14 февраля 1602 года

г. Вишневец, замок князей Вишневецких

Разумеется, как и любой мальчишка, в детские годы Дима часто воображал себя самовластным государем: царем, падишахом или халифом, непобедимым воеводой несметных армий, строителем прекрасных дворцов, владельцем могучих слонов и стремительных кречетов, покорителем девичьих сердец, мечтал о троне. Но по мере взросления наивные детские мечтания сменились куда более приземленным беспокойством. Ведь на вопросы о своем происхождении Дмитрий получал односложные ответы о том, что он сирота: отец умер в самой его юности, мать же с горя постриглась в монастырь. Все это означало, что по своему роду-племени паренек оказывался самой обычной дворней, добровольным слугой в свите князя Тюфякина.

Правда, настойчивое воспитание, редкостные учителя, собственная постель, слуги и уважительное отношение Григория Васильевича наводили Диму на мысль, что не все так просто, и потому он тешил себя надеждой, что окажется внебрачным сыном князя, или… Или еще на что-то подобное.

Правда, внебрачный ребенок не просто так называется ублюдком. Прав на родовое имя, титул, место, наследство – нет у него никаких. И потому даже в самых смелых фантазиях и юношеских грезах Дмитрий не рисковал вообразить себя кем-то выше боярского сына. Если повезет – то достаточно богатого, чтобы иметь десятки холопов и деревень, чтобы выбиться при дворе в стольники, рынды, а коли сильно повезет, то стать воеводой крепости али города.

Но оказаться царским сыном, законным наследником величайшей державы ойкумены?!!

Это известие скорее оглушило, нежели обрадовало паренька, и много дней он ходил по двору как неприкаянный, не зная, что теперь делать и как себя отныне вести. И никак не в силах смириться с сей правдой, поверить в нее, он метался из стороны в сторону, хватался за всякие дела, тут же их бросал и много ночей совершенно не мог уснуть…

Только теперь Дмитрий Иванович стал понимать, с какой стати князь Григорий Тюфякин заставил его пять раз, с перерывом в полгода, прочитать «Книгу о подати» премудрого Абу Юсуфа и «Книгу назиданий» знаменитого ибн-Хальдуна, зачем воспитатель покупал ему «Рассуждения» аль-Кинди, «Преимущества денег» аль-Газали и «Мудрость правителя Харуна аль-Рашида», почему дядьки так настойчиво рассказывали ему про искусство водить полки, выстраивать оборону, организовывать осаду и определять слабые места вражеского строя – зачем ему так настойчиво забивали голову всякой великой мудростью, совершенно бесполезной для боярского сына или даже знатного князя.

Просто Григорий Васильевич с самого начала знал, что умения врезаться во вражеский строй с пикой наперевес или рубиться одному против пятерых врагов, имея в руках лишь саблю да епанчу, воспитаннику в его жизни окажется слишком мало.

Страх и тревога отпустили Дмитрия Ивановича только тогда, когда он понял, что путь к престолу будет очень долог и труден. Единственное, что он приобрел с визитом странствующего монаха – так это свое истинное имя. Сын государя Ивана Васильевича не получил царствия. Ему даровали всего лишь малый шанс этого царствия добиться. Сокровище, что дается через труд и терпение, всегда кажется более реальным и надежным, нежели то, что чудом сваливается с неба. Он станет царем, если не отступится и до конца исполнит свой долг перед родичами, пожертвовавшими собой ради царевича, и русской державой.

Не трон – а всего лишь шанс на него подняться!

Но ведь такое начало жизни куда лучше, нежели у любого иного новика, рожденного боярским сыном и обреченного боярским сыном умереть – какие бы подвиги он ни совершил и сколько бы сил на службу ни потратил!

Долгий путь сперва от Ярославля в далекую северную обитель, а затем, неспешными зимними трактами, обратно на юг, к берегам Днестра, дал царевичу время свыкнуться со своим новым именем, со своим новым званием, со своим положением. И потому сейчас, стоя в обитой светло-серым шелком горнице, на цветастом войлочном ковре, он ощущал себя спокойно и уверенно, не склоняя головы пред всемогущим князем Вишневецким и глядя ему прямо в лицо.

Сорокалетний властитель Приднестровья, с коротко стриженной черной бородой, одетый в отороченный бобровым мехом парчовый охабень с золотыми пуговицами, в соболью шапку с огромным яхонтом на лбу, опоясанный ремнем с янтарными накладками и с сапфиром на пряжке – дерзости гостя пока не замечал, прокручивая в пальцах пространную грамоту дальнего родича, повествующего о собственной жизни, вопрошающего о делах князей Вишневецких и заверяющего их в своей искренней дружбе.

– Иван Михайлович просит меня оказать покровительство подателям сего письма и поспособствовать им в их важном деле, – наконец поднял глаза на путников хозяин замка. – Но не называет их имен.

Гостей было четверо. Три монаха и некрасивый приземистый паренек, кряжистый и кривоватый, как сосновый пень – одетый, однако, в дорогую рубаху из зеленого бархата и замшевую ферязь с золотыми клепками. На плечах не склонившего головы юноши лежал добротный плащ из толстого сукна да с песцовым воротом, широкий пояс поблескивал серебряным тиснением, поясной набор покрывали накладки из резной кости. Столь изысканный костюм вызвал в князе любопытство и сдержал гнев. Ведь выпороть грубияна никогда не поздно.

– Дозволь слово молвить, всесильный Адам Александрович, – вышел вперед лопоухий монах лет тридцати с редкой бородкой и склонился в почтительном поклоне. – Мое имя Григорий, из рода боярских детей Отрепьевых выхожу. Рукоположен в диаконы Чудова монастыря царского, при патриархе Иове секретарем долгий срок состоял. Сие же пред тобой стоит царевич Дмитрий Иванович, сын государя Ивана Васильевича!

Князь Вишневецкий жизнерадостно расхохотался.

Первым его порывом было похвалить бродяжек за забавный розыгрыш, отсыпать чуток серебра, покормить на кухне да подослать с той же шуткой к кому-нибудь из знакомых. Однако же он быстро сообразил, что взять письмо с печатью князя Глинского бродяжкам просто негде. К тому же – гость говорил на откровенно русском наречии, легко отличимом от польского по постоянному «оканью», и явно вырос где-то в Московии. А значит – либо розыгрыш куда сложнее, чем показалось ему в первый миг, либо… Либо за визитом странных путников таится что-то еще.

Поэтому, отсмеявшись, но все еще сохраняя на губах улыбку, князь Вишневецкий чуть склонил голову и сказал:

– Прошу прощения за свою необразованность, отче. Может статься, я слишком далек от русского двора, однако же я не помню среди русской знати человека с таковым именем!

Монах с готовностью достал из-за пазухи полотняный сверток, раскрыл, извлек шкатулку, отомкнул крышку, извлек намотанный на палку с защитными ограничителями свиток и с низким поклоном протянул правителю Приднестровья.

Князь начал читать – и моментально посерьезнел. Несколько раз глянул на хорошо одетого гостя, высоко вскидывая брови. Закончив, перемотал в начало и внимательно рассмотрел печати и подписи.

Документ выглядел серьезно, правильно, и потому хозяин замка спросил:

– Откуда у тебя отрывок царского сыска, монах?

– Я есмь секретарь патриарха Иова, – напомнил Отрепьев. – Я случайно увидел сию грамоту и понял, что на троне сидит самозванец, а законный правитель томится в безвестности. Моя совесть не выдержала подобной несправедливости, я выкрал документ и с ним пришел к инокине Марфе, матери царевича. Она указала мне путь к царевичу и дала свое благословение.

– Допустим, – хмыкнул князь, мало поверивший в добровольный отказ монаха от высокого и доходного места из-за мук совести. – Чем же я могу вам помочь? Деньгами, кровом, поместьем для кормления?

– Благодарю за отзывчивость, Адам Александрович, – приложив ладонь к груди, слегка поклонился паренек, – но мы вовсе не желаем вводить тебя в расходы. Все, что нам надобно, так это твое дозволение жить в твоих землях и твое представление меня к королевскому двору под моим истинным именем. Столь знатному князю король Сигизмунд отказать не посмеет.

– Это верно…

Гости выдержали первую проверку хозяина. Адам Вишневецкий убедился, что его не пытаются обмануть ради сотни-другой злотых или иных каких подачек. Поэтому он вернул грамоту и спросил:

– Как же ты полагаешь поступать далее, Дмитрий Иванович?

– Мне надобно снять с сего свитка как можно более копий, княже, заверить у уважаемых людей и священников, разослать их всем князьям и знатным боярам, разместить в городах русских, дабы на Руси стало известно о моем существовании. Кроме того, я должен представиться королевским дворам в своем истинном звании. Сие так же подтвердит достоверность моего имени и подлинность доказательств. Когда царь Борис умрет, на Руси будут знать о моем существовании. После сего я вернусь в отчую державу, где буду избран Земским собором и утвержден Боярской думой.

Князь Вишневецкий хмыкнул. План паренька выглядел вполне трезво и разумно, без единого признака авантюризма. Имея неопровержимые доказательства своего происхождения и прав на престол… Пожалуй, в подобных обстоятельствах князь Адам поступил бы точно так же. Оповестить всех людей о своих правах, найти сторонников, подготовить торжественный въезд, дабы тайные убийцы тихо зарезать не смогли, выбрать удачный момент – и явиться к свободному престолу.

– Как же тебе удалось уцелеть, Дмитрий Иванович? – спросил хозяин замка, самим своим уважительным обращением признавая право гостя на знатное имя.

– Княже, мне было семь лет! Что я могу упомнить? – развел руками приземистый паренек. – Князь Григорий Ярославович опасался открывать мне мое происхождение, дабы я по детской глупости не сболтнул лишнего, и сие тянулось… До самых последних дней. До тех пор, пока я не получил материнского благословения, – гость показал перстень с изумрудным крестом, – и грамоту со своими приметами. Открыться в родных землях нам показалось самоубийством, и мы ушли от власти царя Бориса за Днестр. Так ты дозволишь мне остаться в твоем княжестве, Адам Александрович? У меня нет желания стать причиной твоей ссоры с русской державой. Коли ты против, я уйду дальше на запад!

