«Лексус» ехал по дороге к губернаторскому поселку. Все ездоки молчали. Шофер и охранник молчали, так как разговаривать приказа не было. Миронов не мешал Евдокии настраиваться. Операция по обратному внедрению в дом, полный всяческих профессионалов, – мероприятие не детское.

– Здесь останови, – негромко попросила Дуся примерно за километр от шлагбаума поселка, – дальше дорога ровная, ни одной канавы на обочине нет.

Вопрос относительно того, зачем сыщице понадобилась канава, Миронов задал мимически, высоко поднимая брови.

– Я чистая, отмытая, – не отвлекаясь от настроя, равномерным усталым голосом вымолвила Дуся и открыла дверцу. – Изваляться надо. Качественно. Чтоб никаких сомнений не было – всю ночь плутала, извозилась. Толь, бутылка с водой есть? Косметику с лица надо смыть. Точнее, размазать.

Евдокия спустилась с подножки на землю, придерживаясь о ручку, сказала Миронову:

– Вы здесь подождите. Я переоденусь и одежду вам отдам.

Валяться в канаве при мужчинах зрителях Евдокия не стала. Переоделась в кустиках, положила снятый костюм на сиденье рядом с Мироном, туфли на полу пристроила, потом взяла предложенную шофером бутылку минералки и попросила:

– Уезжайте. Дальше я пешком, босой ногой по грязи.

– Удачи, – пристально глядя на усталую – без всякого наигрыша! – девушку, сказал авторитет. – Помни наш разговор. И…ни пуха, ни пера, сестренка.

Евдокия трижды сплюнула через плечо и поползла по откосу, валяться в пыльной засохшей канаве.

Джип уехал до того, как девушка легла на землю.

* * *

К шлагбауму губернаторского поселка Дуся подбиралась, так сказать, огородами. И на то была существенная причина. К КПП вела прямая полукилометровая нитка шоссе, в будке у охранников наверняка лежала фотография пропавшей девушки, гостьи этого поселка. Что сделают секьюрити, когда на дороге покажется чумазая искомая персона – понятно каждому. Мужики тут же схватятся за телефоны и известят весь свет (и в первую очередь фазенду Муромцевых), что девица нашлась.

А Евдокии этого не нужно. Землероева топала к фазенде в надежде лично уловить на лицах домочадцев Ильи Владимировича неподготовленные выражения. Если Доброжелатель там, он может не справиться с секундной оторопью, на его (или ее) лице может промелькнуть растерянность. Или злость. Или задумчивость. Но никак не радость.

Он (или она), конечно, голову сломал – куда невеста подевалась?! Но вряд ли тут же засияет, увидев поцарапанную Дусю. Вначале хоть на секунду, но опешит. И эту оторопь Евдокия собиралась уловить, так как, по большому счету, за тем и шла: приглядываться и ловить.

…Землероева кралась к шлагбауму вдоль длинного высокого забора, огородившего поселок. К ограде вплотную подступали сосны, Дуся шагала от ствола к стволу, на дорогу выпрыгнула чертом из коробки!

– Дяденьки, – громко заскулила двум мужикам, лениво перекуривавшим у шлагбаума. – Дошла наконец-то!.. Нашла вас!!.. Я в гости приезжала, помните?!

Из разинутого рта одного из дяденек едва не вывалилась сигарета. Мужики глядели на чумазое явление и мысленно сравнивали его с полученной утром фотографией приличной горожанки в кисках.

Но опознали. И засуетились. Один метнулся в крошечный офис, бормоча: «Счас, счас я позвоню!»…

Евдокия заорала:

– Не надо! Не надо никому звонить!

Мужик остановился уже в дверном проеме, недоуменно и чуть подозрительно поглядел на Землероеву.

– Это почему еще? Вас с самого утра разыскивают…

– Я не хочу такой показываться, я грязная! – плаксиво забубнила Дуся. – Отвезите меня до ворот на этой машине, – Евдокия ткнула черным пальчиком в чистенький «фордик» у забора, – и позвоните у ворот по домофону. Пусть меня такой увидит только один человек!

Мужики с сомнением переглянулись. Но с места не двинулись.

