Отмытую второй раз за день Евдокию дожидалось общество. Пока Дуся приводила себя в порядок, к родне успел примчаться шеф городской полиции. По просьбе и впрямь измученной гостьи следователя Максим Ильич не захватил, договорился, что ее показания запротоколируют завтра.

На вошедшую в гостиную Дусю и маячившего за ее спиной Паршина настороженно смотрели восемь человек: сыновья и невестки Ильи Муромца, Милена и Сергей, Ираида Генриховна с сыном Казимировичем. Все ждали и надеялись, что пришедшая в себя беглянка вспомнит и скажет нечто новое, опомнится от пережитого и даст хоть какую-то ниточку к похитителям их друга!

Евдокия чувствовала себя паршивей некуда. Она могла сказать, кто и почему похитил дорогого для всех Васильевича. Но не имела права.

…Во время разговора с Максимом Ильичем сыщице казалось, будто она бродит по кругам ада. Спускается все ниже, к жару. Зубовный скрежет собственного сердца звучал в ней оформлением пылающей преисподней. Евдокия едва умудрялась бороться с желанием удрать и спрятаться от пытливых взглядов, от своего вранья, от людей, с ума сходящих от тревоги за друга!

– Мне постоянно казалось, что за мной кто-то идет, – пряча глаза, рассказывала Евдокия. – Я до рассвета просидела в каком-то овраге… потом пошла, как оказалось, в противоположную от поселка сторону… Денег нет, голосовать на дорогах боялась…

Все эти повторные бредни вполне сошли б для «погремушки» Инессы Сигизмундовны. Но Дуся уже знала, что совсем недавно в этой же гостиной звучали слова Паршина. Олег, успокаивая взволнованных людей, говорил, что Евдокия поразительно боеспособная и стойкая девица. Она выживала и не в таких передрягах.

Но Дуся продолжала вести роль. Солировала для одного единственного человека: плела тенета для ушей Доброжелателя. Наматывала странности, тайком ловила взгляды и переглядки, пыталась угадать: кто из Муромцев замутил опасную интригу? Кто смог войти в доверие к портовикам и уркам, кто так нажал на смотрящего, что тот похитил друга главного полицейского Н-ска?!

Старшая невестка Алла?

Она, как стало ясно, на короткой ноге с Иваном Воропаевым. Как адвокат по уголовным делам и бывший прокурорский деятель имеет крепкие связи по обеим сторонам закона.

Максим, Евгении?

Они завязаны на криминальных разборках и портовых делах. Знают обо всем, что происходит в городе. Имеют рычаги.

Евдокии приходилось начинать как будто заново. По дороге в Н-ск Николай Васильевич просил ее не приближаться к профессионалам, не лезть в их разговоры и не пытаться умничать. «Твоя задача – женщины и дети, – предупреждал Шаповалов. – На своем поле я справлюсь без тебя, ты Дуся, – фактор дестабилизации, глаза и уши».

А оказалось, что язык и мозги! Евдокия уже понимала, что украсть дневники и убить Илью Муромца не мог один и тот же человек (если только это не Ираида Генриховна, бывшая в каждый из тех дней дома, но рассматривать чуть ли не девяностолетнюю бабушку с артритными пальцами как реальную убийцу – смешно до невозможности!). Наблюдая за тем, как переглядывались Муромцы, Евдокия пыталась вычислить – а не задействован ли здесь тандем? А не работает ли Доброжелатель с кем-то в паре?

Максим и Алла… Муж и жена. Они приехали в поселок практически в момент убийства Ильи Владимировича…

Нет. Не выходит. Когда пропали дневники, обоих не было в России.

Пару из Евгения и Терезы также можно исключить – дневники они могли стащить, но в день убийства пропадали в городе.

Тереза и Алла? Два брата объединились против отца? Деверь и невестка снюхались?!

Ох! Голову сломаешь!

Привирать и одновременно думать о делах было невероятно сложно. Но упустить момент, когда все Муромцевы собраны перед ее глазами в одном месте, значит струсить, еще и в драку не ввязавшись! Если в аду есть тонкий лед, то Евдокия на него ступила.