– Ты меня как хозяина обижаешь, Дмитрий Иванович! – отошел к столу властитель замка. – Я не могу допустить, чтобы сын государя Ивана Васильевича, коего мы едва не избрали своим королем, ютился по постоялым дворам, словно разорившийся шинкарь! Я поселю вас в охотничьем домике, дабы там, в тишине и покое, вы смогли отдохнуть от долгого пути. Там же вам будет несложно заняться своим делом. Я найду уважаемых людей и православных служителей, каковые смогут заверить снятые со свитка копии своей печатью и своим именем, и даже согласен удостоверить оные списки сам.

– Благодарю тебя, княже, – снова поклонился паренек. – Я никогда не забуду твоей отзывчивости!

– Ты всегда можешь быть уверен в моей помощи, Дмитрий Иванович, – заверил хозяин замка и позвонил в колокольчик. – Все мы, истинные Рюриковичи, должны всегда помогать друг другу. Братья мы или нет?

На самом деле князь Вишневецкий еще не был уверен в том, как поступать далее. Воскресший царский сын? У него дома? Слишком невероятно! Как бы потом не оказаться в дураках, не стать жертвой насмешек… Гостю нужно устроить еще одну проверку. Но таковую, которую Адам Александрович придумает сам, по своему разумению, и в которой не может быть подвоха. А до тех пор…

Охотничий домик – это просто охотничий домик. Там допустимо жить и королю, и монаху. Никто и никогда не посмеет упрекнуть князей Вишневецких ни в том, что они приняли царевича без должного уважения, ни в том, что они воздали высокие почести безродному бродяжке.

В горницу вошел слуга – в добротном кафтане с беличьим воротом и оторочкой на рукавах, в лисьей шапке.

– Илия! – громко распорядился князь. – Посели моих гостей в нижнем охотничьем доме и проследи, чтобы они ни в чем не знали нужды!

– Слушаюсь, господин, – склонился холоп.

– Благодарю, Адам Александрович, – снова приложил ладонь к груди молодой гость.

– Я вижу, ты вырос вдали от дворцовых интриг, Дмитрий Иванович, – неожиданно прищурился на него князь Вишневецкий. – Ты честен и прямодушен. Дозволь дать тебе один совет?

– Приму с радостью, княже, – отозвался паренек.

– Никогда и никому не рассказывай, как ты уцелел, Дмитрий Иванович, кто помог тебе спастись и где ты скрывался от царских глаз. Во всяком случае до тех пор, пока ты не сможешь вознаградить своих покровителей. Не забывай, что ты здесь, а они там, под властью тирана. Если царь Борис узнает их имена, то обязательно захочет отомстить всем людям, проявившим к тебе доброту.

– Да, княже… – сглотнул царевич.

– Не беспокойся, – понял его опасения князь Вишневецкий. – Даю слово, что никогда и никому не раскрою имя твоего воспитателя.

Паренек молча склонился в поклоне.

– Ступай, отдохни, Дмитрий Иванович, – отпустил гостя хозяин замка. – Я искренне рад нашему знакомству и нашей встрече!

* * *

Нежданная встреча ждала в этот день еще одного знатнейшего князя, занятого службой на совсем другом краю славянской земли – в Господине Великом Новгороде. Василий Иванович Шуйский, уже больше года сидевший на берегах Волхова воеводой, пребывал в сей час в большом кресле, стоящем в темной и мрачной большой палате Приказной избы, на воеводском дворе Новгородского кремля.

– …а Неревский конец для сего дела ставит полтораста землекопов, по полтора алтына за неделю, – устало и однообразно зачитывал стряпчий грамоту, подставляя ее падающему из слюдяного окна свету, – а Людин конец ставит осьмнадцать лошадей с возками, да три бочки солонины, да три груздей черных, да короб рыбы разной, да пять пудов репы на прокорм, а Плотницкий конец ставит триста стволов окоренных в половину охвата, да четырнадцать топорников, а Словенский конец скоб железных четвертных три пуда, да гвоздей два пуда, да петли воротные, да два полных полотна…

Голос качался и убаюкивал, угрюмо пыхтели бояре, от прохудившейся печи тянуло гарью, дыхание множества людей делало воздух спертым.

– …и сего расхода выходит по полторы копейки на двор, да рубль двадцать с торга, да по копейке с верхних причалов… – продолжал бубнить писарь, крутя в руках гусиное перо. – А из плашек, снятых на нужды истопные, передать половину на двор пастырский, да половину на двор воеводский…

Сумеречной и черной палата была вовсе не потому, что кто-то желал здесь кого-то напугать. Просто с годами рубленые стены потемнели, бревенчатый потолок закоптился, тесовый пол затоптался – украшать же, вычищать присутственное место никому и в голову не приходило. Зачем? Красиво и светло должно быть в церкви, нарядно – дома. А в казенном деле надобно казенными делами заниматься, а не головой крутить.

– …а коли остаток в казне после дела возникнет, оный на нужды храма Софийского употребить! – громко выдохнул стряпчий и вроде как даже негромко зарычал от усталости.

– Так что, бояре, приговорили? – пристукнув посохом, вопросил князь Шуйский.

– Приговорили, приговорили… – забурчали бородачи в тяжелых шубах и стали по одному подходить к свитку, подписывать.

Последним свою подпись и печать поставил воевода и с облегчением перевел дух: смета на ремонт западной стены Земляного города наконец-то была утверждена!

Стряпчий торопливо свернул длинный свиток, явно разделяя радость воеводы, показал его князю:

– Прикажешь копию для работы снять да в архив отправить, Василий Иванович?

– Две копии, – уточнил князь Шуйский. – Одну для артели и одну в Москву, дабы о хлопотах здешних тоже ведали. Я же к грамоте о ремонте крепостных укреплений требование на огненное зелье и пушки приложу да испрошу разрешения на перестройку двора воеводского. Обветшал совсем, бесполезно ужо латать да конопатить. Из камня возводить надобно, дабы раз и навсегда от мороки сей избавиться! – Воевода Новгорода вздохнул и поднялся из кресла. – Ты мне о том напомни, как списки готовы будут.

– Воля твоя, княже, – поклонился стряпчий и вышел из присутственной палаты.

Воевода, тяжело ступая, подошел к окну, на треть заметенному снегом. Высокий посох из лакированной вишни, с золотой змейкой от основания до верха, да тремя яхонтами в навершии, соболья шуба, крытая драгоценным зеленым кашемиром, накинутая поверх красной ферязи с золотым шитьем и песцовой опушкой, высокая бобровая шапка. Достойное высокого поста одеяние давило на плечи сильнее ратной брони, и больше всего Василию Ивановичу хотелось сейчас оказаться в военном походе: свежий ветер, искрящийся наст, азарт смертельной схватки, взятая на меч богатая добыча… Душа просила простора и веселья – коли не войны, так хотя бы просто скачки, вина, сокола на руке и куропатки в небе! Однако служба держала его здесь, в черной, душной и прокопченной палате, вынуждая торговаться с выборщиками от новгородских концов за каждую копейку, надобную на городские нужды, да каждодневно разбирать однообразное сутяжничество.

От двери послышалось хриплое осторожное покашливание.

– Что там, Игнат? – не оборачиваясь, спросил воевода.

– Две вдовы, княже, да жалобщики низовские.

– И чего вдовы не поделили?

– Одна на немцев челом бьет, что ворота ей попортили да за обиду платить не желают, вторая на детей своих жалуется, ее материнский суд не признающих, да селяне на епископа говорят, что сено, ими заготовленное, в свои закрома вывез.

– Епископ сено ворует? – удивившись, повернулся князь.

– Трудники сказывают, плачено было за оное, вот и забрали.

– Наверняка смерды добро чужое перепутали, да признаться не хотят.

– Оно, знамо, так, княже. Но споры же меж святым двором и черным людом токмо ты разрешить властен. Никому иному служители церковные неподсудны.

– Да не мне, – угрюмо поправил воевода, медленно возвращаясь к своему креслу, – а царской власти, каковую я здесь представляю. И сужу я именем московского государя. Зови первыми жалобщиков низовских. Мыслю я, с ними быстрее всего разобраться выйдет. Без бабских слез.

Слуга раскрыл дверь – и внезапно в нее влетела, взмахнув, точно крыльями, меховым плащом, большегрудая и широкоплечая юная красотка с изумрудными глазками, жемчужными зубами и рубиновым ожерельем на плечах. Впорхнула, пролетела через зал и повисла на шее воеводы, радостно хохоча:

– Князь Василий!!!

Воевода только охнул от невероятного наваждения, столь яро гостья напомнила ему покойную Елену, и, не сдержавшись, крепко поцеловал ее в губы.

Гостья не отстранилась от поцелуя, но после отступила и закружила князя, схватив его за руки:

– Князь Василий, князь Василий! Я как услышала, что дядюшка тебе на смену направляется, воеводой в Новгород, так сразу вместе с ним сюда ехать напросилась! Князь Василий, ты чего молчишь?! Мы же целый год не виделись! Нечто ты не рад?!

Василий Иванович резко потянул ее за руки к себе, схватил за плечи и спросил полушепотом, почти в упор глядя в любимые глаза:

– А хочешь, Мария, никогда более со мной не разлучаться? Ни на день, ни на год, ни днем и ни ночью? Всегда всю жизнь оставшуюся быть со мною рядом?

– Это как? – насторожилась девушка.

– Замуж за меня, Мария моя, краса ненаглядная, пойдешь? – еще тише спросил новгородский воевода.

– Замуж?.. – Гостья замерла, стремительно наливаясь румянцем.

Трудно сказать, что в этот миг творилось в ее душе. Может статься, рвалась наружу истинная любовь к обаявшему девушку нежностью и страстью зрелому мужчине. Возможно, это было еще детское восхищение могучим витязем – статным, сильным, красивым и уверенным в себе. А может быть – юная девица уже успела обзавестись холодной расчетливостью и понимала, что перед нею стоит самый знатный человек этого мира, богатый и почти всесильный. Кто знает, какие мысли и чувства роились в эти мгновения в очаровательной головке юной княжны? Важно лишь то, что они вырвались наружу всего лишь одним заветным словом:

– Пойду!

И едва только оно слетело с губ Марии, девушка отпихнула мужчину, кинулась к дверям, спряталась за спину вошедшему отцу и коротко выдохнула ему в самое ухо, словно пожаловалась:

– Князь Василий меня замуж позвал! А я согласилась!