– Пожа-а-а-ауйста, – провыла сыщица. – Не поднимайте переполох, дайте мне себя в порядок привести…

Личико Дуси, на совесть вымазанное в придорожной пыли, исполосовали засохшие подтеки воды, вполне сходящие за слезы. И если брать отметины за факт, то слезы эти поливали щеки обильно, долго, истово. Девчонка выглядела измученной приблудной кошкой, охранники тут же сжалились, вздохнули: у этих баб вечно одна красота на уме…

– Отвези ты ее, а? – со смущенным сомнением глядя на коллегу, предложил охранник, так и не прошедший до телефона в сторожке. – Чего ей в таком виде здесь ходить.

На благородство нормальных русских мужиков Евдокия и рассчитывала. На благородство и уверенность, что им понятны женщины.

Прежде чем усесться в «форд», Землероева попросила застелить газеткой переднее сиденье.

Охранник остановил машину у ворот. Вышел. Дуся «замешкалась», потеряв разношенный балеток под сиденьем.

Мужик снова подумал, что ему все понятно в женщинах, нажал на кнопочку домофона и единолично застыл под объективом камеры, передающей, что творится перед домом.

В динамике прозвучало хрипловатое, искаженное «да». Сикьюрити, приодетый в форменную одежду с логотипом ЧОПа, позвал:

– Выйдете, пожалуйста, тут к вам пришли.

Едва с обратной стороны ворот заскрежетал засов, Евдокия выпрыгнула из машины, приготовилась упасть на грудь какого-то Муромца и разрыдаться…

В воротах стоял высокий незнакомый парень.

У Дуси на мгновение застряли в горле истерические всхлипы. Симпатичный блондин недоуменно и нахмуренно разглядывал чумазую девицу в одной туфле.

– Вы… это… Сережа, да? Сын Евгения и брат Милены,– определилась Землероева, вспомнив фотографии из альбомов Ираиды Генриховны. И представилась: – А я – Инесса.

– Инесса, значит, – с непонятной интонацией буркнул парень и посторонился, пропуская пропыленную персону на территорию. – Спасибо, – сказал Сергей секьюрити, приложившему два пальца под козырек бейсболки, и захлопнул дверь.

Евдокия ожидала совсем не такого приема. Ей представлялись охи, ахи. Горячо расставленные руки и предложенные для рыданий жилетки. Мыть личико Землероева не собиралась долго, хотела посидеть перед Муромцевыми как есть – в грязи, пыли, подтеках «слез».

Но сын таможенника Евгения Ильича вел себя чрезвычайно странно. Грудь для рыданий не подставил, шибко обрадованным не выглядел, протокольным жестом предложил «Инессе» следовать впереди себя и повел ее к дому бабушки. (От Муромцевых Евдокия знала, что на следующий день после похорон деда, Сергей уехал на соревнования, к которым готовился в летнем спортивном лагере, и парня ждали только к девятинам.)

Дуся неторопливо шаркала балеткой по плиткам дорожки и суматошно прикидывала, что могло произойти такого, что ее так приняли?! Почему сын таможенника диковато и странно отреагировал на ее появление в поселке? Почему не расспрашивает, что с ней случилось, а молча дышит в спину? Что здесь произошло-то в самом деле?!

На крыльцо дома вышла вдова Муромца Елизавета Викторовна.

И Дуся таки получила ожидаемую реакцию! Вдова прищурилась на парочку из Дуси и Сережи, не поверив глазам, немного растерялась… И наконец-то хоть кто-то всплеснул руками!

– Боже мой, Дусенька, нашлась, моя хорошая!!

Землероева радостно вскочила на крыльцо, обрушилась на долгожданную приветливую грудь и разрыдалась с таким непритворным облегчением, что удивилась сама себе – какой талантище пропадает в туне! По Дусе МХАТ тоскует всем составом.

– Пойдем, пойдем, моя бедняжка, – поглаживая Евдокию по содрогающейся спине, Елизавета Викторовна повела «бедняжку» в дом. – Не плачь, все позади.

Дуся и вдова в обнимку прошли до гостиной. Евдокия приготовилась сочинять и лепетать…

Но замерла на полуслове.

В центре комнаты стоял ее московский шеф Паршин собственной персоной.

Муромцевы, кроме Ираиды Генриховны, тоже встали, услышав из прихожей оглушительные всхлипы. Дуся, собиравшаяся считывать по лицам – кто здесь ей рад, а кто в задумчивости пребывает, повисла на вдове шокированной полуобморочной макарониной.

