Как только лёг снег и подморозило, выехали в дорогу на трёх санях. Первые были гружены глиняными расписными горшками, а под ними лежали, забросанные соломой, боевые доспехи: шлемы, топоры, шестопёры, мечи, кистени, луки, колчаны со стрелами.

Стояло несколько корчаг с вином и мёдом, хлебы. На двух других санях разместились люди в длинных иноческих ризах, в чёрных камилавках, клобуках, но под широкими дерюжными рубахами надеты панцири и пояса, на которых висели ножи.

Выехали ночью, чтоб не видел никто, через Константиново-Еленинские ворота. Москва спала в зимней тиши. Только снег скрипел под полозьями саней. Завернувшись в тулупы, которыми обычно укрываются в пути смерды, дремали во вторых санях князь Дмитрий Иванович и Михаил Бренк, в таких же иноческих одеждах, как и остальные.

Рядом с ними сидели Александр Пересвет и Яков Ослябя, без бороды, широкоплечий и скуластый. Он держал в красных широких ладонях вожжи и правил лошадью.

   — Рукавицы-то надень, — сказал Пересвет, сказал тихо, чтоб не потревожить дремотное предутреннее состояние князей.

   — Мне и так жарко, — заулыбался во весь рот Яков, показывая белые крепкие зубы.

На третьих санях обязанности возницы исполнял дружинник Игнатий Стырь, весёлый, лихой парень, в его глазах так и прыгали лукавые бисеринки. Ещё четверо «монахов» — все дюжие молодцы, испытанные в битвах, сражавшиеся на поле брани бок о бок со своим князем Дмитрием и каждый стоивший десятка воинов, — лежали вповалку и дружно беззаботно храпели.

В передке у ног Игнатия стояла закутанная в длинные холсты посуда, решета с отборным овсом и ячменём для лошадей, и под ними тоже находилось оружие.

Оружие взяли на всякий случай: духовные люди были всегда почитаемыми на Руси, их не трогали не только простые смерды, но и ордынцы и даже разбойники, а бедных монахов и подавно, — что с них возьмёшь?.. Глиняные горшки разве, которые они возят на продажу. «А мало ли что?..» — рассудили Боброк и Пересвет, сбирая в дорогу князя Дмитрия и его неразлучного товарища Михаила Бренка. И для пущей безопасности снарядили в санный обоз кроме Якова верных дружинников великого князя...

В сани запрягли лошадей, которых выбирал сам Боброк с собственной конюшни. Сменные, бежавшие сбоку, были Владимира Серпуховского.

Как только миновали последние разбросанные в беспорядке на окраине Москвы низкие избы ремесленников, сразу же углубились в сосновый лес. Дорогу уже успели прикатать. Лошади бежали резво, и из-под их копыт весело летела в лицо Якову снежная пудра.

   — Дядя Александр, а вправду люди говорят, что сам великий князь одноглазого Бегича зарубил на Воже: развалил мурзу на две половины, а уж когда меч седло разрубил и в круп лошади вошёл, тогда и сломался? — тихо спросил Яков Пересвета, поглядывая на спящего Дмитрия Ивановича.

   — Ну раз люди говорят, значит, вправду. А ты сам об этом у него спроси.

   — Что ты?! Боязно... — искренне удивился Яков.

   — Чего испугался? — открыл глаза Дмитрий. — Вот отче говорит, медведя ножом валишь...

   — Да я... Так. Ничего... — засмущался Яков, но, увидев на губах великого князя улыбку, приободрился. — Дак ведь то медведь, княже, чего же его бояться?!

   — Вот те раз... Ну уж коль любопытен, отвечу: одноглазого Бегича не я зарубил, а Даниил Пронский, только он его не развалил, а голову ему ссек. Ловок в бою, а конь под ним словно вьюн: крутится, топчет врагов копытами. Я уж после битвы говорю Даниилу: «Продай коня». — «Нет, — отвечает, — княже, не продам, а подарить могу». Да я не принял такого подарка: видел, что для него этот конь значит... Великое ему спасибо за то, что стоял со мной рядом на Воже, крепко стоял, не дрогнул!..

Выехали из леса, и открылось поле. Вдалеке уже стало светлеть — время к рассвету близилось. Дорога начала взбираться всё выше, и, когда лошади вынесли на высокий холм, справа внизу увиделся большущий овраг, заросший густым орешником, маленькими соснами и молодыми дубками, запушёнными снегом.

