Я люблю, когда мы с мамой сидим вечером на диване в моей комнате. На столе горит жёлтый ночник. На стенах качаются наши длинные тени, похожие на красивых доверчивых жирафов. Мы поём русские народные песни. В груди у меня становится торжественно и тесно, будто открывается клетка, из которой выпускают волнистых попугайчиков.

Когда я услышала эту песню впервые, я целый день ходила как больная, так жалко мне было бедную персидскую княжну. Ложась спать, я тихонько пела и плакала, но потом придумала, что в неё влюбился водяной царь. Он превратил её обыкновенные человечьи ноги в прекрасный рыбий хвост, и княжна стала русалкой. Мне сразу сделалось легче. Я уже спокойно допела песню до конца, зная, как всё на самом деле произошло. С тех пор я всегда думаю об этом, когда пою. Папа говорит, что в силу своей впечатлительности я вхожу в образ всякого, о ком получаю информацию. Но это совсем не так. Я же не воображала себя Робинзо́ном Кру́зо, читая о нём книгу, а тем более людоедкой из племени Пятницы.

Я знаю, что Волга впадает в Каспийское море. Наверное, княжна-русалка тоже впала в море или даже в океан. Иногда мне нравится мечтать, что русалка – это я. У меня длинные, как водоросли, волосы и ресницы, они волочатся по стеклянному полу водяного дворца, а хвост красивый, как у гуппи, но гораздо больше и сильнее. Им я отбиваюсь от врагов. Я катаюсь на чудесных морских коньках, а потом кормлю их подводным овсом.

Дверь в кухню была открыта, и я услышала, как разговаривают мама и Анастасия Павловна. Соседка приглашала нас на праздник Пасхи, маму с папой и меня, потому что я красиво пою. От радости я даже простила её за подзатыльники, которые она закатила мне и Олежке, когда мы хотели подработать мойщиками машин и тренировались из велосипедного насоса на её окнах. Мы же думали, что её нет дома.

Анастасия Павловна ушла, и папа сказал:

– Великое терпение у этой женщины, но я бы не хотел брать ребёнка для ублажения её гостей.

Мама возразила:

– Ты несправедлив. В последнее время в дневнике дочки нет замечаний.

Стоя за дверью, я разволновалась, потому что недавно вырвала из дневника лист с замечанием.

Мне прочли лекцию о поведении в гостях, хотя я знаю наизусть, куда класть салфетку и локти, как пользоваться столовыми приборами и когда говорить «пожалуйста», «спасибо». Мама достала из шкафа моё праздничное платье с длинными рукавами в резиночку… Я давно со страхом ждала этого момента. Месяц назад, когда мы с Олегом играли в звездочётов, я срезала с платья все красивые золотые звёздочки. Конечно, мама подняла жуткий крик, будто её режут ржавым ножом. Я до сих пор удивляюсь, почему не прибежал сосед, участковый дядя Гриша. Правильно говорит папа, что полиция порой пренебрегает своими обязанностями.

Мама еле успокоилась. Она ведь не знала, как нам пригодились звёзды. Они предсказали всем судьбу, и маме тоже. По звёздам вышло, что мама проживёт триста лет. Мы с Олегом всем нагадали счастливое будущее. Мама твёрдо сказала, что оставит меня дома. Но потом наша соседка Оля уговорила её взять меня на праздник. Когда родители куда-нибудь уходят, Оля с гораздо бо́льшим удовольствием остаётся с моей сестрёнкой, чем со мной. Наверное, она испугалась составить мне компанию, ведь «Валентинку опасно оставлять без присмотра, а оставаться с нею – опаснее вдвойне» – так уверяют взрослые. А потом они с мамой нашили на платье вместо звёздочек дурацкие розовые бантики.

На ночь я хорошенько помолилась, чтобы Бог наставил меня на путь истинный. Я просила у него правильной дороги на завтрашний день. А взамен на всякий случай пообещала, что скоплю денег, которые мне иногда дают на мороженое, и куплю ему свечек. Ведь «никому ничего не даётся даром» – так утверждает папа.

Утром все целовали меня и твердили: «Христос воскресе!» Я отвечала: «Воистину» – и тоже всех целовала, даже противно пахнущую духами соседку Олю. Я не находила себе места от ожидания праздничного вечера и, разволновавшись, съела невкусные варёные яйца, целых три штуки. Правда, они были очень красивые: красное, жёлтое и зелёное, будто их снесли необыкновенного цвета куры.

Мы живём на пятом этаже, а Анастасия Павловна на первом. И вот мама с папой взяли меня за руки, и мы спустились в гости. В прихожей было много народу. Гости выстраивались в очередь к мужу Анастасии Павловны Григорию Ильичу, который говорил: «Христос воскресе!» и целовал всех как заведённый. В комнате уже был накрыт длинный нарядный стол. Стояли бутылки с цветными этикетками, белели пышные головки куличей, блестела какая-то перламутровая рыбина со снятой вместе со скальпом кожей. Из большого блюда торчали прыщавые петушиные ноги в бумажных манжетах. Чудесно пахло огурцами, апельсинами и фиолетовыми цветами, которые грозовым облачком возвышались в высокой вазе над столом. И вдруг… Мои глаза себе не поверили! На узкой тарелке я увидела лежащих рядком, плотно прижатых друг к другу маленьких серебряных рыбок. Их называют тугунки́. Когда мы были на реке Лене, я видела стайки тугунков в прозрачной воде. Они лежали на тарелке, как крошечные серебряные эльфы из свиты княжны-русалки, прекрасные и беззащитные, и смотрели на меня круглыми живыми глазками! Я поняла, что рыбки ещё находятся в зимней спячке, а вовсе не мертвы и скоро совсем проснутся. Даже перестала прислушиваться к разговору старших, потому что всё время думала о рыбках, уснувших и не успевших уплыть от рыбаков в море.