Причем выступала фигуристка Землероева не вполне успешно. Максим Ильич все больше хмурился, и Дуся подозревала, что не будь она его гостьей, не привези ее сюда друг Муромцевых, не взявший бы в разведку непроверенного человека, Ильич уже давно прицепился б к нестыковкам, нажал на сыщицу и расколол от головы до попы!

Но удержался. Пожалел. Поверил выбору военспеца, который не позвал бы на подмогу девицу с душком, сиречь с душонкой темной и изнаночной.

– Спасибо, Евдокия, – сказал Максим Ильич и встал с дивана, нашаривая в нагрудном кармане рубашки пачку сигарет. – Пойдем-ка, Женька, перекурим, потолкуем.

Два брата вышли. Вслед за ними потянулась и Алла. Евдокия сделала Паршину круглые глаза и мельком, но выразительно переметнула взгляд на Терезу: пора работать, шеф, момент удачный. Сергей как раз позвал Милену прогуляться по поселку до друзей. Евдокии показалось, что девушка с удовольствием поболтала б с гостьей, оказавшей крутой московской сыщицей, но Землероева устало прикрыла веки, и дочь таможенника потрусила вслед за братом на прогулку. Не стала приставать с расспросами к изнуренной гостье.

Как только брат и сестра вышли, Землероева «очнулась»:

– Тереза, простите, пожалуйста, не могли бы вы мне дать, гм, кое-что из женских штучек. Максим Ильич забыл прихватить мой чемодан.

Молодая женщина, только что собравшаяся вынести в кухню поднос с чайными чашками и коньячными бокалами, кивнула:

– Пойдем. Только посуду в машинку поставлю. Или… тебе срочно?

– Очень!

С посудой тут же вызвался разобраться любезный театральный критик.

Евдокия и Тереза прошли мимо перекуривавших на крыльце мужчин, Дуся направила на Паршина осторожный взгляд, просивший придержать Евгения как можно дольше. И поспешила за Терезой, грациозно скользившей по дорожке к семейному гнезду. По пути настраивалась быть жестокой.

Тереза провела гостью в многофункциональную ванную комнату, распахнула шкафчик, заполненный дамскими принадлежностями, проговорила:

– Выбирай.

Евдокия плотно закрыла за собой дверь, нажала на нее спиной и, мрачно глядя на повернувшуюся к ней женщину, сказала:

– Ну что, поговорим?

Красивое лицо жены таможенника вытянулось. В глазах мелькнул вопрос: «Что ты имеешь в виду, о чем нам разговаривать?!» – но быстро испарился.

У каждого в жизни случаются моменты понимания. Евдокия еще только говорила: «Поговорим о том как было весело париться в «Эдеме»?» – а Тереза уже сломлено искала, на что сесть.

Присела на захлопнутую крышку унитаза, сгорбилась и спрятала лицо в ладонях.

– Я знала… – донеслось до Дуси. – Знала, что когда-нибудь так и будет… что кто-нибудь придет и спросит… Я только один раз. Один раз сходила с девчонками на вызов! У меня мама заболела, денег нет, а сапоги прохудились…

Тереза рассказывала, как тяжело ей приходилось в институте, как она постоянно выкручивалась, добывая деньги – работая ночами, она не высыпалась, экзамены заваливала, потом пересдавала…

Четко глядя в макушку уничтожаемой женщины, не ведясь на жалость, Евдокия выбросила вопрос:

– Это ты украла дневники Ильи Владимировича?

Быть доброй – просто. Но при жизненно важных операциях, бывает, необходимо стать бездушной.

Тереза подняла к Евдокии лицо, по которому катились слезы. Дуся удержала взгляд безжалостным.

– Вы не понимаете… ты не понимаешь…

– Это ты украла дневники?! – с напором почти выкрикнула сыщица.

– Да. Я. – Тереза выпрямилась и стала походить на человека, решившего медленно, камень за камнем, снимать булыжники с души. – Мне приказали.

– Кто?