Кони вдруг заржали, рванулись влево от дороги, захрапели, сменные натянули постромки, коими были привязаны сбоку саней, и Игнатий Стырь закричал, дёргая вожжами и правя свои сани так, чтобы они закрыли княжеские со стороны оврага:

   — Волки!

Среди кустарников и сосенок замелькали зелёные огоньки глаз хищников. Дружинники на санях Игнатия вытянули из-под решет с овсом и ячменём саадаки.

Яков хлестнул вожжами по крупу коня и крикнул дружиннику, который сидел за возницу на первых санях, чтоб гнал быстрее. Лошади рванулись как очумелые.

Князь вытащил нож, положил рядом. Бренк сделал то же самое.

   — Дядя Александр, возьми вожжи и правь лошадью, — обернулся Яков к Пересвету.

Стая волков вырвалась из оврага и полукругом побежала за обозом. Яков насчитал в стае пятнадцать хищников. И тут вдруг волки разделились, одна половина так и продолжала бежать сзади, другая вырвалась вперёд, стараясь пересечь дорогу. Дмитрий Иванович ткнул рукой в спину Пересвета:

   — Погоняй, отче, погоняй. Надо нам первые сани обойти: что он там один сделает, его сразу с лошадьми и разорвут волки. Да потом надо к нему из третьих саней людей подсадить.

Лошади, управляемые Пересветом, вырвались и понесли. Волки тоже побежали быстрее. В предрассветной белесе уже были видны их крупные головы и оскаленные пасти.

Яков прицелился в бегущего впереди хищника, натянул тетиву, и стрела впилась волку сбоку в грудь, зверь кувыркнулся и, густо окровавив снег, забился в судорогах. Несколько волков налетели на умирающего и стали рвать его зубами. Но тут бегущий чуть поодаль здоровенный хищник, видно вожак, расшиб эту кровожадную голодную свору своей мощной грудью, и она, подчиняясь его воле, снова бросилась в погоню за лошадьми.

Второго волка порешил из лука Бренк. На третьих санях дело обстояло лучше: сзади них валялись на поле мохнатыми разбросанными холмиками уже четыре хищника.

Ещё одного сразил метким ударом стрелы князь Дмитрий. Восемь остальных во главе с сильным вожаком продолжали настигать скакавших лошадей.

И тут стременная, более не выдержав этого молчаливого и отчаянного состязания в беге, кинулась в сторону и, порвав постромки, вырвалась на заснеженное поле. Но снег, подмороженный лишь сверху, стал проваливаться под её копытами, и бег заметно замедлился. Два волка прыжками достали лошадь: и вот уже один бросился ей на спину, другой вцепился в шею. Лошадь упала и замолотила ногами о землю.

Вожак продолжал бежать. И за ним, не отставая, тоже бежала, судя по росту, по узкой морде и короткой шерсти, волчица.

Великий князь снова натянул лук, и стрела попала в живот волчицы. Обливаясь кровью, она стала отставать. Но вожак даже не сбавил шаг, он весь находился во власти бега и азарта борьбы.

Уже хорошо были видны его упругие ноги, которыми он далеко отталкивался от подмороженного снега, — бежал красиво, вытягиваясь в струну. И сколько ни целились в него и Яков, и Бренк, и князь Дмитрий, стрелы проносились мимо.

— Вот дьявол, заговорённый, что ли? — засмеялся громко Яков, и смех его как-то странно и неуместно прозвучал сейчас в воздухе, накалённом от сумасшедшего бега и пропитанном запахом волчьей крови.

Их лошадь, оставшись одна с оборванными постромками, стала косить глазом, хрипеть и исходить пеной: её охватывал страх. Она шарахнулась вбок, вырвала полозья из наезженной колеи, и находившиеся в санях люди чуть не вылетели на дорогу. Волк, воспользовавшись замешательством, вдруг широко и свободно прыгнул, намереваясь вцепиться в холку коню, но промахнулся и, задев туловищем о передок саней, упал в них. Развернувшись, кинулся на Бренка, тот стукнулся о дощатый борт, сбитый телом хищника. Но в этот момент к волку бросился Яков, стиснул руками его горло и так сдавил, что хищник-вожак дёрнулся задними ногами, рыгнул кровавой пеной и затих.

Лошади стали, дрожа от страха и отчаянного бега.

   — Добро, Яков, спасибо! — похвалил московский князь и похлопал молодого Ослябю по спине.

   — Это воротник вам, княже, — он протянул задушенного волка на дно саней, а Яков Ослябя вытер с ладоней кровавую волчью пену.