И висела бы так довольно долго, пока в себя приходила от неожиданности. Но Паршин сделал несколько шагов вперед, перехватил с рук Елизаветы Викторовны безвольную лапшичку и так стиснул в объятиях, что выдавил весь воздух из девичьих легких!

– Ты здесь откуда? – тихо и придушено просипела Дуся в командирское ухо.

Недавний артистический настрой схлынул, как его и не было. Евдокия судорожно размышляла: «А что ей теперь делать-то?!» Начальник тискал ее в объятиях, довольно внятно приговаривал: «Дуська, Дусенька, нашлась, живая!..». То ест врать, что она заблудившаяся невеста Шаповалова, бесполезно в принципе. Все уже в курсе, какая из Дуси Землероевой Инесса Сигизмундовна.

Сыщица висела на крепких командирских руках, в груди ее невольно разрасталась злость – нештатное появление командира все планы поломало! И что ей теперь, спрашивается, Муромцевым втирать?!

Довольно громко Евдокия зашипела в паршинское ухо:

– Ты что не…

Рот Евдокия успела захлопнуть до того, как прокололась! Она собиралась спросить Олега: «Ты что, не прочел мое сообщение на автоответчике?», но вовремя поняла: говорить при Муромцевых о том, что у нее был телефон, но она почему-то не позвонила по нему в милицию, все равно что проиграть не только первое сражение, но и войну с Доброжелателем!

Роль «потеряшки» надо довести до логического завершения. Дуся отстранилась от Олега, заглянула тому в глаза и сочинила на ходу вопрос:

– Ты что, не встречал меня сегодня на вокзале? Да? – Паршин кивнул. – А почему?

Продолжая преданно глядеть на командира, Евдокия успевала боковым зрением захватывать и нескольких хозяев. Теперь, правда, ее интересовала не только их реакция на появление «невесты» в доме, Землероева пыталась вычислить: известно ли им о ее сыщицком промысле? И как тут вообще себя вести?! Ломать комедию или уже выступать не девочкой-«погремушкой», а хитроумным профессионалом сыска?!

Ну и облом! Мозги сломаешь, пока хоть что-нибудь изобретешь.

По сути дела, проще было бы продемонстрировать грязные подол и руки, ускользнуть с Паршиным до ванной комнаты, а там уж пошушукаться.

Но как тут ускользнешь?! Младший таможенный Ильич и адвокатесса Алла попадают под обзор, но смотрят так, что фиг поймешь. Ираида Генриховна восседает в кресле прямо за спиной Олега, на лице первой тещи убиенного Муромца перемешались заинтересованное удивление и чуточка восторга.

«Знают! – поняла по восторженной теще Евдокия. – Знают, что я сыщица, а не «погремушка»!» Ломать комедию и держать паузу, дожидаясь пока взволнованный Паршин назовет ее то ли «сестрой», то ли непонятно кем еще, она не стала. Дуся обвела общество твердым взглядом и распрямила плечи.

Заметив в гостье перемену, тертая адвокатесса Алла чуть насмешливо дернула уголком губ.

Паршин отвечал на поставленное «почему?», хотя по ситуации первой на расспросы следовало бы отвечать бывшей шаповаловской «невесте».

– Я еще вечером из Москвы уехал, Дуся. Мне Николай Васильевич позвонил и сообщил, что ты не приедешь…

– Николай Васильевич тебе звонил?! – отпрыгнув от командира, воскликнула Евдокия. – А где он?! – Дуся обвела глазами комнату.

– Никто не знает, – печально покрутил головой Олег. – Мы…

– А что он тебе сказал?! – не слушая начальника, опять перебивала сыщица. – Он сказал, где его держат?!

– Нет. Не сказал.

– А телефон?! Откуда у него телефон?! Разве похитители…

– Евдокия! – прикрикнул Паршин. – Помолчи немного! Дай договорить.