– Не знаю. Честное слово, не знаю! Мне пришло СМС на телефон…

Дуся перебила нерешительно мямлившую женщину:

– Что конкретно было там написано?

– Что конкретно… – Тереза собрала на лбу морщины, закусила уголок губы. – Там было так: «Свекор знает о твоем прошлом. Если хочешь сохранить все в тайне, забери последний из написанных дневников из его сейфа и положи в мусорный ящик у скамейки напротив чугунной бабы. Сообщение сотри. На выполнение – два дня». Кажется, так…

Сыщица попросила уточнить:

– Что за баба такая?

– А, – махнула ладонью Тереза. – Скульптура одна на берегу, тут поблизости. Мы все ее чугунной бабой зовем.

– Только вы? Или весь поселок?

– Весь поселок, – растерянно подтвердила женщина. – Да там вообще полгорода гуляет. По выходным, а в будни – пустота.

– Ты сказала, что тебе приказали украсть только один дневник. Так?

– Да.

– Но ты стащила тетрадки за шесть лет.

– Так я же шесть лет назад с Евгением встретилась! – Тереза прижала ладони к груди. – Я не доверяла анонимному сообщению, хотела проверить, знает ли Илья Владимирович о моем прошлом и…

– Понятно, – перебила Дуся. Времени на лишние объяснения не было. В любой момент в дом мог вернуться муж проказницы Фланель. – Ты подсмотрела, кто пришел за дневниками?

Тереза вжала голову в плечи.

– Ты что? Зачем же дергать Бога за усы.

«Разумно, но недальновидно», – подумала сыщица. Уж она бы трусить не стала, а пошла ва-банк! Человек, заказывающий пакость, и сам не безгрешен. Так что тут возможен разворот для торга.

Но это, как понимала Евдокия, выглядит просто лишь со стороны. Женщина, измученная многолетним страхом, проклинающая день, когда любимому мужу предложили баллотироваться в мэры, не способна на решительный поступок: нервы чересчур подточены, перегорят от малейшего перенапряжения. Тереза с ума сходила, когда представляла, как ушлые журналюги докопаются до ее единственного(?) похода в сауну. Выборы главы крупного портового города – мероприятие серьезное, подкапываться и искать компромат начнут со всех сторон.

И уж если госпожа таможенница не нашла в себе силы признаться в краже дневников даже после убийства свекра, то дело и вовсе швах. Петлей вовсю попахивает или горстью снотворных таблеток.

– В СМС стояла какая-нибудь подпись?

– Нет.

Плохой признак, насупилась Землероева, глядя на измученную женщину.

– Тереза, вспомни очень тщательно. На день, когда произошло убийство Ильи Владимировича, у тебя был загодя составлен план?

– Да. Я собиралась делать стрижку…

– Произошли какие-нибудь изменения? – не дожидаясь полного ответа, нетерпеливо бомбила сыщица.

– Ну… да. Я записалась на пятнадцать тридцать, приехала к стилисту, а в салоне электричество отключилось. Пришлось дожидаться полтора часа, пока электрик…

«Совсем паршиво», – слушая Терезу, загрустила сыщица. Мадам из тех женщин, что не делают секретов из похода к (наверняка) самому лучшему парикмахеру города. Младшие супруги Муромцевы на момент убийства Владимировича были обязаны присутствовать на территории домовладения. Но мадам не могла вернуться с неостриженной головой. Ее машина, как знала Дуся, в тот день в сервисе блаженствовала, и мужу пришлось дожидаться, пока супруга оболванится…

– Что мне делать, Евдокия?!

Выход был один.

– Тереза, тебе придется срочно лечь в больницу. У тебя есть знакомый врач?

– Да, да, – судорожно закивала бывшая Фланель. – А зачем мне ложиться в больницу?

– Чтобы исчезнуть из этого дома и быть под охраной, – не стала подбирать выражений и юлить Землероева. – Уехать нужно уже сегодня ночью. Желательно – сейчас. Вот только что сказать Евгению?..

– Ну, это пустяки, – испытывая видимое облегчение, отмахнулась Тереза. – Моя школьная подруга работает в частной клинике. Пару раз у меня случались почечные колики, так Женя даже «скорую помощь» не вызывает, сам меня туда везет.