Снова упрятали в солому оружие, пожалели о разорванной волками сменной лошади и тронулись в путь. Опять въехали в лес. Стволы сосен, прямые, как лезвия мечей, уходили далеко ввысь, ели разлаписто стелили свои ветви над просекой и чуть не гладили ими головы лошадей.

   — А ты, Михайло Андреевич, — обратился Дмитрий к Бренку, — предлагал не сани, а пошевни с лучками снарядить, дак мы теперь бы и не проехали здесь.

   — Но зато тепло, — сказал Бренк.

   — Али замёрз? — подначил великий князь, намекая на жаркую схватку с волками.

Впереди и слева раздались стуки топоров и треск падающих деревьев.

   — Это лесники, княже, лес ронят, — сказал Пересвет. — Оказывается, мы не в поле волков встретили, а в чище. Место такое, вырубленное подчистую, а пни на дрова выкорчеваны. Если прилегает к чище хвойный лес, то зовут его Красной раменью. Вот мы по нему и едем... А берёзовый, дубовый или смешанный, прилегающий к чище, звали бы Чёрной раменью, — Пересвет отдал вожжи Якову. — Я тут два года назад бывал... Сейчас мурьи будут — зимники для лесников. Заедем да и горячего поедим.

Тут увидели дым, который выходил, казалось, из самой земли, низко стелясь над сугробами. Это была первая мурья.

Лесники начинают строить её летом: копают в земле четырёхугольную яму сажени две на три, опускают в неё сруб из просмолённых брёвен, кладут наверх несколько венцов из сосны, прибивают к ним доски и засыпают землёй. Для входа оставляют отверстие, чтобы человеку пролезть. По лестнице и спускаются вниз.

Внутри помещения стелют нары для отдыха, ставят стол, возле стен перемётные скамьи, кладут кожур — печь без трубы, какая обычно бывает в курной избе. На ней готовят еду и сушат одежду, обувь.

Дым выходит через отверстие: сначала он стелется по потолку, а потом струёй выходит наружу и никогда никто не угорает. Но окон нет, да они и не нужны, потому что люди приходят сюда только есть и спать: работают от темна до темна...

Подъехали к мурье, заглянули в отверстие, из которого валил дым.

   — Эй, кто там, вылазь! — крикнул Яков.

Игнатий Стырь уже привязал свою лошадь к толстой сосне, его дружки прилаживали котелки на железных стояках, которые тоже были предусмотрительно взяты с собой, и уже рылись в мешках, доставая пшено и лук, чтобы сварить суп.

Из мурьи вылез парнишка лет пятнадцати: губы в саже, глаза слезятся от дыма, в небогатой одежонке: ветхом кафтанишке, на ногах бахилы, перетянутые бечёвкой, в руке держал ковш, видно, обед готовил, в котле помешивал. Испуганно огляделся, но, увидев монахов, успокоился.

   — Где тут у вас вода? — спросил Стырь. Парнишка показал на родник, отгороженный досками. Игнатий взял котелки и пошёл туда.

   — Чьи будете? — спросил Дмитрий. — Кому лес рубите?

   — Монастырские мы, — ответил парнишка, сжимая в руках ковш. — Коломенские. А лес рубим и к Оке возим, там в плоты собираем. Оборону противу татар приказано делать: вот по весне крепости зачнут ставить. Сказывают, поганые летом должны снова на Москву пойти...

   — А кто сказывает? — прищурился князь.

   — Промеж собой мужики балакают. Да вон и наш игумен отец Пафнутий анадысь баял: непременно Мамай должен снова на Москву пойти, река Вожа ему — как баранья кость в горле... Игумен и направил нас лесовать, а по весне должно на укрепление засек и крепостей народу немало выйти... Ох, как в нём, в народе, силу-то колыхнула победа на Воже!

Великий князь улыбнулся, глядя на рассудительного не по годам кашевара, понравился он ему своей речью, пригласил супу отведать, который уже кипел в котелках. Парнишка поблагодарил «инока», но отказался: сослался на то, что свой доваривать надо, — скоро лесники на еду прибудут.

Он снова улез в мурью, а князь Дмитрий и его товарищи сели обедать. Как и полагается монахам, ели пшённый суп с луком, без мяса, который пах привольным дымом костра и напомнил князю о совершенных им военных походах: сколько ему пришлось, участвуя в битвах с четырнадцати лет, побывать в них и сколько таких же котелков с супом опорожнить со своими воинами!.. А сколько за это время хороших боевых друзей пришлось похоронить, и сколько раз сам находился на волосок от погибели!..

