Сожжённая дотла, заваленная трупами мужчин, женщин, стариков и детей Рязань осталась позади. Кругом расстилалась степь с половецкими и ордынскими могильными курганами. В небе кружились орлы, а на курганах чёрные вороны чистили клювами перья. Наступали сумерки.

Мамай приказал обозам остановиться. Вышел из кибитки, чтобы размяться. За ним неслышной и невидимой тенью проследовали тургауды.

Подошёл верный человек генуэзского консула Дарнаба, узколицый, с пронзительным, как у своего господина, взглядом, в чёрном плаще, под которым всегда находился кинжал и пузырёк с ядом, молча поклонился и подал грамоту. Мамай развернул её и прочитал:

«Я, ваш племянник Тулук-бек, живущий вашей мыслию, извещаю царственного дядю в том, что во дворце убит стрелою в грудь великий хан Мухаммед-Буляк (да примет его безгрешную душу Хорс в своё солнечное царство), и прошу поспешить в Сарай, ибо может учиниться большая смута».

«Вот волчонок! — сплюнул Мамай. — Власти захотел. Ну погоди, паршивец, всыплю тебе нагайкой пониже спины...» Но письмо бережно свернул и спрятал под нательной рубахой. Спросил Дарнабу, кто доставил послание:

   — Люди моего господина консула. Тулук-бек лично передал ему.

   — Хорошо, — темник отошёл от генуэзца.

Пока никто из мурз не должен знать, что убит Буляк. Среди них было немало приверженцев хана: и сейчас это известие для измученных походами и болезнями воинов и их начальников может послужить зажжённым факелом, брошенным в бочку, наполненную горючей смесью.

Мамай, собираясь со своей ратью в поход на Кавказ, знал, что смертная участь Буляку уже уготована. Подрастал нетерпеливый змеёныш Тулук-бек, приходившийся ему со стороны жены племянником. И хотя он повторял, что живёт «дядиной мыслию», был хитёр и изворотлив и, как истинный чингизид, жаждал власти.

Буляк был обречён давно, туда ему и дорога, он уже не устраивал Мамая. Перед решающими, ответственными событиями нужен новый царевич, который, заняв трон с помощью сильной руки Мамая, царствовал бы в трепетном состоянии души перед его милостью, не чиня честолюбивым замыслам чёрного темника ни малейшего препятствия.

Племянник Тулук-бек устраивал его сейчас во всех отношениях: молод, горяч, любит развлекаться с рабынями и охотой на сайгаков — он не помеха ему в больших делах: наступала пора всеми силами серьёзно воевать Русь. Надо пройти по ней вдоль и поперёк, как это делал когда-то внук Потрясателя Вселенной Бату-хан, сломить волю русских к сопротивлению страшным опустошением и дикой резнёй, сделать из них покорных безмолвных рабов, снова исправно платящих дань Орде. Но когда он завоюет Москву, то не уйдёт из неё, как это делали его предшественники, — он дальновиднее их: сядет царём в ней и будет править Русью.

В памяти вновь возникло лицо младшей жены Мухаммед-Буляка, несравненной Гулям-ханум, круглое как луна, с большими карими глазами и маленьким розовым ртом, напоминавшим ему распустившийся бутон. Ах, как жаль, что Буляк убит так неожиданно и теперь острота обладания его женой не будет такой сладостной: обнимая любимую жену царствующего чингизида, Мамай не только упивался своим величием, но и вымещал таким образом свою злость на потомках Чингисхана. Пусть не его поднимали на белой кошме, пусть он вынужден был во избежание смуты черни изъять из обращения свою монету, но эта же чернь насыпает в честь его, великого полководца, шлемами земляной холм, и это он, Мамай, распоряжается жизнью десятков тысяч людей, тогда как хан не может распорядиться даже своими жёнами.

В степи развели костры, их было очень много, и горизонт светился так, будто только что зашло солнце. Над кострами воины повесили большие казаны и варили мясо. Один такой казан был рассчитан на десять человек. Женщины, находящиеся в обозе, готовили себе еду отдельно. Пленники, которых везли на продажу в Крым, ждали, когда кто-нибудь из насытившихся бросит им оставшийся кусок.

В ходу у ордынцев была поговорка: нож свою рукоятку не режет. Поэтому умный своих рабов не истязал и подкармливал в пути, чтобы получить за них хорошие деньги в Кафе. Но за малейшее ослушание раба в назидание другим тут же убивали на месте.