– Это хорошо, – задумчиво и не совсем в тему пробормотала Евдокия. – Давай-ка я сейчас выйду из дома, скажу твоему мужу, что у тебя живот прихватило…

– Бок, а не живот, – поправила Тереза.

– Не важно. Важно здесь другое, подруга. В больнице ты не должна есть ничего, что принесут из дома. Уяснила? – Евдокия наклонилась над сидящей на крышке унитаза собеседницей, с максимальной строгость посмотрела той в глаза, и повторила: – Ничего, Тереза, понимаешь? Нельзя съесть даже яблоко, которое из дома принесут. И постарайся меньше выходить из палаты. За территорию больницы – вообще ни ногой.

– Господи, – поежилась жена таможенника. – Ты думаешь, все так серьезно?!

– Про убийство свекра напомнить?

– Нет.

– Об остальном поговорим потом. А сейчас в темпе собирай манатки.

Через пятнадцать минут после того, как Евдокия вышла из дома младших Муромцевых, таможенник погнал машину до больницы.

* * *

– Это ты Терезу выставила?

Паршин сидел в небольшом угловом креслице жениховских апартаментов и наблюдал, как Евдокия разбирается с привезенным из города по приказу старшего Муромца чемоданом, собирается развешивать на плечики одежду.

– Я, – коротко подтвердила Землероева и, закусив губу, прикинула – стоит ли доставать из багажа и перемещать в шкаф яркие тряпочки «невесты безделушки»? – Пожалуй, уже нет, – сказала сама себе и ответила Олегу: – Терезе здесь становится опасно, Паршин. В день, когда произошло убийство Ильи Владимировича, ее случайно не было дома и она случайно не попала в подозреваемые. – Дуся задержала на весу кофточку, пристально поглядела на начальника и произнесла: – Я думаю, Олег, тебе не надо объяснять, какой тут финт мог затеваться.

– Ну-у-у… – Паршин получил информацию и задумчиво прокручивал ее в мозгах. – Предполагаешь, что из Терезы готовили козла отпущений?

– Практически уверена. И даже скажу больше. Я почти не сомневаюсь в том, что после убийства свекра Терезу через пару дней нашли бы мертвой. А в ее вещах обнаружились бы пропавшие дневники Ильи Владимировича, сплошь испятнанные ее отпечатками пальцев. Человек, в присутствии многих свидетелей застреливший опытного «конторщика» и сторожевую собаку, способен на многое, Олежка.

– Согласен. То есть… из подозреваемых ты нашу Фланель уже выключила?

– Сохранила, как вариант.

– Тогда… – Паршин раздумчиво надул щеки, – в подозреваемых у нас остаются только три человека: Максим, Алла и Модест.

– Четыре, – поправила Евдокия, расставляя на полочке косметику. – Еще есть первая теща Ильи Владимировича.

– Смеешься? Ей девяносто лет! У нее пальцы под спусковой крючок не пролезут!

Евдокия отошла от чемодана, села на уголок кровати и серьезно поглядела на начальника.

– Три дня назад, когда я фотографии с Генриховной рассматривала, обратила внимание на то, что она везде сидит чуть ли не в обнимку с первой женой Евгения – Татьяной. Они, Олежка, раньше жили в одном доме, Евгений новый выстроил лишь после женитьбе на Терезе: вторая жена не ужилась с первой свекровью-бабушкой. Показывая мне фотки, Генриховна раза три повторила: «А это наша Танечка». А вот на Терезу она до сих пор порыкивает и это бросается в глаза, Олег.

– И что? Татьяна живет за границей с новым мужем.

– А ты проверь. Проверь, где бывшая супруга обретается, через свои связи в московском ОВИРе.

– Евдокия. Татьяны не было в поселке в тот день.