– Ты, верно, хотела сказать, что любезный Василий Иванович пообещал прислать сватов? – степенно поправил ее князь Буйносов. – И ты, Мария, всецело полагаешься на мою родительскую волю?

– Да, разумеется, Петр Иванович, – согласился князь Шуйский. – Дочка твоя выросла красавицей на диво. Гладка, бела, величава. Прямо сердце замирает и мысли кружатся. И от великого и искреннего своего чувства я пожелал узнать, куда мне присылать своих сватов? Ведь в Новгороде подворья вашего вроде как нет?

– Я ныне, княже, всего лишь брата своего провожаю, – спокойно поведал отец невесты. – После того, как он на воеводство сядет, я полагаю посетить свое смоленское поместье. Раз уж ты от службы здешней освобождаешься, Василий Иванович, то приглашаю тебя вместе с нами в сие путешествие. И коли ты не передумаешь, то наша родовая усадьба станет лучшим местом для приема сватов, а наша родовая церковь – лучшим местом для объявления о помолвке.

– Батюшка-а!!! – Девушка прыгнула сзади на шею родителю, чмокнула отца в щеку, от полноты чувств поджав ноги, и чуть не опрокинула князя Буйносова на спину. Хорошо, сил хватило в последний миг удержать!

2 мая 1602 года

Село Скоробово Смоленского уезда, церковь святых Петра и Павла

Звонница главного деревенского храма запела звонко и радостно еще задолго до полудня, объявляя всему честному миру, что сегодня случится праздник – и потому со всех краев богатого многолюдного поселения, числом жителей превосходящего иной город, к главной площади потянулись любопытствующие селяне. Вскоре возле крыльца спешился князь Шуйский, одетый ради такого случая легко и скромно: соболий плащ поверх сверкающей золотом ферязи, оплечье с самоцветами да широкая бобровая шапка с одиноким рубином во лбу. В этот день Василию Ивановичу хотелось выглядеть не знатным царедворцем, а добрым молодцем, и ради того он коротко постриг бороду, обрил голову до блеска, забыл про посох и спрятал глубоко в сундук тяжелую московскую шубу с высокой папахой.

Оставив скакуна двум хорошо одетым холопам с саблями на поясе и скинув шапку, знатный прихожанин вошел в плотно набитую людьми церковь и остановился недалеко перед алтарем, крестясь и шепча молитвы.

С совсем малым опозданием вслед за ним к храму подкатился украшенный лентами и белыми пучками ландыша возок, из которого вышел князь Буйносов, в шубе и горлатной шапке, а вслед за ним – княжна Мария. Удерживая дочь за руку, Петр Иванович прошел в храм и тоже остановился перед алтарем, старательно не глядя в сторону Шуйского.

– Благословения прошу ныне у Господа нашего Иисуса Христа в новом начинании, добром и православном! – объявил он и на громкий голос из-за аналоя вышел худой, как щепка, священник с длинной и тонкой, как веревка, седой бородкой.

– Господь всегда даст благословения православному делу, сын мой. Скажи, что за начинание вы затеяли во славу его имени?

– Желаем мы, отче, создать семью новую, скрепленную любовью и небесным таинством, отче, дабы крепился род князей Буйносовых и князей Шуйских новыми крепкими связями и новыми детьми, едиными для обеих наших семей!

– Но согласен ли жених, раб божий Василий, принять в невесты рабу божию Марию по своей воле и безо всякого принуждения?

– Я согласен, отче! – громко объявил князь Шуйский, делая шаг вперед.

– А нет ли у тебя другой названой невесты, раб божий Василий? – с подозрением спросил священник.

– У меня нет иной невесты, отче! – отчеканил князь.

– Нет ли у тебя иных тайн, раб божий Василий, каковые могут препятствовать вашему браку с рабой божьей Марией?

– У меня нет таковых тайн, отче!

– Клянешься ли ты в том пред очами Господа нашего Иисуса в его храме?

– Клянусь!

– Протяни руку, раб божий Василий! – потребовал священник. – Коли клятва твоя честна и беспорочна, сие кольцо обручальное окажется впору для твоего безымянного пальца!

Князь Шуйский послушно вытянул руку. Собравшиеся в церкви люди затаили дыхание, а попик, как назло, очень долго и кропотливо, со старательным пыхтением примерял к пальцу Василия Ивановича кольцо…

– Эка оно! Налезло все-таки! – расплылся в улыбке священник, и по храму прокатился облегченный смешок. – А ты, раба божия Мария, согласна ли принять в женихи раба божия Василия по своей воле и безо всякого принуждения?

– Я согласна, отче!

Девушка так же уверенно ответила на все остальные вопросы, и обручальное кольцо тоже пришлось ей в точности по пальцу.

– Коли вы оба, дети мои, единодушны в своем стремлении, то пред ликом Господа нашего Иисуса и в присутствии сих честных православных людей можете дать друг другу клятвы! – разрешил попик.

– Прими это кольцо, моя суженая, в знак моей любви и верности, дабы надеть его мне в час нашего венчания. – Князь Шуйский снял с безымянного пальца обручальное кольцо и протянул его Марии. Девушка сжала переданный завет в кулачок и сняла свое:

– Прими сие кольцо, суженый мой, в знак моей любви и верности, дабы надеть его на мой палец в миг нашего венчания, – негромко ответила она.

– Благословляю вашу клятву, дети мои, именем Господа, и да будет она нерушима и радостна для вас обоих! – объявил священник. – Отныне ангел небесный станет покровителем вашего союза и проследит за честным исполнением данного обета. Объявляю вас женихом и невестой, дети мои!

Храм взорвался приветственными криками, и почти сразу колокола на звоннице запели с новой силой и новой радостью.

Василий Иванович, выйдя на крыльцо, вскинул вверх руку, в которой крепко удерживал ладонь невесты, и громко объявил:

– Вино и закуска всем, кто готов выпить за нашу с Марией радость!

Два возка, груженных бочками с вином, огурцами и квашеной капустой, уже стояли на площади, и приставленные к ним слуги закричали:

– Подходи сюда! Угощайся! За здоровье молодых!

– Долгие лета! Совет да любовь! Любо князю и княжне! – Толпа отхлынула от церкви к телегам, и потому жених с невестой и отец с несколькими родичами благополучно отъехали в усадьбу. Тоже пировать, празднуя обручение.

До свадьбы, по общему мнению, оставалось не более полугода. Она планировалась уже в Москве – теперь не только для семейного круга князей Буйносовых, но и для всех знатных людей, и для всего честного мира…

* * *

В то время, как в Скоробово бояре садились к богатому столу, в замке Вишневец гости только-только начинали танцевать. Князь Адам Александрович объявил накануне весенний бал! И потому все достойные шляхтичи со своими женами и дочерьми спешили показаться на веселье у именитого властителя Приднестровья.

Просторный приемный зал вознесенной над рекой Горынью твердыни был освобожден от столов и скамей, стены и потолок заново выбелены, наборный паркет из дуба, граба и вишни, в очередной раз тщательно отполирован и до зеркального блеска натерт воском, слюдяные окна отмыты, подсвечники начищены. В люстры сего прекрасного зала слуги заправили три сотни свечей – да не сальных али хвощевых, а ароматных медовых, маканых, из настоящего воска; на столах по углам для утомившихся, измученных жаждой гостей стояли кубки с шипучим сидром и кислым испанским вином, на балконе заняли свои места специально приглашенные из самой Вены музыканты.

Второго мая, вскоре после полудня, зал стали наполнять мужчины в парчовых, бархатных и суконных с вышивкой кафтанах, колетах и ферязях, дамы в платьях из драгоценных тканей с пышными юбками. Зазвучала музыка, и князь Адам Вишневецкий вывел в центр зала свою благородную супругу.

В гордом одиночестве они станцевали менуэт, ригодон, после чего хозяин замка проводил жену к обитому бархатом креслу, сам сел на соседнее – и бальный зал поступил в распоряжение гостей.

Оркестр сыграл текучую куранту, заставляя панов расшевелиться и начать двигаться, затем медленную и величавую паванну, каковую сменила веселая гальярда с ее прыжками и кружением, чуть остудил общий пыл медлительной пассо-мецей – и оркестр снова вернулся к веселому быстрому брандлю, прыжково-притопному вурре, и опять к гальярде.

Запыхавшиеся гости потянулись к столам, утолять жажду. Вестимо – именно этого и ждали устроители торжества. Они дали гостям небольшой перерыв в виде величавого менуэта и плавной, как полуденный Днестр, аллеманды – и снова закружили гальярдой, курантой и брандлем…

Спустя пару часов танцующие уже достаточно захмелели, чтобы с хохотом бегать цепочкой в веселой фарандолле и высоко прыгать в вурре. И уже никто не обратил внимания на то, что хозяева покинули свои кресла и растворились в общей толпе. Княгиня – сбросив пелерину и надев полумаску, дабы стать равной всем в царящем веселье, а князь Адам, наоборот – завернувшись в плащ, дабы избежать приглашений на танец.

Пробираясь через хмельную толчею, властитель Приднестровья вскоре нашел гостя, ради которого, собственно, и затевался бал. Курчавый и низкорослый, весьма пузатенький шляхтич с лихо закрученными усами и крохотной, как вороний клюв, бородкой о чем-то беседовал с томной дамой в темно-синем платье, прячущей лицо под вуалью с крупными мушками. На вид ему было сильно за сорок, суконная ферязь с плотной серебряной вышивкой выдавала в нем человека из королевской свиты, однако общая беззаботность и хмельная распущенность уже заразили солидного пана, так что он расстегнул ферязь, потерял где-то головной убор и разговаривал на повышенных тонах, обещая собеседнице звезду с неба за поднятую вуаль. Вестимо, захмелел все же не столь сильно, чтобы предложить нечто более конкретное и весомое.

– Пан Збаражский! – окликнул гостя хозяин.

– О-о, княже! Мое почтение! – Гость махнул рукой у головы, ничего не нащупал и поклонился просто так, без снятия шляпы и особых реверансов. – Какой чудесный бал! Как давно я не бывал на подобных праздниках!

– Я рад, что смог угодить, пан Збаражский, – небрежно отмахнулся князь Вишневецкий. – Скажи, друг мой, тебе ничего здесь не показалось странным? Может статься, некие знакомые лица?

