Еще одна сексуальная агрессорша – удачная и жизнерадостная смесь мусульмане-кавказской неги с российским бессознательным вызовом и готовностью на всякое непредсказуемое и рискованное действие, подвернись только подходящий объект в портках. Софья Мамедовна украдкой, но так, чтобы собеседник заметил, черными восточными очами оценивающе глянула на Сырцова и улыбнулась по-российски простодушно и по возможности приветливо.

– Вы точны, Георгий Петрович.

– Работа такая, Софья Мамедовна, – бойко отрапортовал Сырцов.

– Да, работа, – вспомнив о своей работе, слегка затуманилась Софья Мамедовна. – Через полчаса у начальника совещание. Нам полчаса хватит?

И опять мазанула томным взором. Многообещающе. Это смотря на что, бойкая дамочка. Говорить такое Сырцов, конечно, не стал, он лишь поспешно заметил:

– Да хватит, хватит, Софья Мамедовна! – и тут же, естественно, задал первый вопрос: – И давно вы здесь работаете?

– Осенью десять лет, как я здесь. Вы не представляете, как надоело.

– Не шутите так, – испуганно предостерег Сырцов. – Вы что, с восьми лег в РЭУ трудитесь? У нас использование детского труда запрещено законом.

Знал, как обращаться с такими дамочками. Сейчас кокетливо сообщит истинный свой возраст, округлив его и сбросив для порядка пару годков.

– Мне тридцать лет… – начала было признаваться Софья Мамедовна, но импульсивный и темпераментный сыщик не выдержал:

– Не может этого быть!

– Может, может быть, Георгий Петрович, – еще грустней сказала Софья Мамедовна, и минор заставил ее перейти к делам: – Но вы, как мне кажется, навестили нас не для того, чтобы услышать историю стареющей женщины? У вас дело, Георгий Петрович, я слушаю вас.

Рано, рано еще приступать к делу. Сначала оскорбиться следовало:

– Не смейте так о себе говорить! Мужчина лучше знает, какая вы… – И он потрясенным лицом изобразил, какая она.

– Вы – льстец, Георгий Петрович! – удовлетворенно сказала, в сомнении (правильно ли произнесла?) слегка засбоив на слове «льстец».

– Я не льстец, я рядовой чиновник, по мере своих возможностей аккуратно исполняющий свои обязанности, – возвратился к делам Сырцов. Теперь можно было безбоязненно возвращаться на служебную стезю: почва вспахана по всем правилам.

– Я внимательно слушаю вас, Георгий Петрович, – глубоким официальным голосом заверила Софья Мамедовна. Не улыбнулась даже.

– Нас, – Сырцов отделил и выделил слово «нас», – интересует семейство Есиповых.

– Никакого семейства нет. У нас прописаны мать и дочь, но уже год, как дочь здесь не живет.

– А глава семейства? Отец, муж?

– Отсутствует. Был лег пять тому назад изгнан за пьянство. Сошелся с дворничихой с Севастопольского проспекта. Вот у него – семейство, – улыбнулась Софья Мамедовна. – Но, я думаю, вас в первую очередь интересует Элеонора?

– Именно, Софья Мамедовна! – восхитился ее догадливостью Сырцов.

– Очень милая, обходительная девушка. Несмотря на то, что последние годы они с матерью живут в достатке, не загордилась, не стала заносчивой, все такая же вежливая и приветливая. Но последний год я ее почти не видела и не общалась. Может, за это время и переменилась.

– А откуда достаток? Мать хорошо зарабатывает?

– Им постоянно и щедро помогает брат Клавдии Юрьевны. Он – коммерсант.

– Ну, а что вы можете сказать о Есиповой-старшей?

– То, что она – не Есипова. Она – Рузанова…

Обухом по темечку. Софья Мамедовна говорила еще что-то, но он не слушал и не слышал. Ему был необходим телефон. Уловив паузу, Сырцов сделал улыбку и душевно произнес:

– Вы мне очень помогли, Софья Мамедовна. Теперь мне все ясно. И вновь зовут дела. – Он встал. – Большое вам спасибо. До свидания, Софья Мамедовна. Очень, очень надеюсь, что до скорого.

Сырцов нежно поцеловал благосклонно протянутую ручку и быстренько вымелся из помещения.

Телефон-автомат, слава Богу, был исправен. Сырцов, найдя в книжке на всякий случай записанный номер телефона дачи Дмитрия Федоровича, тщательно набрал его. Откликнулась незабвенная Ольга Лукьяновна.

– Ольга Лукьяновна, здрасьте! Это вас Георгий Сырцов беспокоит. Помните меня?

– Не помню, – сурово отозвалась домоправительница.