– Олег. А я тут к шлагбауму огородами пробиралась, – в тон воткнула Землероева, – так хочу сказать: со стороны дороги и леса поселок защищен, а от реки проникнуть – можно. Отсекая подозреваемых со стороны, Марина Сомова, как бывший следователь упирала на момент: во флигеле рядом с хозяином находился выдрессированный пес, которого застрелили уже после убийства Муромца. Буран чужого на территорию в жизни не допустил бы! Но что, если Татьяна приехала поговорить с бывшим свекром…

– Подожди, – перебил Паршин. – Ты хочешь сказать, что Татьяна секретно пробралась в поселок уже с намерением убить Владимировича?!

– Да нет же, Олег! Выслушай меня! В тот день Казимирович выезжал в город, он мог провезти Татьяну на территорию в такси – жильцов не проверяют! А уже после, после того как ей пришлось убить бывшего свекра, она вышла отсюда через пляж. Там можно выбраться.

– Но откуда она пистолет Муромца-то взяла?!

– А все оттуда же. Она пришла поговорить. Муромец во флигеле работал, сейф стоял раскрытым…

– А Буран! – со стоном перебил Олег. – Дуська, ты бредишь!

– Брежу, – согласилась Землероева. – Но тем не менее вполне могу представить картину: Татьяна приезжает поговорить со свекром, видит пистолет в раскрытом сейфе и, когда разговор не складывается, решается на убийство. Собаку в тот момент отвлекали либо Казимирович, либо его маменька. Каждый из них Бурана боялся, так почему бы, по приходе в кабинет Муромца кому-то из них не попросить хозяина сказать собаке: «Фу, свои! Сидеть». Пес бросился на убийцу уже позже, когда выстрел прозвучал.

Паршин тягуче глядел на Землероеву. Кривил губы и недоуменно головой качал.

– Представить не могу, Дусенция, что ты такая бестолочь… Татьяна не может быть Доброжелателем! Она за границей живет!

– Где она живет, мы, Паршин, позже поговорим. А сейчас я тебе вот что скажу – Танечка крутила романы на право и налево, – жестко выговорила Евдокия. – Женька любил ее до жути, но когда ему глаза раскрыли, конечно же развелся. Женщина, сама работавшая на таможне и заводившая романы с половиной городских ментов и таможенников, может иметь источники информации. Женщина, пытавшаяся влезать в серьезные дела, может затаить злобу на свекра, заставившего ее отказаться от амбиций. Ираида Генриховна, души не чаявшая в первой невестке, могла дать ей алиби и сынка подговорить.

– Все сказала?

– Нет. Я понимаю, Паршин, что мои предположения выглядят горячечным бредом, но не хочу упускать ни малейшей…

– Евдокия! – снова перебил Олег. – Татьяна могла приказать Терезе украсть дневники лишь в одном случае – если она загодя готовила убийство свекра и Терезу как подозреваемую! Нам легче попросту выдвинуть в фигуранты Казимировича!

– Согласна. Но Казимирович, Олег, – не мент. Он бонвиван и театральный критик. А хороший человек уверен, что Доброжелатель полицейский или таможенник в чинах.

– Ты ненормальная, – простонал начальник.

– Нет, Олежка, я ищу потерянную мысль. Устраиваю гипервентиляцию мозгов.

Отставной полицейский махнул рукой на девочку, устраивавшую сквозняк в извилинах, встал с кресла и, подойдя к внушительной тумбочке, принялся подтаскивать ее к двери.

– Ты чё делаешь-то, Паршин? – опешила подруга.

– У тебя, Дусенция, от усталости ум за разум заходит, пора спать укладываться, – подволакивая тумбу и пыхтя, сказал начальник.

– Ты собираешься со мной улечься?!

– А ты думала, я тебя одну здесь оставлю? – поворачиваясь к Евдокии, проворчал Олег. – Даже не мечтай. – Евдокия ошарашенно смотрела на начальника, начальник задумчиво вытянул губы и поглядел на толстый шерстяной ковер под ногами. – Могу, конечно, как верный пес, на коврик у двери лечь…

– Да ты можешь ложиться где угодно! Что Муромцевы скажут?

– А я уже им намекнул, что у нас, Дусенция, производственный роман, – хмыкнул Паршин, сел на кровать и начал стягивать носки.