– В этом зале мне знакома добрая половина шляхты, княже! – расплылся в широкой улыбке гость. – И ты, Адам Александрович, в том числе!

– Пойдем со мной, – не сдался хозяин замка, ибо на балу и вправду было весьма многолюдно. – Я тебе кое-кого покажу…

Они совершили долгое путешествие вокруг зала, пока князь Адам не заметил нескладного паренька в зеленой бархатной рубахе и в колете, а также монаха рядом с ним – властитель Приднестровья особо настоял, чтобы его гость пришел на бал не один.

– Двое мужчин в простенке между окон, пан Збаражский, – указал хозяин бала. – Они не кажутся тебе знакомыми?

– Не могу сказать точно, княже, – неуверенно промычал его собеседник. – Ну, разве только лопоухенький кого-то напоминает.

– О прошлом годе ты был в Москве с посольством, друг мой… – осторожно намекнул князь.

– И то верно, Адам Александрович! – хлопнул себя ладонью по лбу знатный шляхтич. – Это лазутчик, москаль! Я его видел! Он постоянно за патриархом тамошним бегал, Иовой! Вот в сей же рясе и с сим же пояском чернильным! Где Иова ни появится, там и прохиндей сей следом. И все пишет да пишет! Носом поведет хищно – и опять за чернила!

– Есть! – сжал кулак князь Вишневецкий. – Не соврал бродяжка, не прихвастнул. Служил он при дворе, и документ выкрасть сумел!

Дальнейшее расследование не имело смысла. Человек, добившийся в жизни подобных невероятных высот – ставший в молодые годы личным секретарем патриарха – так просто, добровольно, подобного хлебного места не покинет. Только ради еще большего, вовсе невероятного возвышения! Коли боярский сын Отрепьев отважился на подобный риск – выходит, ни в документе, ни в личности царевича нисколько не сомневается. И поставил на выкраденный свиток всю свою судьбу!

Хозяин замка, оставив пана Збаражского возле очередной дамы, пробрался в угол, взял кубок с сидром, вернулся к русским гостям, вскинул руку над головой, чуть выждал, дабы его заметили, и щелкнул пальцами. И в зале тут же повисла тишина: хорошо вышколенные слуги знали свое дело.

– Слушайте меня все! – громко объявил он. – Пани и панове, пользуясь таковым удачным стечением, желаю представить вам всем своего именитого гостя! Сие есть русский царевич Дмитрий Иванович, младший сын московского государя Иоанна Васильевича, ныне законный наследник русского престола!

Неказистый паренек, гордо вскинув подбородок, сделал два шага вперед и слегка, без заискивания, поклонился собравшимся людям.

– Выпьем за здоровье моего гостя, царевича Дмитрия Ивановича! – вскинул кубок князь Вишневецкий.

– За здоровье царевича! – хором отозвались все остальные, даже те, кто находился далеко от столов и выпить не мог.

Адам Александрович осушил кубок, щелкнул пальцами – и музыка заиграла снова.

– Отчего же ты не танцуешь, Дмитрий Иванович? – вполне учтиво спросил гостя хозяин замка. – Неужели здесь нет ни одной приглянувшейся тебе панночки?

– К сожалению… – Кряжистый царевич прикусил губу.

– Да неужели?! – ошарашенно охнул властитель Приднестровья. – Тебя не учили танцам? Невероятно! Чем же занимался твой воспитатель? Искусство танца, умение играть в шары и карты, искусство обольщения – это первейшие знания, каковые необходимо постичь каждому знатному человеку! Но ничего. С завтрашнего дня я велю перевести тебя в замок и сам займусь твоим образованием. Найду лучших учителей танца и музыки, пришлю своих портных и… И да, у меня имеется чудесная книга монаха Туана Арбо «Орхезография». Она как раз посвящена мудрости просвещенных правителей! Там есть все о правилах этикета, о приглашениях на танец, искусстве делать комплименты. Ты обязательно должен ее изучить! А пока… Прошу прощения…

Князь Адам откланялся и поспешил к себе, дабы скинуть уже известный всем наряд, облачиться в другой и надеть маску. С делами было покончено – теперь можно и отдохнуть!

Паны и панночки пьянели и расслаблялись, вместо ригодонов и курант все чаще звучали вульгарные полонезы и вовсе похабные вольты – танец вконец распущенных людей, в котором мужчинам дозволялось хватать своих партнерш за талию, а дамам высоко подпрыгивать, так что юбки взлетали чуть ли не до бедер, открывая на всеобщее обозрение одетые в тугие чулки ножки. И потому хозяин замка спешил, дабы получить свою долю удовольствия от сумеречного наваждения из хмеля, веселья и вседозволенности, от шалостей великого Эроса, вовсю пускающего неприцельные стрелы в кружащую и гомонящую толпу…

16 июля 1602 года

Москва, Кремль, Великокняжеский дворец

Царь Борис Федорович выглядел нездорово. Бледное отечное лицо с мешками под глазами и свисающими щеками, бесцветные глаза, редкая седая борода, явно потерявшая большую часть волос. Да еще частый хриплый кашель – все это доказывало, что самозваный правитель всея Руси сильно нездоров. И даже наброшенная на плечи и запахнутая спереди мантия не могла скрыть изрядно раздавшегося тела. Годунов, похоже, отекал не только лицом.

– Оставьте меня наедине с Василием Ивановичем, – хрипло потребовал он, глядя в лицо князя Шуйского.

Бояре, кряхтя и постукивая посохами, покинули Думную палату. Дождавшись, когда за ними закроется дверь, Борис снял со столика рядом с троном белый бумажный свиток и протянул князю:

– Читай!

Василий Иванович развернул грамоту, пробежал ее глазами, пожал плечами:

– Да чушь полнейшая!

– Твоя работа? – грозно вопросил самозваный государь.

– В Польше объявился молодец, называющий себя чудом спасшимся царевичем Дмитрием Ивановичем? – Князь Шуйский презрительно поморщился. – Брехня! Царевич Дмитрий мертв! Убит еще десять лет назад, в Угличе.

– При дворах королевских Европы расходятся письма, в коих утверждается, что он цел и невредим и готов занять русский престол! И тому приводятся многие доказательства.

– Что тебе до мнения поганых схизматиков, Борис Федорович? – пожал плечами князь Шуйский. – Плюнуть и растереть.

– До дворов европейских мне дела нет! – повысил голос самозваный царь. – Но ведь кто-то по домам боярским и княжеским письма подметные рассылает с доказательствами прав Дмитрия Угличского на престол! И на письмах тех, князь Василий, твоя подпись!!!

Борис Федорович сгреб со столика сразу несколько свитков и швырнул в князя Шуйского:

– Что на сие скажешь, Василий Иванович?!

– Царевич Дмитрий мертв! – твердо ответил князь Шуйский.

– Уверен?! Почему же в грамотках твоих иное написано?!

– Я сам вел следствие! Оное дело государем Федором Ивановичем и Священным собором признано и утверждено!

– Твоя подпись стоит!!! – ткнул указательным пальцем в рассыпанные свитки Борис Годунов. – И печать Священного собора! Насквозь тебя вижу, Василий Иванович! Ты, по углам темным таясь, под меня, под сына моего копаешь, с царствия низвергнуть пытаешься!

– Хотел бы, давно скинул, Борис Федорович, – оскалился князь Шуйский. – Еще под Серпуховым повесил бы с холопами, и все дела! Мне для сего дела тайные сговоры ни к чему. Своей воли хватит!

Самозваный государь громко заскрипел зубами, глядя на знатного Рюриковича с неприкрытой ненавистью. Подумал, распрямился на троне, прижавшись к спинке:

– Ты один, Василий Иванович, в тайны следствия Угличского посвящен, твоя подпись на письмах подметных стоит. На тебя все признаки заговора супротив династии моей указывают. Коли ты, князь Шуйский, невиновен, то избавь меня от этого самозванца! – рявкнул Борис Годунов. – А до того часа жениться тебе, князь Шуйский Василий Иванович, воспрещаю!

Самозваный государь и первый по знатности человек православной Руси с минуту сверлили друг друга взглядом. Князь Шуйский остро жалел, что три года назад и вправду не повесил самозванца своею волей, не сговариваясь с прочими Рюриковичами. Борис Годунов радовался, что нашел для знатного соперника надежный поводок.

Василий Иванович вполне мог наплевать на приказы худородного правителя. Мог взбунтоваться и поднять против него толпу, мог тихо и мирно сказаться больным и жить своей жизнью, не обращая на царя внимания. Но вот князь Буйносов – Петр Иванович слуга преданный. Он воли Бориса Годунова не нарушит. Коли царь жениться запретил – своей дочери Шуйскому не отдаст.

Вспомнил о сем и князь Василий. И потому, скрипнув зубами, опустил глаза:

– Хорошо, Борис Федорович. Я с сей напастью разберусь.

* * *

Между тем в далеком Вишневце никто пока не догадывался, сколь великую головную боль они успели учинить русской столице. Князь Адам Александрович и царевич Дмитрий Иванович оценивали свои успехи более чем скромно. В этот самый день они вдвоем сидели в креслах на балконе замка, любовались текучими водами Горыни, склонившимися над рекой плакучими ивами и плещущейся в омуте прикормленной рыбой, попивали желтое токайское вино.

Убедившись в знатности русского гостя, властитель Приднестровья позволил ему многие вольности: сидеть в своем присутствии, есть за одним столом, смотреть в глаза и беседовать на равных, что сразу сблизило двух мужчин.

– Король Сигизмунд опять отказался допустить тебя на прием, – со вздохом признался князь Вишневецкий. – Наш правитель отчаянный трус! После разгрома, учиненного русскими королю Баторию и шведским войскам, он боится ссориться с царем Годуновым. Вместо того, чтобы железной рукой утвердить свою волю, король пытается сговориться с Москвой о вечном мире. Ныне переговоры идут успешно, и он опасается спугнуть удачу.

– Может статься, мне представиться при другом дворе? – сделал пару глотков вина неказистый паренек. – Если меня нигде не принимают, то мой титул и моя родовитость остаются под сомнением.