Мама тихонько наступила мне на ногу и шепнула на ухо:

– Прекрати поедать стол глазами!

Я сразу вернулась с моря на землю и заволновалась, что скоро прожорливые гости уничтожат рыбок. За стол меня посадили удачно – прямо напротив тугунков. Пока гости с плохо скрываемой жадностью раздирали на части перламутровую рыбину и хрустели петушиными костями, я поблагодарила Бога за то, что он дал мне платье с длинными рукавами в резиночку, и принялась одну за другой прятать рыбок в рукава. Делать это было нелегко, потому что мама время от времени спохватывалась и следила за мной.

У меня, наверное, был очень сосредоточенный вид, потому что она с подозрением спросила, всё ли нормально. Я вспомнила, что мною руководит Бог и, когда соседка справа недовольно заметила, что я роняю рыбок ей на платье, от волнения ответила:

– Спасибо.

Я ничего не ела, поскольку спасение эльфов забирало всё моё время, и вдруг услышала, как Анастасия Павловна сообщила, что дитя с голосом Роберти́но Лорéтти (интересно, кто это такой?) исполнит сейчас песню для гостей. Все захлопали и закричали:

– Просим! Просим!

Я оглянулась в поисках удивительного ребёнка и увидела, что все смотрят на меня. Чьи-то могучие руки подхватили меня под мышки и поставили на стул. Терпеть не могу, когда приходится стоять, как памятник! Любопытные взгляды пронзали меня насквозь. Я больше всего на свете боялась, что сквозь оборки рукавов видны мои серебряные эльфы. Крепко прижав руки к бокам, я дрожащим голосом запела пасхальную песню. Этой песне меня научила бабушка. Я вспомнила бабушкину клумбу во дворе, где растут самые красивые в мире анютины глазки, и вдруг забыла, где нахожусь. Я пела и думала о распятом Христе. Мне тоже хотелось принять мучения за всё человечество. Стало так жалко бабушку, Христа и себя, что я даже немного заплакала от жалости.

Песня заканчивалась. Я сложила руки, как в молитве, и тут, конечно, случилось то, чего я так боялась. Из рукавов выпорхнули мои серебряные эльфы! Я резко замолчала и, наверное, сразу ослепла от ужаса, потому что ничего больше не могла видеть, кроме несчастных маминых глаз. Папа сделал вид, что высмотрел что-то интересное в окне, и судорожно к нему повернулся.

Анастасия Павловна пребольно ущипнула меня за щеку и сказала сладким голосом:

– Ишь, Василиса Премудрая, крылышками размахалась!

Глаза у неё были злые-презлые. Я поняла, что уже ничего не поправить. А когда я это понимаю, мне становится всё равно. И вдруг я увидела, как один из гостей взял со стола выпавшего эльфа и нахально отправил его себе в рот! Этого уж я не могла стерпеть. В голове у меня будто лопнул пузырь, и в ушах зазвенело. Я начала громко кричать, что взрослые всегда врут, будто жалеют животных и рыб, а на самом деле готовы в любую минуту предательски сожрать их. Пожирание живых существ – почти людоедство… И пока гости сидели и слушали, открыв рты, я проворно успела собрать выпавших тугунков. Тут папа громко сказал: «Хватит!» – и дёрнул меня за руку.

Потом я и не сообразила, как очутилась дома в своей комнате. Я знала, что мне ещё попадёт, но была рада принять мучения за рыбье человечество. Я спасла почти всех эльфов. Они лежали на моей подушке, как капли серебряного дождя, а их грустные глазки смотрели на меня с благодарностью. Я мечтала, как бесстрашно плыву в бурном грохочущем море, а они путаются в моих волосах и ресницах… Мысли незаметно перешли в сон. Сквозь лучи зелёного подводного солнца улыбались мудрые дельфины и коралловые рифы кланялись мне.

Утром, когда я проснулась, на подушке осталось большое жирное пятно. Оно ещё пахло тугунками, со́лоно и остро, как море. Потом пришла мама, поцеловала меня и шепнула на ушко:

– Доброе утро!

У меня стало хорошее настроение. Я рассказала маме, как по-правдашнему плавала во сне, а свита маленьких серебряных эльфов сопровождала меня повсюду, и Стенька Разин тоскливыми глазами смотрел в седые волны из расписного челна. Мама ничего не сказала и ушла. Я думаю, она всё поняла, ведь мною руководил Христос.

Рыбок не было даже под кроватью. Олежка потом сказал, что моя мама их просто выбросила или их съел кот Мурзик. Но я никогда этому не поверю. Я знаю, что серебряные эльфы не могли долго со мной оставаться. Они потихоньку уплыли через канализацию и резвятся теперь в солнечных волнах. Папа всегда говорит, что вся наша канализация выливается в Мировой океан.