«Верный пес» захрапел едва донес голову до подушки.

Приодетая в целомудренную пижаму Землероева усмехнулась: «Хорош, охранничек…» Вытянулась в струнку параллельно шефу, прислушалась к ощущениям: как-никак сбылась мечта идиотки – она в одной постели с любимым мужчиной!

Но ощущения не появлялись. Их вдрызг прибило сном.

* * *

Утром, едва проснувшись, Евдокия поглядела на дисплей мобильника, купленного ей Мироновым. От Сергеевича в половине второго ночи поступило сообщение: «Срочно позвони».

Дуся осторожно вышла в гостевую ванную (Паршин, проведший прошлую ночь в дороге, даже ухом не повел). Забилась в уголок и вызвала единственного абонента, внесенного в память телефона:

– Алло, Александр Сергеевич, доброе утро, – зашептала сыщица, – это Евдокия. У нас что-то случилось?

– По ходу – да, – голос авторитета звучал совсем не заспанно и весьма, весьма расстроено. – Мне воропаевские стрелку забили.

– Какую ст… – начала Евдокия, тут же опомнилась и повернула вопрос иначе: – Зачем они вас вызывают?

– Они нас с тобой, Дуся, вызывают, – мрачно поправил Миронов. – Ты должна приехать вместе со мной – обязательно. – Последнее слово авторитет выговорил с нажимом.

Дуся почувствовала, как диафрагма подняла желудок до горла. Придушила в голосе испуг.

– Когда? И где? – спросила деловито.

– Ровно в половине одиннадцатого. Офис Семинариста. Машину за тобой прислать?

– Да. Я подойду к выезду из поселка через двадцать минут.

Евдокия выбралась из крошечной ванной комнаты. Паршин лежал навзничь и смотрел на девушку пытливо.

– Доброе утро, Дуся. Чего так рано встала? Почему лицо такое озабоченное?

– Прыщ на носу вскочил, – не моргнув соврала Землероева. – Доброе утро, Олег. Уже совсем не рано, десятый час.

Брать на воровскую стрелку мента – уму непостижимо. Если Паршин узнает, куда и с кем Евдокия едет, не отпустит ни за что.

«Придется врать и дальше», – решила Дуся. Сочинила на бледном личике индифферентное выражение и пустилась во все тяжкие:

– Тебе кофе сделать? – спросила заботливо, доставая из шкафа одежду, соответствующую обстоятельствам посиделок с местным криминалитетом.

– Угу.

На то, что Дуся сняла с вешалки городской костюм, Олег не обратил внимания. (Мужчина – что с него возьмешь.)

– Тогда я сейчас умоюсь, а ты пока тумбу от двери отодвинь…

Евдокия быстренько умылась и стремительно подкрасилась, мазнув по губам помадой. Паршин дожидался своей очереди – зубы чистить.

Дуся вышла из ванной комнаты. И чувствуя себя мелкой интриганкой, предательницей, короче говоря – иудой, проворковала:

– Жди здесь. Я кофе сделаю, попьем вдвоем и поболтаем.

Ангельски послушный шеф кивнул и улыбнулся.

«Убьет, – сбегая по ступенькам лестницы на первый этаж, подумала Землероева, прижимая к груди сумочку, которую стянула с тумбы, когда доверчивый начальник отправился утренний марафет наводить. – Но вначале уволит». Евдокия представила, как Паршин минут двадцать будет дожидаться кофе, маленько сам вскипит – куда Дусенция запропастилась?! Вдруг прихлопнули девчушку, пока он на втором этаже бестолково куковал!..

Картина напрягающая, но выбора у Дуси не было. Не оставь она начальство куковать, с Паршина станется – запрыгнет в автомобиль, что дожидается его у ворот, и догонит Евдокию у шлагбаума.

Дуся выбежала на крыльцо. В теньке веранды на шезлонгах сидели мать и сын – Ираида с Казимировичем.

– Доброе утро, – воспитанно поздоровалась Землероева и, как только услышала ответное приветствие, выпалила: – Мне надо уехать. Срочно! Олег еще спит. Проснется, скажите, что у меня дела в городе.