– Не спеши, Дмитрий, – покачал головой властитель Приднестровья. – Неуверенность и суетливость не пристали законному наследнику русского престола. Нам еще не ответил Римский престол. Между тем мнение папы может стать решающим для всего цивилизованного мира. К тому же твое происхождение делает тебя достойным трона Польского королевства и Литовского княжества. Нужно намекнуть Сигизмунду, что, если он не проявит достаточного дружелюбия, его несложно заменить. Пусть выбирает между согласием и враждой! Наш король труслив. Я уверен, что он предпочтет первое. Но главное, твои будущие подданные должны знать о твоем существовании и о том, что ты любишь их и полон тревоги за их судьбы, обеспокоен тяготами, что обрушивает на них злобный самозваный тиран. Одними рукописными листками тут не обойтись. Надобно купить типографию и печатать в ней твои воззвания и копии судного дела тысячами копий, отправлять их в Московию каждый месяц. Только тогда известие о твоем существовании дойдет до самого последнего русского пахаря!

* * *

Учиненный князем Василием Шуйским сыск показал, что «Угличское дело» около года назад истребовал для себя патриарх Иов. Подозревать оного смысла не имело – ведь именно Иов возвел на престол худородного Годунова и по сей день твердо его поддерживал. Посему интерес обратился на исполнителя поручения, некого Гришку Отрепьева – писаря, неведомо откуда возникшего и невесть куда скрывшегося. Архиереи Чудова монастыря дружно уверяли, что ничего о сем молодце не ведают, а выдвинули оного лишь ради его красивого почерка и умения сочинять благолепные хвалы святым. Попытки же проследить его рекомендации привели лишь к покойному священнику Загорского монастыря.

Упершись в тупик, Василий Иванович подошел к поискам с другой стороны и проследил судьбу писаря от происхождения и по службе. Документы показали, что Отрепьев пребывал по росписи при дворе Захарьиных. Заподозрить причастность оных к заговору тоже было невозможно, ибо все они с женами и детьми пребывали в ссылке, и в большинстве оказались уже заморены насмерть. Немногие еще выжившие томились в далекой глухомани, под строгим надзором приставов.

Вывод оставался один: захарьинский холоп и беглый диакон Гришка Отрепьев действовал по собственному умыслу! О чем князь Шуйский и поведал Борису Годунову, а тот указал Посольскому приказу без промедления уведомить о сем европейские королевские дворы.

Между тем в Европе подобным россказням московского правителя не особенно верили. После того, как специальный посланник римского папы, нунций Рангони ознакомился с документами, подтверждающими происхождение Дмитрия Ивановича, Святой престол признал царевича истинным наследником русских земель и сам наместник бога на земле начал с ним, как с равным, переговоры о распространении истинной веры на восток. Подобное признание пробудило многие европейские дворы вступить с гостем Адама Вишневецкого в переписку как с законным наследником русского престола и будущим царем. Последним сдался король Сигизмунд, и в новом, тысяча шестьсот четвертом году все-таки принял у себя во дворце сына Иоанна Васильевича. Правда, встреча случилась личной и полутайной, всего при нескольких свидетелях.

Месяц тянулся за месяцем, закончилось лето, началась зима. Христианский мир отпраздновал Рождество, а затем и языческую Масленицу, началась новая весна.

Жители православной Руси постепенно привыкли к тому, что где-то рядом, в близких землях, живет и здравствует сын государя Ивана Васильевича, законный наследник московского престола. Письма от него постоянно обнаруживались на торгах, на улицах, в церквях – где-то прибитые к стенам, воротам и заборам, где-то оброненные на пол, где-то подброшенные под дверь. Заверенные православными священниками южных земель, казачьими атаманами, литовскими воеводами и польской знатью, они постоянно напоминали о беззаконности правления царя Бориса и существовании истинного наследника, указывали на глупости и самодурство тирана, напоминали про устроенную им нищету и голод, обещая вернуть державу ко временам Федора Блаженного, старшего брата Дмитрия Ивановича.

«Государь» Борис Федорович от всего этого пребывал в состоянии бессильного бешенства. Дотянуться до знатного соперника он не мог, его опровержениям никто не верил. Крайним же в этой схватке оказался князь Василий Шуйский – запрет на женитьбу терзал его душу и душу его возлюбленной невесты. Терпеливо ждать ровно три года, пока невеста повзрослеет и окажется на выданье, даже обручиться! И вдруг в самый последний миг – оказаться перед захлопнутой дверью!

Мария уже не просто выросла из состояния невинной девочки – ей исполнилось девятнадцать. Впору второго ребенка в пеленках качать! А вместо этого у нее и у князя Шуйского оставались лишь спрятанные в амулеты заветные колечки да надежда на скорое разрешение всей этой напасти…

Царевич же сим противостоянием ничуть не мучился – он наслаждался жизнью, свободой, всеобщим уважением и восхищением. Балы и маскарады, загонная охота и игра в шары занимали большую часть его времени. Главная тяжесть «борьбы за престол» легла на типографию и плечи Григория Отрепьева, ведущего своим красивым почерком переписку с Ватиканом и королевскими дворами Европы. Но основным оружием Дмитрия Ивановича стало терпение. О нем знали, его поддерживали, в его правах не сомневались. Царевичу требовалось лишь дождаться смерти Бориски Годунова, и торжественно вернуться на Родину, к отчему престолу.

Так завершилось второе лето его жизни в гостях у властителя Приднестровья, минула вторая осень, случилось второе Рождество и вторая Масленица. В Приднестровье пришла новая весна.

24 мая 1604 года

Приднестровье, Вишневецкий замок

Весенний бал князя Адама с каждым часом разгорался все сильнее. Под влиянием вина, шуток и хорошего настроения общее веселье нарастало, после жеманных менуэтов с аллемандами и вполне приличных ригодонов с брандлями гости все охотнее кружились в гальярдах и прыгали в вуррах, а затем затеяли беззаботную всеобщую фарандолу – бегая по залу длинной цепочкой, взявшись за руки, проскакивая мимо столов, кружа испуганных слуг, выскакивая из бальной залы и ныряя в нее обратно через соседнюю дверь. В этом танце соседкой царевича оказалась крохотная, как куколка, и столь же изящная девица, ростом всего лишь по плечо не самому высокому Дмитрию Ивановичу. Красотка с пронзительным синим взглядом, с белым и изящным, словно вырезанным из слоновой кости, лицом, с такими же игрушечными и снежными руками.

Столь невероятная и совершенная красота, словно острый клинок, ударила в самое сердце юноши, перевернула его душу и оставила в ней только одно-единственное желание: подхватить красотку на руки, закружить, закружить и крепко-накрепко прижать к своей груди…

Оборвалась музыка, рассыпалась фарандолла, однако царевич удержал пальцы незнакомки в своих.

Она удивленно вскинула брови.

По счастью, музыканты, давая отдых запыхавшимся людям, заиграли паванду, и Дмитрий галантно предложил:

– Позвольте вас пригласить…

Девушка спорить не стала, позволила провести себя по кругу, сближаясь и расходясь в величавых фигурах танца, разворачиваясь и бросая боковые взгляды. Когда же музыка смолкла, она дала возможность проводить себя к окну, возле которого князь Вишневецкий, еще не спрятавшийся под маской, беседовал с дородным шляхтичем, длинноносым и высоколобым, ростом на две головы выше царевича.

– Ты очень вовремя, Дмитрий! – обрадовался появлению царевича хозяин замка. – Позволь представить тебе сандомирского воеводу пана Юрия Мнишека. Он мой старый друг, храбрый воин и ближний соратник покойного короля, сохраняющий ныне большое влияние при дворе. В две ближайшие недели он станет гостить в моем замке и сможет дать важные советы в нашем деле.

– А кто сия прекрасная фея? – Паренек проводил взглядом скользнувшую к стене и дальше, в сторону столов, девушку.

– Сие есть моя дочь Марианна, – самодовольно пригладил короткую черную бородку сандомирский воевода.

– Она восхитительна! – не сдержал своего восторга царевич. – Она светла, как ангел! Она красива, как озерная лилия! Она соблазнительна, как глоток вина в жаркий полдень! Она желанна, как тепло очага в крещенский мороз!

Пан Мнишек недоуменно крякнул. Подобные комплименты кавалер может расточать перед своей дамой сердца, но уж никак не перед ее родителем.

– После подобных слов, Дмитрий, ты, как честный человек, просто обязан на пани Марианне жениться! – попытался обратить все в шутку князь Вишневецкий.

Сын Иоанна Васильевича колебался не больше мгновения, после чего резко склонил голову:

– Я готов! Пан Мнишек, я прошу у вас руки вашей дочери!

– Юноша, я все понимаю… – покосившись на хозяина замка, мягко ответил сандомирский воевода. – Чудесный бал, крепкое вино, весна и праздник способны вскружить голову любому, а молодая кровь кипит в жилах. Поэтому, так и быть, я сделаю вид, что ничего не слышал, и мы забудем сей… странный… инцидент…

Родовитый гость всеми силами старался избежать скандала в доме своего знатного и богатого друга. Однако Дмитрий упрямо ударил кулаком себе в грудь:

– Мне двадцать лет, и еще никогда в жизни я не встречал столь прекрасного создания, как твоя дщерь, сандомирский воевода! И я уверен, что, ищи я еще хоть сто веков, второй такой красавицы мне не найти! Так к чему ждать и медлить? Твоя дочь прекраснее всех на нашей грешной земле, пан Юрий Мнишек, и я совершенно уверен в том, что никем не желаю обладать столь же сильно и страстно, как ею! И потому ныне я прошу у тебя, воевода, руки твоей дочери!

– Ты понимаешь, милый мальчик, что от подобных слов уже невозможно отказаться? – мрачно уточнил знатный шляхтич.

– И в мыслях не имею! – развернул плечи низкорослый царевич.

– Мы поняли, Дмитрий Иванович, ты говоришь серьезно, – втиснулся между ними князь Адам. – Пан Мнишек, друг мой, твоей дочери только что сделали предложение. Это вовсе не оскорбление, это радостная весть! Вы оба гости в моем замке и встретитесь еще много раз! И сможете обсудить все детали возможного союза! Но только не сейчас! У меня в доме бал! Бал – это место для любви и веселья, а не для серьезных разговоров. Праздник, друзья мои, праздник!