Мамай доедал баранину, когда до его слуха донёсся ритмичный бой барабанов и странное заунывное пение. Потом оно перешло в жуткий протяжный вой и невнятное бормотание. Будто стая шакалов рвала на части трупы убитых и раненых. Этот вой и пение в степи, озарённой тысячами огней, отбрасывающих на землю причудливые тени, действовали магически, холодя в жилах кровь, и даже Мамай, не ведавший страха, передёрнул плечами и пошёл взглянуть, что там такое.

За ним проследовал и Дарнаба.

Около костра они увидели высокий дощатый помост, на котором лежала с перерезанным горлом лошадь: кровь текла через щели на голову сидящего под помостом человека. На нём был затянут широкий кожаный пояс, на котором спереди и сзади продеты два круглых щита, предохраняющих грудь и спину от стрел, копья или меча.

У ног его находился шлем, копьё, лук, стрелы, меч, амулет из кабаньих клыков, кресало и кремень.

Вокруг помоста извивались в странном движении воины и пели. В такт им обнажённый до пояса человек, хотя было нестерпимо холодно, бил в большой барабан, тоже измазанный кровью. Воины не были похожи на ордынцев: с узкими лицами, с длинными волосами, выбивавшимися из-под шлемов, узкоглазые, безбородые. Красивые, гибкие и сильные. Мамай узнал в них кабардинцев, которых пригнал с Кавказа и заставил служить в своём войске.

При появлении Мамая воины прекратили танец, застыли в почтении. Лишь сидящий под помостом человек не встал, как положено при появлении «царя правосудного», даже позы не изменил. Кто-то из телохранителей зажёг факел и близко поднёс к лицу сидящего. Мамай увидел, что глаза его были закрыты, а по лицу текла, капая на грудь и плечи, лошадиная кровь.

   — Хоронят своего начальника, великий повелитель, — пояснил Мамаю Дарнаба, знакомый с обрядом погребения кабардинцев.

Мамай скосил глаза на помост, увидел прирезанную лошадь, вдруг глаза его расширились, будто от ужаса, он передёрнул плечами и закричал в гневе:

   — Пленных резать надо! Рабов! Пусть их кровь течёт на головы моих умерших воинов!.. — И уже тише добавил, обращаясь к генуэзцу: — Лошадей надо жалеть... Они — великая опора моего войска! Так и передайте всем. Слышите!

С замиранием сердца воины смотрели на повелителя: что будет дальше?.. Разрешит ли «царь правосудный» продолжить обряд погребения или прикажет телохранителям разнести в пух и прах помост и разогнать кабардинцев... Мамай колебался несколько секунд: решил, что будет лучше, если он сейчас покажет себя уважающим чужие обычаи.

Даже Бату-хан не упускал момента сделать так, чтобы потом говорили о нём как о самом справедливом и разумном. Он, врываясь со своим войском в города, сжигая их и убивая жителей, не грабил монастыри и церкви, не трогал монахов и попов, заставляя их потом проповедовать среди побеждённых безропотное подчинение его власти...

Мамай взмахнул рукой и разрешил до конца довести обряд погребения.

После танца и пения воины запеленали своего начальника, — а это был сотник, умерший от ран, — в длинную грубую холстину, выкопали недалеко от костра яму, опустили его на корточки и на колени положили шлем, лук, стрелы, меч, амулет, кресало и кремень. Сняли с помоста лошадь и тоже опустили в яму. Стали засыпать землёй. Потом снова под своё жуткое завывание и бой барабана зажгли помост, и пляска возобновилась с новой силой.

Когда рухнули столбы, взметая снопы искр, Мамай повернулся и неторопливо пошёл к своей кибитке.

На ночь для повелителя был уже разбит шатёр и вокруг него стояли телохранители, положив ладони на рукояти кинжалов, засунутых спереди за ремни. Им предстояло бодрствовать до самого рассвета.

Рабыни раздели Мамая, сделали лёгкий массаж и уложили в постель. В эту ночь он спал один, ему хорошо надо было отдохнуть, чтобы назавтра быть бодрым, с ясной головой, так как рано утром повелитель назначил вершить суд.