– Я недавно к вам заезжал по делам Ксении, высокий такой. Помните?

– Помню. Вам что, Дмитрия Федоровича позвать? Так не могу, – с удовольствием (любила отказывать) сообщила Ольга Лукьяновна, – спит.

– А может, мы с вами вдвоем разберемся?

– Это в чем? – опять насторожилась она.

– В отчестве Паши. Я тут его недавно встретил и все не знал, как и назвать его. Все-таки он лет на тридцать меня старше, Пашей не назовешь…

– Нет у него теперь никакого отчества! – азартно прокричала в трубке Ольга Лукьяновна. – Подзаборник Пашка, и все!

– Но ведь было какое-то… – промямлил Сырцов.

– А зачем тебе его отчество?

– Я обещал его в один коммерческий магазин грузчиком пристроить. Хозяин магазина согласился, но просит сообщить сегодня полное имя, отчество и фамилию. А я одно только и знаю – Паша, – нес хреновину Сырцов и был мгновенно уличен бдительной Ольгой Лукьяновной.

– По-моему, парень, ты врешь.

– Что ж это за секрет такой, Пашино отчество?! – в отчаянии завопил Сырцов.

– И не секрет вовсе, – совершенно спокойно возразила удовлетворенная Ольга Лукьяновна. – Зовут этого паршивца Павел Юрьевич Рузанов.

– Спасибо, Ольга Лукьяновна! – на этот раз восторженно прокричал Сырцов. – Вот уж спасибо, так спасибо!

– Что-то ты больно сильно радуешься, – эти ее слова были последними. Ольга Лукьяновна без всяких там прощаний повесила трубку.

И не надо было, а поехал. Не мог не поехать. Очень уж хотелось посмотреть на богатого брата-коммерсанта, который так заботится о сестре и племяннице. По дороге, вспомнив о договоренности, приобрел в киоске литрового «Распутина».

Все было как три дня тому назад: дырка в заборе, картонный поселок, вылезший из конуры на сырцовский разбойничий свист недовольный растревоженный Малыш. Вылез, отряхнулся, как собака, встал во весь свой гренадерский рост, потянулся по-человечески и без интереса узнал Сырцова:

– Опять ты.

– Опять я, – согласился Сырцов и вынул для обозрения из пластиковой сумки «Распутина». Проследил за положительной реакцией Малыша и спросил: – Паша где?

– У себя отсыпается.

– Там? – Сырцов кивнул на теремок из коробок «Филипп Моррис».

– Там, – хрипло подтвердил Малыш и тоже кивнул, на «Распутина». – Это ты ему?

– Уж кому получится, – непонятно ответил Сырцов и направился к теремку.

Павел Юрьевич Рузанов спал. Спал бесповоротно и самозабвенно, спал, как люди спят глубокой ночью, хотя и был полностью одетым. Лишь скороходовские сандалии отставлены в сторонку. Под изучающим сырцовским взглядом Паше во сне вдруг стало неудобно: он сморщил лицо, застонал, дважды перекинул себя с боку на бок и, хотя очень не хотелось, все же проснулся. Моргая, посмотрел на Сырцова и, как попка, повторил слова Малыша:

– Опять ты.

– Как договорились, – сказал Сырцов и поставил на асфальт рядом с полосатым матрасом «Распутина». Хотелось посмотреть, как будет радоваться водочке гебист – коммерсант – алкоголик. Обрадовался, конечно, алкоголик, реалистично обрадовался, достоверно. С шальным блеском в глазу, с кривой улыбочкой, с трясением рук. И с репликой подходящей:

– Ну, ты – молоток!

– Выпьем! – предложил Сырцов.

– А то! – восторженно отозвался Паша.

Устроились на привычной бетонной балке. Малыш и возникший ниоткуда Бидон маячили в отдалении, делая вид, что беседуют.

– Позовем? – спросил Паша.

– Как хочешь. Бутылка – твоя.

– За какие такие заслуги-услуги?

– Которые ты мне окажешь.

– Бидон, стаканы тащи! – громко приказал Паша, совсем не заботясь тем, что ему придется оказывать услуги бывшему менту.

Бидон скрылся в конуре, а Малыш подошел к балке и расстелил на ней листы бесплатного «Рекламного вестника». Обеспечивал прием по вышнему разряду. Но закусь была все та же: два яблока, извлеченные из кармана Малышом и им же разрезанные на восемь ломтиков каждое. Вернулся Бидон и поставил четыре граненых стакана в ряд. Не стесняясь, Сырцов взял один из них и рассмотрел на свет. К его удивлению, стакан был мытый. И Бидон его окончательно успокоил:

– Да не дергайся ты! Водка все дезинфицирует.