– Мое почтение, пан Мнишек. – В этот раз первым отступил царевич. – Надеюсь, вскоре мы станем добрыми друзьями и близкими родственниками.

– Мое почтение, Дмитрий Иванович, – выдавил из себя улыбку воевода. – Я подумаю над твоим предложением.

Нескладный паренек растворился в толпе, а сандомирский воевода задумчиво пригладил бороду:

– Мне так показалось, князь Адам, он и вправду намерен жениться на моей Марине?

– Мальчики двадцати лет иногда влюбляются, друг мой, – положил ладонь ему на плечо правитель Приднестровья. – Иные даже с первого взгляда. Не нужно гневаться. В конце концов, ты можешь ему просто отказать. Однако не забывай, пан Юрий, что к тебе сватается законный наследник русского престола и весьма возможный будущий царь.

– Я не гневаюсь, княже, – покачал головой сандомирский воевода. – Я думаю. Когда к твоей дочери сватается наследник русского престола, всегда есть над чем подумать. Мне кажется, Дмитрий был искренен в своем порыве и вполне серьезен…

Князь Вишневецкий, успокоившись, похлопал друга по плечу и тоже растворился в шумной, веселой толпе. Воевода же, потеряв интерес к веселью, отправился в свои покои, и оказался немало удивлен, обнаружив там сидящую у распахнутого окна дочь.

– Марина? Отчего ты здесь? Почему не танцуешь, не веселишься со всеми?

– Разве ты не видел прицепившегося там ко мне кривобокого карлика, отец? – откинула назад свою изящную голову юная дева. – Он прилип ко мне, как рыбья чешуя, едва только добрался до руки, и больше не отпускал! Насилу ускользнула… Мне знаком сей сальный взгляд. Он собирался приставать ко мне весь вечер, танец за танцем и увязаться за мною в ночи! Нет уж, нет уж! Лучше я пересижу полчасика здесь. Уродец, потеряв меня, отвлечется, забудет или найдет другую жертву, а я через десяток туров вернусь и продолжу веселье свежая и свободная!

– Не совсем, – покачал головой Юрий Мнишек. – Этот «кривобокий карлик» носит имя Дмитрия Ивановича, и он есть законный наследник русского престола.

– Да наплевать! – пожала плечами девушка. – Пусть хоть испанский кардинал!

– И он сделал тебе предложение.

– Надеюсь, ты прогнал его с сей безумной прихотью, отец?! – В этот раз встревоженная Марианна всем телом развернулась к воеводе.

– Он наследник русского престола! – повторил пан Мнишек. – Он сделает тебя царицей Московии.

– Но он уродлив, папа!

– Все правители некрасивы, – пожал плечами воевода. – Их ценят совсем за другие достоинства.

– Ты что, не понимаешь, отец? Ты хочешь, чтобы я спала в одной постели с уродом?!

– Ты можешь закрывать глаза.

– Но я не хочу закрывать глаза в постели! Я хочу видеть своего мужчину! Я хочу любоваться, наслаждаться им!

– Кто тебе мешает найти себе такого красавца и наслаждаться любовью? – невозмутимо скривился пан Мнишек. – А с мужем ты станешь закрывать глаза.

– Пся крев! – с криком вскочила Марианна. – Отец, ты продал меня уродливому карлику?!

– Еще нет, – холодно ответил воевода. – Но продам. Столь редкостной возможности упустить нельзя.

– Я не выйду замуж за урода! – взмахнула руками в стороны девушка. – Ни за что! Хоть на цепи меня в церковь притащи, все едино откажусь!

– Не будь дурой. Лучше стать царицей рядом с уродом, нежели пустодворной шляхтичкой рядом с красавцем. Любовные утехи коротки, а титул и богатство приходят навсегда.

– Где ты видишь богатство за сим карликом, отец?! – оскалилась, словно кошка, хрупкая девица. – Он приживалка, обычный приймак при дворе князя Адама!

– Дмитрий всем цивилизованным миром признан наследником Московии и скоро станет русским царем.

– Может, станет, может, нет. Может, скоро, а может, к старости. Царю Борису всего пятьдесят! Он запросто еще лет сорок прожить сможет, и что тогда? Кем я буду все это время? Подстилкой нищего уродца? Побирушкой у холопов? Я даже любовника приличного не смогу себе найти!

– Некоторый риск, конечно, есть, – задумчиво согласился воевода. – Но ведь и выигрыш при успехе огромен!

– Ты собираешься рисковать мною, отец! – застучала кулаками себя в грудь юная панна. – Моей судьбой, моей жизнью, моим телом! Да вот ни за что! Я не пойду замуж за урода! Ты слышишь, отец?! Не! Пой! Ду-у!!!

– Пойдешь, – невозмутимо ответил сандомирский воевода. – Ради возвышения нашего рода, ради чести и богатства – пойдешь как миленькая. Наступишь на свой крикливый гонор, закроешь в постели глазки и станешь делать все, как велено. Я лучше знаю, что тебе нужно для счастья. И, похоже, придется начинать с хорошей порки!

– Тебе надо, ты замуж и выходи!!! – щелкнула в ответ зубами юная красотка.

– Нет, ты все-таки непроходимая дура, – покачал головой пан Юрий. – Тебе царский титул предлагается. Трон величайшей и богатейшей державы! А ты, как девка дворовая, выкобениваешься…

Отец с дочерью спорили до поздней ночи, совершенно забыв про бал, но так и не смогли договориться. Единственное, чего добился воевода Мнишек за несколько часов от своей Марианны, так это уговорил не называть царевича уродом.

Впрочем, в замке в этот день до утра не ложился почти никто, а потому поднялись воевода с дочерью так же, как и большинство знатных гостей и хозяев – к обеду.

Малый стол, накрытый в горнице перед княжеской опочивальней, предназначался только для самых близких Адаму Александровичу людей. Да и тех явилось меньше половины. Не почтила гостей своим присутствием супруга хозяина, пропустил обед его свояк князь Константин, хотя его жена Анна и показалась – сонная, но румяная и крайне чем-то довольная; напротив царевича Дмитрия уселась черноглазая и черноволосая, с пухлыми губами Ядвига Тарло, панна лет сорока, также приехавшая из Сандомира. Но приборы слева и справа от нее остались невостребованы. На углу стола, ближе к окну, оказался князь Ходкевич, одетый лишь в шелковую рубаху и атласные шаровары, постоянно крутящий усы, но при том сонно хлопающий веками.

– Пан Маржерет, пан Немоевский, – кивнул еще двум гостям хозяин замка. – Похоже, для всех остальных мой бал все еще не закончился.

Властитель Приднестровья сел во главе стола, и слуги тотчас внесли блюда с жареными цыплятами и перепелами, моченые яблоки, курагу и мисочки с заливными судаками, серебряные кувшины с вином, покрытые тонкой вычурной чеканкой.

Именно вино и вызвало у всех наибольший интерес. Наплясавшихся вдосталь танцоров мучила нестерпимая жажда.

– Неужели это всего лишь токайское? – похвалил угощение воевода Ходкевич. – Столь вкусного токайского, как у тебя, князь Адам, мне не доводилось пить ни в одном из домов!

– Мне присылают вино, сделанное только из винограда, выросшего на одном-единственном склоне, – скромно признался хозяин дома. – Боюсь, ни для кого более его просто не остается. Легкая кислинка, чуть-чуть сладости и никакой горечи. Косточковая горчинка пусть остается неудачникам!

– Не уверена в такой категоричности, княже, – неожиданно подняла кубок пани Ядвига. – Легкая горчинка лишь подчеркивает общую чистоту напитка. Это как в жизни. Разве наслаждение праздником может быть полным и глубоким, если человек не знает горечи обид и неудач?

– А мне кажется, что все это лишь пустые рассуждения, пани Ядвига, – покачал головой князь Вишневецкий. – Ни один человек никогда не станет сокрушаться, коли ему повезло не познать голода и боли, обид и разочарований. Очень надеюсь, что в минувший вечер ни одна даже самая малая горчинка не омрачила праздника никому из моих гостей!

– Это уж кому как! – с неожиданной мрачностью отозвалась крохотная девушка, сидящая слева от своего отца.

– Марина, не смей! – схватил ее за руку воевода Мнишек. Однако его дочь даже бровью не повела, обратившись прямо к царевичу:

– Скажи, Дмитрий Иванович, хорошо ли будет мне, знатной и красивой панночке, оказаться женой приймака, человека без родной земли и своего места, без имени и звания, никчемного искателя неведомых, а то и несбыточных надежд?

– Я бы хотел сделать тебя своей царицей, прекрасная панночка, знатнейшей из знатных и величайшей из великих… – облизнув вдруг пересохшие губы, ответил младший сын государя Ивана Васильевича.

– Это ты хорошо так сказал, царевич Дмитрий, очень хорошо! – обрадовалась панночка. – И потому ныне при всех даю тебе такую свою клятву! Слушайте, пани и панове, и будьте тому свидетели! – крикнула она гостям, вскинув руки: – Коли ты, Дмитрий Иванович, пригласишь меня к себе в царицы, то я, Марианна Мнишек, дочь пана Юрия, клянусь приехать к тебе и стать твоею женой на веки вечные и до самой смерти! И ждать сего приглашения от тебя я готова сколь угодно долго! Пусть даже хоть целый год! Но до того часа прошу тебя, царевич Дмитрий, никак о себе не напоминать, ничего не присылать и ничем меня не беспокоить!

Марина Мнишек решительно опрокинула в рот кубок и поднялась из-за стола:

– Прекрасное токайское, князь Адам! А теперь прошу меня простить, мне пора. – Панночка поклонилась хозяину и вышла из горницы.

Царевич прикусил губу, затем тоже залпом выпил вино и поднялся:

– Прекрасное токайское, князь Адам! А теперь прошу меня простить, мне пора.

– Ты-то куда, Дмитрий Иванович?!

– Марианна права, княже, – покачал головой кряжистый паренек. – Засиделся я здесь. На моей отчине мерзкий узурпатор занимает мой законный трон, угнетает мой народ, позорит мою державу! Мне пора возвращаться домой. Я изгоню самозванца и верну себе отцовский венец!

– Постой, царевич! – теперь вскочил со своего места сандомирский воевода. – Дмитрий Иванович, всего два слова!

– Да, пан Мнишек? – остановился наследник русского трона.

