куликовым.

Проснулся Дмитрий и рассказал сон Пересвету.

   — Огонь — ты же, княже, видел его недавно... За Лихарёвским городищем. Когда несчастные запалили избы... А птицы — словно в жертву Богу или Духу. А я полагаю, скоро здесь или на Рясском поле такое начнётся, тут уж не до птичек... А будет огонь и пепел!

   — Да, верно — не до птичек... Пусть и Божьих! Топор, меч и стрела... И будет великий огонь!..