– А-а-а… – разинул рот критик.

– Мне некогда! Потом поговорим! – на бегу выкрикнула сыщица и припустила к воротам.

* * *

Когда на дороге к КПП поселка показался один из автомобилей, на которых мироновские бойцы в Н-ск нагрянули, Евдокия набрала на своем вернувшемся к ней с чемоданом мобильнике номер Паршина.

– Олег, прости, я уезжаю. Мирону стрелку забили. Мне необходимо там присутствовать.

В трубке успел раздаться гневный вопль, прежде чем покаявшаяся сыщица нажала на отбой.

От Александра Сергеевича едва ощутимо тянуло перегаром: наводя мосты с портовиками, Миронов вечером немного оттянулся, но выглядел достойно и почти свежо. Хотя и хмуро.

Дусе не понравилось, как напряжены шеи сидящих впереди Димона и водителя Толяна; лишь только пересев в салон мироновского «лексуса», девушка ощутила тревожные флюиды, распространяемые мужиками.

– Александр Сергеевич, у нас что-то не в порядке? – негромко спросила Дуся, повернувшись к Саше полубоком. Миронов поморщился, потеребил пальцами выбритый подбородок. – Александр Сергеевич, когда вы не отвечаете, вы меня пугаете.

– Семинаристу удалось перенести стрелку на свою территорию. Если воропаевские согласились встретиться у пролетарских, значит, не все так уж плохо, – тяжеловесно произнес авторитет.

– А в чем вообще дело-то?! О Николае Васильевиче что-нибудь известно?!

– Дусь, ты всегда такая нетерпеливая, а? У нас не принято болтать по телефонам – приедем, там и узнаем!

Миронов позволял себе покрикивать, а значит – нервничал.

Диафрагма Дуси вновь затеяла игру с желудком, по позвоночнику заскользили ледяные пальцы страха. Евдокия мысленно подготавливалась к жуткой новости: воропаевские грохнули Васильевича. Сначала пытали, а потом убили.

Девушка оглянулась: за «лексусом» патрона ехали автомобили сопровождения. Повернулась прямо: Дмитрий машинально поправлял подмышкой кобуру.

«Эх, надо было с Паршиным проститься по-человечески! И маме позвонить «с курорта»…»

Помимо Митрохина и Конника в кабинете Семинариста находился новый персонаж. Низкорослый, почти квадратный накачанный мужик лет сорока, со зверским взглядом. Когда ему представили вошедших, он, сидя в кресле, дернул подбородком и, наклоняя голову, отвернулся, тиская между колен кулачищи с расплющенными, фиолетовыми костяшками.

Дусе его взгляд показался абсолютно людоедским. Встречая прежде подобных колоритных персонажей, Евдокия быстро переходила на другую сторону улицы. Нынче сподобилась быть ему представленной.

– Это Моня, – отрекомендовал качка-людоеда Семинарист. – Правая рука Иваныча.

Мирон и Моня взаимно прищурились, попялились, как два боксера перед схваткой. Руки друг другу не предложили. Все сели.

Помолчали.

Занимая вынужденную паузу, Евдокия исподволь поглядывала на Митрохина и пыталась угадать: вчера Семинарист на славу погулял с Мироном и оттого сегодня бледный? Или ситуация сложилась и для него покойницкая?

– Семён? – выжидательно посмотрев на Моню, произнес Загребин-Конник. – Может быть, начнешь?

Воропаевский заместитель еще пару раз стиснул пудовые кулачищи и приступил…

В офис Семинариста Евдокия приехала, без всяких натяжек, перепуганная до смерти. Готовилась к кошмару. Хотела попросить Толяна остановиться у магазина, носовых платков купить. Сразу две дюжины.

Слушая Семена-Моню едва удерживалась, чтоб не пуститься в пляс: Семен повествовал о замечательных вещах! Как песнь слагал во славу советских войск специального назначения!

Если верить словам Семена-Мони (а не верить им нет смысла) и немного окультурить текст, то получилось так.