И Мамаю приснился ужасный сон: будто идёт он совсем один по дороге в своём пёстром тоурменском халате, а мимо него проносятся тысячи степных аргамаков, — задрав головы, они мчатся навстречу горизонту, который весь кроваво-красный то ли от огня, то ли от лучей предзакатного солнца. И увидел Мамай помост, и кто-то огромный, волосатый, с красным от жары плоским лицом льёт из ведра кровь: она пузырится, пенится и стекает на лежащего под помостом человека... без головы, которая валяется рядом с туловищем... Мамай вдруг узнает её, это же его собственная голова, вон в правом ухе золотая серьга, жидкая бородка и чёрные курчавившиеся длинные волосы. Кровь бежит по этим волосам, они слиплись, кровь ручейками стекает за уши, и земля тут же жадно впитывает её. Кто-то кинул в эту голову горящим поленом...

Мамай закричал от страха и проснулся. Его грудь и спина были в холодном поту, голова тяжёлая, будто кто-то подмешал с вечера в кумыс какое-то зелье. Но он усилием воли заставил себя подняться. В серебряном фряжском кувшине ему принесли воду. Мамай умылся, его одели и подали еду.

В шатёр вошёл Дарнаба, поклонился Мамаю:

   — Сто лет жизни моему повелителю! Прекрасное утро, царь, ветер утих, в небе белые облака, и в степи не волнуется ковыль. В такое утро да свершатся добрые дела твои, Мамай!

   — Хорошо, Дарнаба, — обсасывая баранью кость, ответствовал Мамай. — Иди распорядись, чтоб воздвигли судное место. Буду вершить...

Дарнаба приказал снять с арб несколько колёс. Обшитые досками, они походили на большие мельничные жернова. Их поставили друг на друга и нары накрыли толстыми иранскими коврами; поверх установили трон. Когда всё было готово, слуги побежали доложить Мамаю, что всё готово.

Наконец из шатра вышел и сам повелитель. На нём были красные сафьяновые сапоги с загнутыми кверху носами, жёлтый, отделанный синей парчой халат, под которым виднелась белая, со множеством складок рубаха. На кожаном поясе с большой золотой застёжкой в виде фигурки буйвола нацеплены сабля в красных ножнах и тонкий аланский кинжал. На голове повелителя вместо шлема надета зелёная чалма, конец которой спускался на левое плечо.

При появлении Мамая воины заколотили мечами по железным щитам и закричали, надувая щёки и выпучивая глаза:

   — Да здравствует наш повелитель!

Мамай прошествовал по иранским коврам к своему месту, сел, взяв в руки раззолоченную, усыпанную алмазами короткую палку с острым серебряным наконечником, — своеобразный символ его, Мамаевой, власти.

К нему подвели первого преступника: тучного, как и сам постаревший Мамай, ордынца. Через разорванный халат, из-под которого выглядывали грязные полосатые штаны, виднелась грудь, заросшая рыжими волосами. Всё лицо было в синяках.

Глядя на него, Мамай вспомнил сон — огромного, мохнатого человека, который лил из ведра кровь, и поморщился.

   — В чём твоя вина? — грозно спросил повелитель.

Ордынец бухнулся на колени и жалобно завыл.

   — Он пытался украсть у меня деньги, — сказал стоящий рядом тысячник, за спиной которого висел лук в кожаном чехле и колчан со стрелами. — Ночью он пробрался в мой обоз, но слуги успели схватить его за руку.

   — За какую руку тебя схватили слуги тысячника? — спросил Мамай тучного.

Ошеломлённый грозным видом повелителя и его неожиданными вопросами, вор молча показал на левую руку.

   — Счастье твоё, что это была левая рука... Правой ты сможешь держать меч и искупишь вину в честном бою. Отрубить ему кисть.

Вора отвели в сторону, и оттуда раздался душераздирающий вопль, и кисть левой руки с мягким стуком упала на землю.

К ногам Мамая бросили совсем юную, красивую девушку с множеством маленьких косичек, тёмным пушком над верхней губой. Подвели и юношу, обнажённого до пояса, при каждом его движении по спине и груди перекатывались мускулы. Мамай невольно залюбовался ею и молодым ордынцем.

   — Поднимите их! — приказал он. — Кто такие и в чём их вина? — обратился повелитель к мурзе Карахану. У мурзы масляно заблестели глаза, губы и щёки заалели, и он сказал, указывая на девушку и молодого воина:

   — Эта женщина одна из жён десятника Абдукерима, — Карахан кивнул головой в сторону немолодого уже, с одутловатым лицом и заплывшими глазками монгола. — А этот юноша — воин из его десятка. Он доверял ему, как себе. Но негодяй обманул его доверие и кровно оскорбил его честь, прелюбодействуя с молодой распутницей...