Шаповалов позвонил Олегу вечером, в начале одиннадцатого. И если следовать расписанию событий, произошло это примерно через полтора часа после похищения. По просьбе подруги Паршин повторил их диалог не только дословно, но и интонационно воспроизводя каждую паузу. Николай Васильевич сказал: «Олег, Евдокия завтра не приедет. Я не могу долго разговаривать, но ты должен ехать в Н-ск. Записывай адрес и телефон моих друзей, они тебе уже все расскажут в подробностях. – Пауза, во время которой Паршин разыскивал бумагу и авторучку. Олег нервничал, просил рассказать, что произошло с подругой. Николай Васильевич не ответил. Только выкрикнул в конце: – Олег, найди Евдокию! Обязательно найди!»

Паршин помчался в Н-ск. Приехал к Муромцевым, где все уже стояли на ушах, поскольку машину их гостя нашли брошенной на обочине засыпанной битым стеклом дороги, а сам он на звонки не отвечал. Общими усилиями картина сложилась в обоснованных предположениях: Николая Васильевича похитили. И если он смог связаться лишь с московским сыщиком, то, вероятнее всего, Шаповалов уломал злодеев только на один звонок. И этот звонок отставной военспец сделал не своим обеспокоенным друзьям. Он волновался за девушку, попавшую в передрягу по его вине, и поговорил с ее приятелем.

– Я думаю, – в итоге общего рассказа, мрачно высказался таможенный начальник, – он не знал, удалось ли тебе, Евдокия, сбежать, и хотел по реакции похитителей угадать – спаслась ты или нет.

Дуся ниже плеч повесила сумрачную голову. Васильевич использовал единственный звонок для того, чтобы Паршин приехал ей на выручку! Дорогой шпион ничего не знал о Доброжелателе, он лишь почуял, уловил его наличие и тут же направил командира к Дусе. Евдокия осталась без денег, документов и телефона. Она могла вернуться в дом Муромцевых, где ей угрожала опасность. Могла пойти в полицию, что в принципе равнозначно. Васильевич отправил к ней Паршина на подмогу и защиту. Как будто не доверял ее находчивости, как будто не знал, в каких баталиях та побывала, не верил, что девчонка выкрутится. Так получается?

Нет! Если б Шаповалов не верил в Дусю, он бы не взял ее с собой в разведку. Тут дело обстоит обыкновенно и понятно: настоящий мужик и друг беспокоился о напарнице.

Евдокия всхлипнула. Ломать комедию не нужно, сердце сыщицы разрывалось от тревоги и признательности к дорогому диверсанту!

Пока «невеста» всхлипывала, Евгений Ильич звонил старшему брату на работу, где тот руководил поисковыми мероприятиями, докладывал:

– Евдокия Землероева нашлась, Максим… Ах, тебе уже позвонили с КПП? Ну тогда приезжай. Сам с ней поговоришь. Не везти же девушку в управление, она по лесу чуть ли не сутки плутала… – Не закончив разговор с начальником ГУВД, таможенный начальник протянул трубку Евдокии: – Поговори с Максимом, Дуся. Скажи коротко, как выглядели нападавшие, что ты вообще запомнила, заметила.

Дуся взяла трубку, закусив губу, помедлила под удивленным взглядом младшего Ильича…

Еще только собираясь к Муромцевым, Евдокия решила, что не будет описывать верзилу с «синими» руками и наводить полицию на воров, тем самым смывая в канализацию усилия Васи Конника. Если по наводке Дуси Муромцы всерьез возьмутся за воропаевских, Александр Сергеевич может сразу же, несолоно хлебавши, возвращаться в столицу, укладывать Сигизмундовну в психушку, а пани Зосю в клинику с уклоном в щадящую психиатрию. Поскольку нет сомнений: Воропай волчара тертый, битый, пуганый. Если поднимется серьезный кипиш, на связь ни с кем не выйдет. Если только через пару месяцев. А за это время, по незнанию и нервам, почти наверняка убьет заложника.

Надо выждать время! Дать козырным людям свои игрища продолжить!

…Евдокия неживым пальцами донесла телефон до уха и помертвело выговорила:

– Алло. Максим Ильич? Я ничего не помню. Точнее, помню. Но… было далеко и страшно. Я как бы только марки машин запомнила…

Паршин задумчиво глядел на подругу и слушал, как обычно востроглазая и смышленая сыщица прикидывается странной помесью заполошной курицы и тупой козы.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – Паршин смотрел, как Евдокия, сидя перед туалетным столиком, сушит феном наскоро вымытые волосы.