– Ты хочешь сказать, Дмитрий Иванович, – подбежал к нему пан Юрий. – Ты хочешь сказать, что принимаешь условие моей дочери?

Паренек вскинул брови, пожал плечами и кивнул:

– Да!

– Но тогда это нужно как-то оформить… Письменно.

– Зачем?

– Ну… Чтобы наша договоренность была… записана.

– Зачем?

– Это будет доказательством, что мы обо всем договорились.

– Разве моего слова тебе недостаточно, пан Мнишек?

– Если мы договорились, Дмитрий Иванович, – терпеливо объяснил воевода, – то я тебе как бы получаюсь будущий тесть. И как будущий тесть, я готов помочь тебе со снаряжением, с воинами, с лошадьми. Я готов даже сам пойти вместе с тобой сражаться за твой трон! Но сначала нам нужно заключить письменный договор.

– А разве моего слова недостаточно? – снова не понял царевич.

– Князь Адам!!! – горестно взмолился пан Мнишек.

– Мой друг прав, Дмитрий. – Властитель Приднестровья тихо рассмеялся, однако выступил в защиту воеводы. – Ты не можешь вернуться на Русь как пришел, всего с двумя холопами и одним писарем. Тебя повяжет первый же дозор. Тебе нужна свита, которая оградит тебя хотя бы от мелких неприятностей. Две-три сотни сабель. Но война стоит денег, равно как и шляхтичи. Если ты дашь пану Юрию расписку в том, что намерен жениться на его дочери, то под эту гарантию он сможет получить заем и снарядить отряд в твою поддержку. Ведь ты готов жениться на панночке Марине?

– Хорошо, – согласно кивнул Дмитрий Иванович. – Составляйте обязательство, я подпишу.

* * *

Двадцать пятого мая тысяча шестьсот четвертого года царевич Дмитрий Иванович подписал Юрию Мнишеку расписку, согласно которой поклялся жениться на пани Марианне Мнишек сразу после своего воцарения на московском престоле. После чего наступила долгая, в два месяца, заминка, ибо сию бумагу еще следовало превратить в золото. И только клятвенное обещание сандомирского воеводы выбить у дочери отсрочку для исполнения клятвы еще в один год удержало влюбленного наследника от возвращения в отчие земли «как есть»: пешком с двумя телохранителями.

В августе деньги наконец-то появились. Всего за месяц пан Юрий Мнишек с помощью князя Адама смог собрать отряд из ста шестидесяти польских уланов и двухсот запорожских казаков, в сентябре эта маленькая армия двинулась в поход, в октябре пересекла границу и двенадцатого числа, спешившись перед мощной пограничной крепостью Монастыревский острог, царевич Дмитрий постучал кулаком в тесовые ворота:

– Открывайте двери своему законному государю, служивые люди! – громко крикнул он. – Взываю к вашей христианской вере и крестному целованию, коим клялись вы в верности отцу моему, государю царю и Великому князю всея Руси Ивану Васильевичу! Ныне пришел к вам я, его сын, истинный государь, и приказываю отложиться от изменника Бориса Годунова и служить мне, Дмитрию Ивановичу, как предписано сие законом земным и небесным!

6 ноября 1604 года

Москва, Кремль, Великокняжеский дворец

В малой Думной палате было тихо и тепло. Из сделанных у основания стен продыхов легким маревом струился жаркий воздух, отчего ноги выстроившихся на фресках апостолов дрожали, тела шевелились, а головы покачивались, как бы говоря: «Что же ты, Василий Иванович, наделал?»

Святители, сидящие напротив, меж оконных проемов, смотрели хмуро и сурово, ничего не говоря, но явственно о чем-то подозревая.

Однако князь Шуйский, одетый ныне в парадную московскую шубу и горлатную шапку, с любимым вишневым посохом в руке, никакой вины за собою не ощущал, а потому уверенно смотрел в глаза Бориса Годунова, сидящего на троне с отекшим, словно подтаявший холодец, и бледным, как куриный пух, лицом.

– Ты уже слышал последние вести, Василий Иванович? – просипел самозваный царь, завернувшийся в шитую золотом мантию с собольей опушкой. – Гришка твой Отрепьев, рекущий себя царевичем Дмитрием, границу пересек и открыто в земли Русские въехал.

– Ну, слава богу! – размашисто перекрестился князь Шуйский. – Наконец-то все закончилось! Порубежная стража его прибила али повязала? Когда привезут?

– Ныне он захватил Монастыревский острог, Чернигов, Курск, Рыльск, Севск, Кромы…

– Как захватил?! – опешил Василий Иванович.

– Да никак! – сорвался на крик Борис Годунов. – Пришел к Монастыревской крепости, постучал в ворота. Ему служивые люди отворили и на верность присягнули. А воевод Лодыгина и Волочанова связанными ему передали. Пришел к Чернигову и постучал в ворота. Ему отворили и присягнули, а князей Шаховского и Вельяминова вкупе с воеводой Татьевым повязали и ему на суд выдали. И так везде, куда он токмо ни приходит! Ни единого выстрела еще не сделал, а ужо весь юг державы моей под свою руку прибрал! Тамошний люд в его войско с восторгом безумным вливается. Пришел Отрепьев к порубежью с сотней оборванцев, ныне же больше тысячи служивых людей в его шайке исчисляется!

– У нас войска на юге есть? – оборвал его стенания князь Шуйский.

– В Новгороде-Северском воевода Петр Басманов преданные полки собрал и от польского засланца успешно отбивается. Города самозванцу не отдал.

– Пиши мне назначение! – дернул подбородком Василий Иванович. – Разгромлю я для тебя холопьего царя. А ты дашь мне разрешение на свадьбу с княжной Марией Буйносовой.

– Хорошо!

– Дашь разрешение на свадьбу, – с нажимом повторил самозваному государю князь Шуйский.

– Избавь меня от этого проклятого царевича и женись на ком захочешь и когда захочешь по своему разумению!

– Ты дал слово! – указал на правителя посохом Василий Иванович. – Не вздумай снова на попятную пойти! Иначе и я так же поступать стану.

– Получишь ты свою ненаглядную, получишь, – уверил его Годунов.

– Тогда я пошел собираться в дорогу, бо время дорого, – развернулся князь Шуйский и не без презрения бросил через плечо: – Назначение в воеводы пусть ко мне на подворье привезут. Мне сюда попусту бегать недосуг.

* * *

Однако к началу ратного дела Василий Иванович не успел. Едва токмо морозы крепко сковали землю, из ворот Новгорода-Северского выдвинулись стрелецкие и боярские полки и направились в сторону лагеря царевича Дмитрия, разбитого в двадцати верстах от крепостных стен.

Дозоры, вовремя заметив врага, известили о сем сына Ивана Васильевича, и тот поднял свою армию в седло, решительно направившись навстречу врагу.

К полудню двадцать первого декабря обе рати встретились на безымянной заснеженной поляне между заросшей камышами низиной и березовой рощей, вскинувшей к пасмурному небу черные тонкие ветви. Полки медленно развернулись в сверкающие броней и копейными наконечниками линии.

У Дмитрия Ивановича имелось всего полторы тысячи казаков и поляков против четырех тысяч царских воинов, однако он полагался не столько на острую саблю, сколько на свое слово и происхождение. Сын Ивана Васильевича был уверен, что все опять обойдется без крови, что он в очередной раз убедит врагов отложиться от Бориса Годунова и перейти на свою сторону…

Но не получилось!

Едва Дмитрий Иванович со свитой попытался приблизиться к годуновским полкам, с той стороны начали часто стрелять пищальщики, ранив двух лошадей и совершенно заглушая любые слова. Царевич и окружающие его поляки пана Мнишека отпрянули, и сандомирский воевода, одетый ради битвы в наведенную серебром кирасу и округлую железную шапку, торопливо заговорил:

– Этих уговорить не выйдет, зять мой! Воевода не дурак, специально рот тебе затыкает. Токмо кровь понапрасну прольем. Да чего доброго, еще и тебя поранят. Бить надобно по ним без промедления. Видишь, у русских правый край еще не построился? Врезать туда всей силой надобно, за спины им прорваться, окружить да порубать всех начисто! Токмо немедля, ибо закроют прореху-то!

– Давай! – после короткого колебания кивнул Дмитрий.

Юрий Мнишек дал шпоры коню, помчался к польским десяткам, на полпути выхватил саблю и закричал:

– К атаке, к атаке! Во славу Господа! Бей нехристей!

Где сандомирский воевода увидел нехристей, было непонятно. Вестимо, после многих схваток с татарами и османами привык звать своих людей на битву именно так. Сейчас же время к спорам не располагало.

– В атаку, в атаку! – Польские и казачьи сотни дрогнули, двинулись вперед сперва спокойным шагом, а затем быстро разогнались на рысь. Все разом опустили пики…

– Копье! – вытянул руку Дмитрий Иванович. Кто-то из шляхтичей вложил в ладонь правителя рогатину, и облаченный в драгоценный трехслойный пластинчатый бахтерец царевич начал разгон вместе со всей своей армией.

Под ударами тысяч кованых копыт дрожала, гудела мерзлая земля, хрипели несущиеся во весь опор скакуны, развевались на ветру плащи, сверкали начищенные кирасы, юшманы и бахтерцы, сияли островерхие шлемы и железные шапки, скользили над настом остро отточенные наконечники копий, жаждущие вкуса человеческой крови.

– За царя! За царя-а-а-а!

Дмитрий Иванович нацелился рогатиной на рослого бородача в кольчуге панцирного плетения, попытался ударить его в грудь, но когда до сшибки оставался всего один миг, воин вдруг резко опустился на колено, уперев ратовище своего копья в землю, и скачущий вплотную рядом с царевичем поляк напоролся на пику, словно воробушек на кухонный вертел: острие вошло его коню в грудь, а вышло из поясницы всадника. Бородач же закрылся щитом, и мертвая уже туша рухнула прямо на него.

Лава польско-казачьей конницы без малейшего труда раскидала, опрокинула, распугала тонкую линию пеших боярских детей и вырвалась на просторное поле за спинами главных русских полков, понеслась прямо на совсем уже близкую ставку царского воеводы…

Оглушительный удар по ушам выбил царевича из седла, швырнул в сторону, под близкие березы. Его почти сразу ударила в спину хрипящая лошадь, толкнула вперед, закувыркалась рядом. Паренек приподнялся – тут же получил новый хлесткий удар, откатился еще на несколько шагов и распластался на спине, вперив взгляд в низкие белые облака.