После того как Евдокия удрала от дороги, где им подготовили засаду, Васильевич засаду ОБЕЗВРЕДИЛ. Скрутил трех мужиков и одну драчливую тетку. Погрузил их в «газель» и отвез в тихое местечко, где, не вынимая из «газели», допросил с пристрастием.

Мужики, как на подбор, оказались бесстрашными и устойчивыми к боли. Тогда Васильевич предложил тетке нос отрезать, тетенька подумала, подумала: как ей дальше жить без носа? Дед решительный попался, откромсает ноздри и не хрюкнет, – и сдала Воропая со всеми потрохами. Сообщила, где их с украденным товарищем шпионом ждет гражданин смотрящий.

Шаповалов на грузовичке, полном горе-похитителей, отправился туда.

Известную «газель» спокойно пропустили в ворота некоего домовладения. Там Васильевич преспокойно уговорил лечь отдохнуть еще парочку неповоротливых горилл. Прошел непосредственно в покои.

Что произошло в покоях – неизвестно. Но из дома Николай Васильевич вышел уже в сопровождении Иван Иваныча. Иванович немногословно, но выразительно «пожурил» охранников и под угрозой пистолета уселся за руль собственного автомобиля. Понукаемый тем же пистолетом, уехал-с в неизвестном направлении.

Ур-р-ра!!!

Слушая людоедского качка, Евдокия едва удерживала ноги от чечетки, ее переполняла радость, гордость, ликующие крики – знай наших! – рвались из горла. Но полноценно ликовать мешала мысль: «Какая же я дура, бестолочь, тетеря косорукая!!» Если б в нужный момент Евдокия нажала на нужную кнопочку и заблокировала дверцы «Нивы», как приказывал Васильевич, то сейчас сидела бы не в обществе авторитетных урок, а находилась рядом с другом Шаповаловым! (Ну и смотрящим Воропаевым, конечно.) Она бы не ломала голову, не съезжала с разума от тревоги, не возвращалась к Муромцам… Сашу бы не вызывала и втык от Паршина не получала!

Кошмар. Минут через пять Землероевой уже казалось, что во всем виновата лишь она одна.

Но тут разговор коснулся ее героического выступления.

Два мужика, что отправились за сыщицей в погоню, на дорогу возвратились к шапочному разбору: «газель», шпион, братва и одна тетка – исчезли в непонятном направлении. Мужики маленько почесали в репах, сели на водительские места «жигулей» и ЗИЛа, подпиравшего хвост «Нивы», и уехали с места событий.

Так на обочине дороги, засыпанной битым стеклом, и оказалась одинокая машина с московскими номерами и розовым чемоданом в багажнике. Эту машину позже нашли. И подняли весь город на уши.

Прослушав полную реконструкцию дорожных событий, Дуся тут же прекратила каяться. Вспомнила. Только у одного из нападавших был пистолет в руках, и этот самый нападавший, вместо того чтоб взять Васильевича на мушку – или, не дай бог, выстрелить! – пустился в погоню за девочкой в котятах! Оставил братанов при газовом баллончике, бейсбольной бите и одной боеспособной тетке.

Умора.

Эти же самые мужики, кстати, и к домовладению, откуда Шаповалов умыкнул смотрящего, опоздали минут на двадцать. Так что, получалось, драпала по лесу Евдокия не впустую. Она Васильевичу шибко помогла, когда часть нападавших увела за собой! Причем с запасом расстояния, надолго.

И вот уже почти двое суток от Воропая и его похитителя ни слуха ни духа. Братство уркаганов находится в сильнейшем беспокойстве. (Тут надо коротко заметить, что беспокойство Моня выразил так неаккуратно, что у Дуси уши трубочкой свернулись.) И если пришлый столичный авторитет в темпе не отловит своего ушлого родственничка, то отвечать придется уже им обоим.

После слов угрозы в кабинете ненадолго воцарилось молчание. Радовалась Евдокия рано. Мирон сидел – мрачнее тучи.

– Та-а-ак, – наконец многозначительно протянул Сергеевич. – Как понимаю, ты мне предъявляешь, Моня?