Но в самом великом князе жила вера в то, что неподвластен он в бою смерти, и эта вера с возрастом крепла, потому что твердела рука, закалялась воля, прибавлялось мужество и постигалась наука побеждать. Выиграв битву, кланялся он на поле брани всем, кто помог ему это сделать, — воинам русским: и своей дружине, и смерду, и простому ремесленнику, бившимся с ним рядом. И как возрадовалось сердце, когда услышал от юнца кашевара вот эти слова: «Ох, как в нём, в народе, силу-то колыхнула победа на Воже!» Значит, верят, что ордынца бить можно...

Заметил Пересвет — задумался великий князь: вот так незначительная вроде бы встреча, а может вызвать большие мысли. Знал это чернец... Да, может!

Подошли лесорубы: все они были рослые и широкоплечие, в нагольных полушубках, за кушаки засунуты топоры. Особенно выделялся один: с чёрной как смоль бородою, умными серыми глазами, полушубок накинут на плечи, словно жарко лесорубу, через распахнутую на груди рубаху выбивались такие же чёрные, как борода, волосы.

   — Здравствуйте, божьи люди! — сказал чернобородый, подходя к обедающим «монахам». — Откуда едете? И куда, если не скрытничаете?

   — Чего нам скрытничать, — ответил Бренк. — Везём горшки в Пронскую обитель. В Москве по делам бывали, сейчас оттуда.

Чернобородый бросил взгляд на сани, увидел волка, хитро прищурился:

   — А мы видели, как за вами звери гнались. Метко стреляете, божьи люди. Где только научились?

   — Да ведь и инокам приходится добывать в поте лица хлеб насущный. Мы на стрелу рыбу берём...

Лесоруб кинул взгляд на князя Дмитрия и отвернулся. Потом снова посмотрел на него. Это не ускользнуло от внимания Бренка.

   — Дальше вам волков, я полагаю, опасаться нечего, — продолжал чернобородый как ни в чём не бывало. — Как только за Оку выедете, и сразу полем, если вам к Пронску путь держать... Да коль увидите волков, не обращайте внимания. Они там сытые ходят, по полю убитые кони валяются и людские тела так и лежат вразброс, ещё не убрали. Где прошёл Мамай, там много корму волкам и шакалам...

Лесоруб снова пристально посмотрел на великого князя. В его серых глазах Дмитрий уловил удивление и что-то вроде испуга, и вдруг вспомнил эти умные глаза, и чёрную как смоль бороду, и даже топор — не этот ли, засунутый у Него за пояс?! — которым он рубил татар как капусту и кричал: «Знай наших, коломенских!»

«Узнал аль не узнал меня?» — подумал князь. Но чернобородый, не глядя более на Дмитрия, повернулся в сторону мурьи и крикнул:

   — Филька! Филимон... Еда готова?

Из отверстия вылез по пояс давешний парнишка и, вытирая рукавом кафтанишка губы, ответил:

   — Готова, батя. Я уж и свечи затеплил, залезайте да и за трапезу.

Лесоруб оборотился к Пересвету:

   — Это сын мой, Филька. Смышлёный малец.

   — Да, верно. Говорили мы с ним. Люди вы наши — монастырские. А тебя как зовут? — спросил Александр.

   — Акимом. Мы ведь у нашего игумена Пафнутия в кузнецах пребываем. А лесуем временно: вот как железо прибудет, — купцы, должно быть, везут, реки-то льдом покрылись, — да зачнём мечи ковать, щиты и латы. Скоро понадобятся, я так полагаю. Да отольются Мамаю слёзы наших детей, матерей и жён, — чернобородый сжал рукоять топора. — А вы как думаете, иноки?

   — Отольются! — убеждённо сказал великий князь.

Как только монахи отъехали, Аким подозвал к себе сына и спросил:

   — Знаешь, кто тут был у нас и вон там у сосны суп хлебал из котелка?

   — Нет, не знаю.

   — Это, Филька, сам великий московский князь Дмитрий Иванович.

   — Да неужто?! А я с ним как с простым монахом разговаривал: что на ум приходило...

   — Я его сразу признал, хоть он и под инока вырядился. Я ведь с ним на Воже-реке рядом бился... Смотри, ни слова никому! Понял. Знать, надобно ему под монашеской одеждой куда-то ехать и какие-то дела вершить. Может, на людей решил посмотреть да узнать: готовы ли они с Ордой по большому счёту встретиться в битве...

   — Понял, батя! — заверил Филька.