Водочка заставляла вздрагивать, укладываясь в желудке, потихонечку согревала, дарила беззаботность, развязывала языки.

– Хорошо! – решил в связи с этим воздействием водочки Малыш. Уже приняли по третьей, уже готовились к неспешной беседе, уже смотрели друг на друга с симпатией. Единственно возможный вариант социального примирения!

– Приятно, – дружески поправил его Бидон.

– Надолго ли? – задал философский вопрос Сырцов.

– Сейчас приятно. А это главное. Сейчас! Сию минуту! Сие Мгновение! Остановись, мгновение, ты – прелестно! – продекламировал Бидон и приступил к разливу остатка.

– Лингвист, – похвастался за него Паша. – В Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы преподавал.

– А ты – гебист, – совершенно правильно изволил отметить Сырцов. – В сером здании на Лубянке куковал.

– Это ты к чему? – осторожно полюбопытствовал Паша.

– Есть такая картинка. Парализованная старушка в кресле. И рядом – развалившаяся усадьба. Картинка называется «Все в прошлом», – выказал с намеком эрудицию Сырцов.

– Хочешь меня завести? – загорелся Паша. Не стоит, Жора.

– Тебе обязательно надо жить в конуре?

– Обязательно.

– Неужели и родственников никаких нет, у которых пожить первое время можно? А потом па работу устроиться и свой уголок найти?

– Ну, родственники у всех есть, – сообщил Паша. – Бидон, у тебя родственники есть?

– А как же! – обрадовался Бидон. – Сын. В частном банке служит. Говорят, большие деньги зашибает.

– Хочешь к нему? – спросил Паша.

– Ни в коем разе. Скучен, бездарен, говнист.

– А ты. Малыш? – вопросил вторично Паша.

– Что – я? Что – я? – элегически начал Малыш. – У меня жена – форменная ведьма. А разве с ведьмой можно жить?

– Сдохнете вы все здесь вскорости, – жестко предсказал Сырцов.

– Все сдохнем, – согласился Бидон. – И ты тоже.

– Но не вскорости.

– Какая разница? – Бидон поднял стакан. – За свободу! За свободу, которая у нас есть!

Как же за свободу не выпить? Выпили. Паша немногочисленными зубами укусил осьмушку яблока и сказал просветленно:

– Мы – свободные люди, Жора. Единственные в этой стране.

– В нашей, – автоматически поправил Сырцов.

– Что – в нашей?

– В нашей стране.

– Ага. В вашей. Но не нашей.

– «Все те же мы: нам целый мир – чужбина. Отечество нам Царское Село!» – возгласил Бидон и плавным движением правой руки указал на картонные домики.

– Свободные! – разозлился Сырцов. – Свободные – от чего? От обязанностей, да? Тогда у вас страшная свобода – свобода безответственности.

– Вы по-прежнему в плену избитых марксистских постулатов, – грустно проговорил Бидон. – «Свобода – это осознанная необходимость!» А если не осознанная? А если не необходимость? У Кропоткина…

– Подожди про Кропоткина, – перебил его Малыш и потребовал у Сырцова: – Давай деньги на вторую. Мы сбегаем.

Пришлось выдать. Малыш и Бидон удалились бодрыми и быстрыми шагами. Паша закурил «Приму».

– Все-таки что ты хотел сообщить Маше за двести долларов? – для того, чтобы Паша особо не задумывался, зачем он пришел, спросил Сырцов.

– Ничего я тебе не скажу, Жора. Ничего! – Паша блаженно прикрыл глаза. – А хорошо она во мне легла, родимая!

– Выходит, ты меня не боишься, Паша?

– Выходит. А надо?

– Подумай.

– Подумал. Не надо.

– Еще подумай.

– Не буду, Жора, я думать. Не желаю и, может быть, даже не хочу. Все кричат: думай, думай! Дерево думает? Трава думает? Цветы думают? Живут себе, цветут и пахнут.

– В одном ты очень похож на цветок. Сильно пахнешь.

– А ты меня не нюхай, – посоветовал Паша.

– Тогда пойду, – решил Сырцов. – Будь здоров.

И пошел было к дырке. Остановил его Пашин вопрос. Он ждал этого вопроса.

– Ты почему это подхватился?

Сырцов с радостью отозвался заранее приготовленным:

– Чтобы тебя не нюхать, цветок ты мой ненаглядный.

Садясь в «девятку», взглянул на часы. Было четверть первого. Опять к Деду ехать. А тут приходилось оставлять пустоту. Человечков бы ему, Сырцову, человечков, чтобы незаметно где надо топтались!