Милена выделила Евдокии спортивный костюм и комплект чистого белья (шаповаловскую «Ниву» вместе с розовым соседским чемоданом увезли криминалисты, пытаясь что-то выжать из авто). Как только Дуся быстренько ополоснулась, Олег поднялся на второй этаж в комнату «нареченных» и теперь подпирал косяк закрытой двери. Скрестив руки на груди, глядел на подозрительно засбоившую подчиненную.

– Я вызвала Мирона, – негромко проговорила Евдокия и пышно взбила волосы на макушке. Сыщица готовилась к разносу и ожидала, что матерый полицейский волкодав (в отставке) тут же примется рычать: «Зачем ты снова с ним связалась?!»

Но Паршин неожиданно кивнул:

– Я сам об этом подумал, когда узнал о похищении Васильевича. Результаты какие-нибудь есть? Или… – Паршин хмыкнул, – ты реально в том тряпье весь день шарахалась?

– Не. Не шарахалась. Его только недавно у бомжихи отобрали.

О том, что и как с ней произошло после похищения «жениха» Евдокия (исключая деревенские приключения) уже рассказывала обществу в гостиной Муромцевых. С Олегом что-то исключать сложнее, ему Дуся рассказала уже гораздо больше (о гадких отморозках все же не смогла упомнить). Но и до правды не решилась добраться.

Паршин посочувствовал сообразительной беглянке взглядом, наклонил голову в бок и задумчиво выговорил:

– Землероева, я тебя насквозь вижу. С тобой год за сто идет, так что мы знакомы лет двести. Колись – чего замутила?

Евдокия опустила голову, нашла на костюме крошечный катышек и затеребила его пальцами.

– Дусь, харе темнить, – не давая надежды, что отстанет, настойчиво долбил начальник. – У нас что – типа недоверие возникло?.. Давай колись, чего вы там с Мироном замутили?

– Олег… – замямлила напарница, – я обещала. Если что-то выплывет наружу, пострадает один хороший человек. Он обещал нам помочь найти Васильевича. Если я начну болтать направо и налево, этому человеку, Олежка, голову отрежут. Реально. Про отрежут – не фигура речи, здесь все всерьез. Миронов за меня слово дал. – Дуся подняла печальные глаза на командира. – Как я могу их обоих подвести, а?

– А кто тебя просит кого-то подводить?

– Ты.

Паршин задумчиво оглядел подругу, вытянул дудкой губы.

– Была б ты мужиком… получила б за такие слова по харе.

– Прости, Олег. Я когда к Муромцевым ехала, такой зарок себе дала, так молчать приказывала, что уже не понимаю, о чем говорю. Прости. Я расскажу – не все! – и ты меня ни о чем не спрашивай – откуда, кто сказал… Я рассказала, ты забыл. Договорились?

Паршин пожал плечами и Евдокия повела рассказ в стиле «одному человеку стало известно».

Начальник слушал молча, вопросов, как просили, не вставлял. По мере продвижения повествования, волевое командирское лицо начинало приобретать малиновый оттенок; отлично изучившая патрона Дуся готовилась к разносу. Любое руководство просьб помалкивать – на нюх не переносит!

Евдокия скоренько закончила рассказ и снизу вверх поглядела на Олега.

– Значит воры нарисовались, – без вопросительной интонации буркнул Паршин. – Только этого нам не хватало… – Приготовившаяся к разносу Землероева преданно взирала на патрона и отмечала, что малиновый оттенок щек последнего и не думает менять накала. – О том, на кой хрен ты сюда вернулась, я потолкую с тобой чуть позже, – медленно набирал разгонную скорость бывший полицейский. Разделяя каждое слово, Паршин впечатал в напарницу вопрос, составленный в форме утверждения: – Почему ты. Имея телефон. Позвонила Мирону. А мне только один раз. И то – на автоответчик. – Дуся пристыженно моргнула, Паршин продолжал бомбить ее по всем фронтам: – Ты что тут мне про хороших людей втираешь, а?! – расшипелся шеф, нависая над струхнувшей напарницей. – Почему ты мне не звонила?! Почему гуляла с Сашей по Н-ску, а мне – ни гугу?! Что происходит, Землероева, кого ты дуришь?!