Мамаю стало неприятно смотреть на одутловатое лицо десятника, чем-то напоминавшее лицо хана Мухаммед-Буляка, а в юном создании, нежном и хрупком, он вдруг увидел свою Гулям-ханум. Как жаль, что юноша и молодая женщина должны умереть, и он, повелитель и «царь правосудный», от чьего слова и жеста все приходили в трепет, не сможет ничем им помочь. Прелюбодеяние жестоко каралось ещё со времён Чингисхана.

«А если наперекор всему решиться помочь им?!» Что значит для него, великого, это ничтожное: на что-то решиться... Но сейчас он почувствовал, что колеблется. Не толпа ли, прихлынувшая к судному месту, заставила поколебать его душу, но нет, эти люди привыкли повиноваться, и в глазах их прав будет всегда повелитель, что бы он ни предпринимал. И тут взор Мамая упал на мурзу Карахана, и он увидел в щёлочках его глаз злорадные огоньки: вот один из тех приближённых великого хана Буляка, кому известна тайная связь Мамая с Гулям-ханум и кто вызывает сейчас в его сердце смятение. Но Буляк мёртв. И значит — да здравствует «царь правосудный»!

Он снова взглянул на юношу и молодую женщину: стоит ему только сейчас, даже не говоря ни слова, тыльной стороной ладони сделать жест от себя, как стражники набросятся на них, скрутят им руки и предадут самой страшной казни. Провинившихся поочерёдно привязывали за ноги к хвостам двух лошадей, всадники вначале скакали рядом, задевая стременами друг друга, потом резко бросали коней в стороны и раздирали человека на две половины.

«Нет, они должны жить!» — твёрдо решил Мамай и обратился к молодой женщине:

   — Когда ты шла от своего законного мужа к этому юноше, ты знала, что ожидает тебя?

   — Знала, — тихо ответила женщина, опуская глаза. — Я люблю его.

Толпе понравился прямой и честный ответ жены десятника, и она радостно загудела.

   — Абдукерим, — обратился Мамай к десятнику, — если ты желаешь, то можешь простить её.

Монгол зло зарычал, потрясая копьём, и выдохнул с пеной у рта:

   — Никогда. Только смерть! И ему смерть!

   — Ну что ж, исполни свою волю. Вы будете драться на копьях, и я разрешаю убить тебе этого юношу... А когда ты убьёшь его, сядешь на одну из лошадей, к хвосту которой будет привязана твоя неверная жена, и разорвёшь её на части...

Толпа, всё больше и больше принимая сторону молодых, снова радостно загудела, потому что, гляда на сильного, гибкого юношу и дряхлеющего десятника, заранее предопределила исход поединка...

Мамай улыбнулся и снова посмотрел на Карахана, теперь уже не скрывая своего злорадства. Мурза понял это и отвернулся. «Твоё счастье, мурза Карахан, что мёртв Будяк, — подумал повелитель, — иначе ты бы уже вечером валялся у могильного кургана с синим опухшим лицом, отравленный ядом Дарнабы, и твой смердящий труп даже не стали бы жрать вонючие шакалы... Но теперь, что ты подумаешь, не имеет значения... Выиграл я и вот тот юноша, который успел прикончить десятника и всё ещё дрожит от злобы и неопределённости, ожидая дальнейшей участи, думая, что это лишь часть игры, в которой я отвёл ему страшную роль... Ибо, будучи совратителем жены своего начальника, он теперь стал и его убийцей, за что достоин двойной казни. Но игра закончена».

Мамай повелел узнать имя юноши и молодой женщины.

Юноша упал ему в ноги, целуя носки загнутых кверху красных сафьяновых сапог. Имя ему было Батыр... Её звали Фатима.

Двум ратникам, перебежавшим из дружины рязанского князя Олега Ивановича, во устрашение и назидание ордынским воинам, тут же отрубили головы.

— Собакам — собачья смерть! Если они предали однажды, то сделают это и во второй раз, — сказал, поднимаясь со своего трона, Мамай и грузной походкой, топя в коврах подмётки сапог, прошёл к своему шатру.

Степь снова огласилась грохотом мечей о железные щиты и криками: «Да здравствует повелитель!»