Евдокия мысленно закатила глаза: господи, с кем она задумала тягаться?! С бывшим полицейским из убойного отдела, разматывающим отпетых мокрушников, как леденцы на палочках? С сынами Ильи Муромца, способными влет поймать на слове и заставить тебя признаться, как у классика, «во всем, в чем был и не был виноват»?

Да начальник Н-ского ГУВД и его братишка заставят Дусю согласиться с тем, что это она из микроавтобуса в Япончика стреляла!

Уф! Кошмар и самодеятельность. Но радовало здесь одно: разговаривая с Муромцами, Дуся успела прикусить язык и не сказать о том, что ненадолго раздобыла телефон.

Паршину пришлось сказать. Иначе откуда б в Н-ске Саша с бойцами объявился? На конференцию приехал или случайно приблудился?

Повествовать о том, как глупо нарвалась на деревенских отморозков Дусе жутко не хотелось. Но под гневное шипение начальника, Евдокия прикинула плюсы и минусы признательных показаний и решила: ежели Олег узнает, как лихо расправился Александр Сергеевич с ее обидчиками, то, может быть, отойдет быстрее? И к Саше будет относиться чуть сердечнее, что благотворно скажется на деле?..

– Олег, замолкни, – негромко попросила Евдокия раскочегарившегося шефа.

Шеф подавился упрекающим тезисом. Уставился на Землероеву, как солдат на прыткую блоху.

– Телефон я поменяла на сережки в одной деревне. Потом его у меня отобрали и чуть не изнасиловали.

Через пару минут Землероева и Паршин сидели на краешке постели, когда-то предназначенной для жениха с невестой. Паршин нежно гладил Дусю по плечу и чувствовал себя неловко, как и любой нормальный мужик в подобной ситуации.

Молчал, короче. И вздыхал.

– Как, говоришь, деревня называется? – выслушав рассказ, как будто между прочим, спросил унылую напарницу.

– Даже не думай туда соваться! – мгновенно отстранилась Дуся и строго посмотрела на начальника. – Мирон и его парни там уже достаточно навешали!

– Как скажешь, – точь-в-точь напоминая бывшего врага, серьезно произнес Олег. И Евдокия в который раз подумала: менты и урки ходят по одним дорогам и шибкой разницей не отличаются. – У меня, кстати, тоже новости есть, – уходя от невеселых мыслей, проговорил Олег. – Я выполнил твою просьбу.

Дуся моментально втянула слезинки, выбитые рассказом и сочувствием обожаемого шефа, и, сев на кровати полубоком, заинтересованно приготовилась слушать. Вчерашним днем, созваниваясь с Паршиным, Евдокия узнала, что тот ходил в институт, где училась девушка Фланель. Там сыщика порадовали категорическими и единодушными отзывами: мадмуазель Тереза превосходная студентка, краса и гордость курса – не замечена, не привлекалась, не ославилась.

Но Дуся уже закусила удила.

– Олег, проверь еще, – настойчиво сказала шефу. – Ты мою интуицию знаешь – где-то возле института зарыта крупная собака!

Паршин маленько поупирался. Потом вспомнил, что в отделении полиции, на чьей земле стоит университет, служит его старинный кореш, и отправился туда.

Нарыл. Добыл. Принес. На замечательную иностранную фамилию красы и гордости однокашник Паршина отреагировал с изумительной стремительностью: «Фланель, говоришь? Тереза Фланель? Как же, как же, помню, помню, – хмыкнул кореш. – У нас потом парни неделю ржали: мануфактурную красотку задержали, отрез фланели на «контроле» прикупили… Созвучно, правда? Тереза – отрез… У ее родителей хорошее чувство юмора».

Паршин принес Евдокии крупную добычу. Рассказывал о студенческих проказах таможенной жены и ждал от Землероевой воодушевленных восклицаний.

Дуся же сидела необычайно понурая и мрачная. Покусывала нижнюю губу и морщилась.

– Ну? – в итоге поинтересовался Паршин. – И? Где радость, где вопли «а что я говорила?!»?

– Тоскливо-то как, Олег, – неожиданно вздохнула Дуся. – Тоскливо и паршиво.

– Дак она больше не попадалась, – пожал плечами Олег. – Один раз взяли при «контрольной закупке» в сауне, больше не засвечивалась.

– Да я не о том! – воскликнула Дуся. – Я поступила гадко! Гадко, низко, заштампованно, понимаешь!

– Нет.

– Ох, – вымолвила Землероева и встала, прошлась перед сидевшим на кровати шефом. – А вот Васильевич сразу понял. И мне сказал: «Злая ты, Евдокия». Злая. И он был прав. Тысячу раз прав!

– Да в чем он прав-то?! – Слегка обиженный реакцией Евдокии на отлично выполненное поручение, Паршин удивленно глядел на девушку.

– Я пошла по штампам, – раздосадовано каялась напарница и бродила по комнате, огорченно потирая руки. – Я заштампованная столичная штучка, понимаешь? Пошла по шаблону – раз девушка из провинции, из небогатой семьи, красотка, то значит, – известное дело! – эскортом промышляла! По саунам ходила! – Дуся расстроено присела на табуреточку, сгорбилась. – Стерва я столичная, Олежка. Гадюка.

– Что?!

– Что слышал – стерва и гадюка. Розыскная собака с трафаретными мозгами!

– Так ты хорошая собака, – попробовал Паршин склонить в шутливый тон, поскольку знал, чем у Евдокии самобичевание кончается: исконно русскими вопросами и тоской. – Ты, Дуська…

– Я пальцем в небо целилась, Олег! – перебила Евдокия. – Я отыграться захотела! Найти комок грязнущего белья! Нашла, – сыщица печально усмехнулась, – почти профессионально. Я злая заштампованная стерва, Олежка. Все знают – только гадкий человек вечно думает о людях гадости. А Николай Васильевич… он – мудрый, добрый…

– Ну-у-у, пошло-поехало… Пепла голову посыпать – принести?

– Обойдусь, – грубовато, все еще переживая о том, что подумал о ней хороший мудрый диверсант, буркнула Землероева.

Олег расстроено смотрел на девушку. Он думал, что период самобичевания у сыщицы уже прошел, на памяти Олега Дуся взбрыкивала пару раз и последний кризис произошел примерно год назад. Тогда Землероева всерьез подумывала завязывать с сомнительным ремеслом, заводила с шефом душеспасительные разговоры: «Олег, а ты не думаешь, что мы занимаемся гадким делом, а? Следим, подслушиваем, подглядываем, не хило на чужой беде зарабатываем?..»

Паршин тогда уже знал, что у Землероевой существует чисто русская привычка – ковыряться пальцем в душах и придаваться сомнениям. Повел себя терпеливо:

– Залезь-ка ты, Дуська, в Интернет и набери в поисковике «мутизм», – предложил Олег. – А пока не набрала, кратко информирую. Мутизм, Дуська, – это временная утрата дара речи. Она возникает у человека при обиде, сильном шоке, других психологических встрясках. Человек, подверженный мутизму, не может говорить с обидчиком или собеседником, просто поднявшим на него голос. Он замыкается и молчит, как проклятый. Даже если очень хочет поговорить о том, что его волнует, – замыкается и в лучшем случае мычит и мямлит. И как ты думаешь, Дусенция, что должен делать человек, не умеющий грамотно построить разговор? Он знать не знает о своем расстройстве, он приступает к разговору, а дальше – ни тпру ни ну. Бестолочь одна.

– Не понимаю, при чем здесь наш промысел.

– А притом, что человек, не способный к разговору, может окончательно сбрендить и натворить дел. Он замкнется, черт-те чего накрутит… А дальше что? Мордобой? Суицид? Развод при самом слабом случае или убийство, если вовсе перемкнуло? – Паршин тогда выдержал длительную паузу, внимательно поглядел на Дусю и кивнул: – Наименьшим злом будет визит в нашу контору. И причем хочу заметить: ты не задумываешься о том, почему клиенты конкретно к нам косяком идут?

– Мы не химичим, не подставляем…

– Не шантажируем, – вместо Евдокии подвел черту начальник. – Мы, Дуська, делаем доброе дело – выручаем людей. Помогаем им избавиться от подозрений или убедиться, что рядом с ними находится подлый индивид, двурушник. И если ты сейчас нос презрительно наморщишь и поднимешь лапки, то эти бедолаги пойдут к… к Диме Пучкову, например. А слышала, чем недавно закончилось одно расследование Пучка?

– Его какая-то тетка чуть не пристрелила.

– Вот. – Паршин значительно задрал вверх палец. – Пучок тетку и ее любовника жестко на бабки выставил, а когда они платить перестали, всю дезу слил их половинам.

В итоге после всего сказанного Паршиным Дуся малость возгордилась. И перестала постоянно морщить нос при запахах чужого исподнего.

Как оказалось нынче, на чужую гнусность Евдокия перестала реагировать, но перестроилась на собственные рельсы. «Без комплексов, видать, не может», – расстроился Олег.

– Что будем делать? – спросил бывший полицейский унылую напарницу. – Информация ведь – в масть. Терезу надо разматывать.

Евдокия грустно хмыкнула:

– Разматывать отрез фланели. Ты, Олег, нарочно меня дразнишь?

– Да нет. Говорю так, как привык. Удивляюсь только, куда у тебя весь пыл пропал. Обычно несешься, что тот паровоз – на всех парах, не остановишь. – Паршин присмотрелся к Евдокии, пыла так и не увидел, проговорил: – Понимаю. Вспомнила о Васильевиче. Распереживалась, что тот плохо о тебе подумал, и решила, будто он прав на сто процентов, а оправдаться здесь же и сейчас невозможно… Но хватит, Дуся, нюни разводить. Пора работать.

Евдокия подняла на шефа удивленные глаза: какой, однако, прозорливец! Все увидал, все разглядел, вывод сделал правильный, тон верный подобрал – дал слабенькую оплеуху и мозги поправил.

– Нам надо решить, как использовать полученную информацию, – деловито продолжал Олег. – Придержать ее и приглядеться? Или надавить и размотать? Ты, Евдокия, здесь больше в теме, так что предлагай.

Евдокия встала с табуреточки, прошла до окна и заговорила, глядя на готовящийся к ночи сад.

– Когда я собиралась ехать сюда, то не сказала Миронову всей правды, Олег. Саша не тот человек, с которым хочется и нужно делиться ощущениями. Тебе скажу. – Дуся повернулась к Паршину. – Во время разговора с тем самым хорошим человеком, как только я узнала о Доброжелателе, у меня вдруг мелькнула мысль: «Обаньки! Так я же знаю кто он!» Я толком не успела эту мысль оформить, она промелькнула, а человек продолжал рассказывать интересные вещи, и я отвлеклась… – Дуся расстроенно поглядела на командира. – Олег, я отвлеклась! И мысль ушла.

– А ты уверена, что она вообще была? – с прищуром произнес начальник, отметив, что напарницу оставила зеленая тоска.

– Уверена. Когда я была здесь с Васильевичем, то не знала о существовании Доброжелателя. Мы, Паршин, убийцу практически наощупь искали. Но как только хороший человек добавил в портрет убийцы конкретики, у меня чисто рефлекторно сложился некий образ. Но я, Олежка, его потеряла. Отвлеклась и потеряла. Позже попыталась восстановить логическую и ассоциативную цепочку – не получилось. Решила: вот приеду в этот дом, обстановка подтолкнет воображение и память… Но пока – бесполезняк. Воображение молчит, интуиция безмолвствует, туман, туман…

Паршин, всегда любивший, когда Землероева начинала культурно выражаться, незаметно хмыкнул: Дуська в полной норме, раз пошла выписывать виньетки-кандибоберы.

– Хочешь, я Терезу размотаю? – предложил начальник. – У тебя там вроде не сложилось

– Еще чего! Фланель – моя. Женщина, попавшаяся на «горячем», с мужиком откровенничать не станет!

– Ой ли, Дуся? – усмехнулся повидавший виды сыщик.

– Замяли, – отметая продолжение, произнесла подчиненная. – К Терезе я пойду.

– Когда?

– А как только увижу, что она одна, так и подойду. У нас, Олег, на реверансы с веерами времени не осталось.

– Думаешь, Тереза и есть Доброжелатель?

– Практически исключено. Переживаю об обратном и потому потороплюсь.

Сосредоточенно о чем-то думая, Дуся вплотную подошла к закрытой двери, постояла перед ней, напряженно готовя взгляд и мысль. Нажала на дверную ручку.

Когда девушка вышла в небольшой коридорчик второго этажа, Паршин едва удержался, чтобы не перекрестить прямую как струна беззащитно тонкокостную спину.

Но передумал, следом поспешил.