Немного так полежав и чуть придя в себя, Дмитрий закашлялся, приподнялся, закрутил головой.

Вся поляна справа и слева оказалась завалена конскими тушами и мертвыми телами. Но хуже того – завалена и еще живыми, но изрядно изувеченными существами. Брыкались и ржали раненые лошади, выли от боли казаки, ползали ляхи в поисках оторванных рук или выбитых глаз. Были среди всех и уцелевшие, каковые поднимались на ноги и, качаясь, ковыляли к березняку.

Царевич тоже привстал – и тут со стороны камышей снова грохотнуло. В воздухе басовито загудели пули, и у бредущего неподалеку казака взорвалась голова, а стоящий чуть далее поляк в горностаевом плаще вдруг испустил из груди кровавый фонтан и рухнул под брюхо мертвой лошади.

Жуткое зрелище близкой смерти взбодрило паренька – Дмитрий резко пригнулся и, стараясь держаться как можно ближе к земле, побежал к лесу.

Пищальные выстрелы звучали один за другим, в воздухе жужжали пули, тут и там падали отступающие под защиту деревьев люди. Царевичу повезло – небеса спасли его от прикосновения свинцовой смерти. Убежав в самую чащобу, он по широкому кругу обогнул место недавней схватки и только к сумеркам добрел до своего лагеря.

– Царевич жив, он жив!!! – заметили паренька караульные. – Дмитрий Иванович жив!

– Жив, жив! Царевич жив! Ура-а! – заметались крики от палатки к палатке.

Правда, как показалось наследнику престола, прозвучали они как-то жиденько. В то время, как во многих местах лагеря воины радовались его возвращению – в других люди суетились, бегали, сворачивали подстилки и палатки, грузили котлы и жерди, запрягали телеги.

– Дмитрий, ты жив! – подскочил к царевичу лопоухий Гришка Отрепьев, так до сих пор и не расставшийся с монашеской рясой, стал торопливо осматривать наследника: – Да у тебя в двух местах пластины бахтерца вырваны, царевич! Прямо с кусками плетения. Это что, топором? И кровь везде. Да ты, вижу, ранен?

– Пуля, наверно, зацепила, – рассеянно ответил Дмитрий. – А почему все грузятся?

– Ляхи драпают, – отмахнулся писарь. – Боятся, что к рассвету стрельцы уже здесь будут.

– Как драпают? Почему?! – Царевич отпихнул Отрепьева, кинулся к возкам: – Вы куда собираетесь, панове?! Зачем?

– Да отстань ты! – отмахнулся тощий лях в мятой кирасе. – Мы обещались у тебя в свите поскакать, а не с русской армией драться! Нашел дураков!

– Стойте, рыцари! Вы же воины! – метнулся царевич к другому возку, и тамошний шляхтич грубо его оттолкнул:

– Русские перебьют всех! Кому ты нужен, уродец, за тебя погибать? Тебе надо, сам и воюй!

– Пан Мнишек! Воевода! – увидел богатый возок Дмитрий Иванович. – Ты-то куда, Юрий? Ты же мой тесть! Я же не токмо за себя, я и за счастье твоей дочери сражаюсь!

– У меня важные дела в сейме, – повернувшись к нему спиной, отмахнулся пожилой воин. – Я поставлю вопрос о тебе на голосование. Потом пришлю подкрепление. Большое, целую армию. – И громко крикнул: – Все, увязано! Пошел!

Телеги с польским снаряжением одна за другой выкатывались на дорогу и скрывались в темноте. Не отставали от них и сами уланы с гусарами, во весь опор драпая от возможного врага.

– Я вижу, ты жив, Дмитрий Иванович! – вздрогнул от громкого возгласа над головой поникший паренек. – Приказывай!

Рядом с ним стоял рослый поляк в кафтане с лисьим подбоем и в лисьем же плаще. Смуглое, покрытое оспинами лицо украшали тонкие усики и крохотная бородка, на плечи ниспадали из-под шапки черные завитые локоны.

– Пан Дворжецкий? – удивился паренек. – Ты здесь?

– Я поклялся служить тебе до тех пор, покуда у тебя есть деньги, Дмитрий Иванович! – отчеканил гусарский сотник. – А я никогда не нарушаю своего слова!

– Боюсь, с деньгами у меня теперь не очень, – признался царевич.

– До часа выплаты очередного жалованья есть еще восемь дней, Дмитрий Иванович! Все эти дни мы готовы сражаться за тебя, не жалея живота своего и сил! Приказывай!

– Отдыхайте, пан Дворжецкий, – устало разрешил наследник русского престола. – Утро вечера мудренее.

К чести польской шляхты, после случившегося разгрома струсили далеко не все вышедшие в поход храбрые паны. Примерно треть наемников осталась верна своему слову – в том числе остринский староста Ратомской и ротмистр Тышкевич. Они и стали командовать отрядом из тридцати сабель, несущим над собой польский стяг. Весьма заметная доля армии из двух сотен человек, вышедших невредимыми из кровавой битвы.

Новый день явил чудо, еще раз доказавшее истинность происхождения наследника русского престола и небесное ему покровительство. Во-первых, царские воеводы не стали разорять лагерь Дмитрия Ивановича. Истребив его армию, победители безмятежно ушли обратно в город. А во-вторых, около полудня в лагерь пришли полторы сотни служивых людей из города Путивля, что привезли с собой связанных князей Салтыкова и Мосальского, правивших каменной твердыней именем Бориски Годунова, клятву верности, и – всю городскую казну!!!

На радостях Дмитрий Иванович заплатил двойное жалованье всем пережившим жестокую сечу воинам – и приказал сворачивать лагерь, отступать к Севску. Даже с новым пополнением сил на осаду Северского Новгорода у него более не имелось. Царевичу и его воинству требовалось отдохнуть и набраться сил.

* * *

Дойдя до встретившего царевича колокольным перезвоном Севска, наследник московского трона приказал в честь наступающего Рождества – доставить ему из Курска знаменитую икону Богородицы, покровительницу русского воинства.

А в Новгород-Северский, по установившемуся зимнику, наконец-то добрался князь Василий Шуйский, злой и усталый, и тут же потребовал ответа: почему войска стоят в городе, а не ловят бунтовщиков?

– Так побили их вроде, Василий Иванович, – развел руками молодой еще, и сорока лет не исполнилось, боярин Петр Басманов.

– Коли побили, Петр Федорович, отчего изменившие города не заняты? – сурово отчеканил московский гость. – Кто ныне в Кромах, Севске, Курске, в прочих крамольных гнездах воеводствует? Отчего не освобождены они и даже не осаждаются?

– Так… – растерялся воевода. – Дык, воевода главный, князь Мстиславский, ранен был в сече случившейся! – спохватившись, ответил боярин Басманов. – Пика польская его в плечо достала, и на излечение он неделю назад отбыл! Я же в городе сем воевода и к делам полковым отношения не имею. Не ведаю, отчего князья гнаться за царевичем поленились.

– Не царевич он, а расстрига беглый! – решительно отрезал князь Шуйский. – И ты более не городской воевода, а второй в Большом полку! Коли князьям ума не хватает рати по дорогам водить, придется тебе на их место садиться. Царским именем тебя на сие место отныне жалую!

Боярин Басманов встрепенулся и приосанился. Место второго воеводы в Большом полку всего южного ополчения – сие есть хороший рывок по службе. После такого возвышения можно будет всерьез с князьями знатными местничаться!

– Поднимай всех служивых, окромя больных да увечных, снимайте со стен пищали, верстайте лошадей. Пороху да жребия[16] с собой прихватите с запасом.

– А город кто оборонять станет, Василий Иванович? – осторожно спросил боярин.

– От кого? – недовольно рыкнул князь Шуйский. – С Польшей у нас мир на двадцать лет, Сигизмунд мир оный буквально вымолил и нарушать не станет. Степняки зимой не воюют, татар до весны можно не опасаться. Главная опасность есть Гришка Отрепьев. Гадину сию надлежит скорейше раздавить и растереть, дабы и следа от нее на земле не осталося!

Под напором князя Шуйского и благодаря энергичности молодого воеводы уже через неделю были снаряжены полки общим числом почти в шесть тысяч человек, каковые шестнадцатого января выступили в сторону Севска.

Однако многочисленные сторонники, живущие во вражеском городе, заранее упредили царевича об опасности, и потому в тот же самый день он с четырьмя тысячами воинов двинулся навстречу годуновской рати.

Недели, проведенные в молитвах и отдыхе, не прошли для Дмитрия Ивановича даром. В его лагерь из окрестных земель стянулось множество ратных людей, а также на его стороне выступил служивый люд из Кром, Путивля и Рыльска.

Обе армии встретились двадцатого января тысяча шестьсот пятого года возле села Добрыничи. Подошедшие первыми годуновские полки остановились в деревеньке на ночлег, а опоздавшие сторонники царевича заночевали в заснеженном поле, чтобы на рассвете выстроиться поперек него, закрывая врагу путь к родным городам.

Явившиеся из Новгорода-Северского служивые люди встали напротив них в несколько прямоугольников: отдельно стрельцы в одинаковых кафтанах, отдельно «черные сотни» из городского ополчения, отдельно боярские сотни бедные, в кольчугах и тегиляях, отдельно – богатая сотня, вся сплошь из юшманов и бахтерцов. Чуток выждав и осмотревшись, московские полки начали медленно, но настойчиво выдавливать врага за пределы дороги. Годуновцы часто постреливали из пищалей, по одному выбивая из Дмитриевой рати казаков, ополченцев, черный люд. Умирать никому не хотелось, и ратники, не имея возможности ответить, пятились, отступали от смерти. Вражеские полки тут же надвигались, вставали на сотню шагов ближе и снова начинали метать тяжелые пули.

У Дмитрия такого же числа пищалей, увы, не имелось – и потому требовалось как можно быстрее свести сие преимущество противника на нет.

– Смотри, царевич! – вытянул плеть полковник Дворжецкий. – Самый богатый полк русских самый малочисленный. Блеску много, ан глубины всего три ряда, и стоят на полтора шага друг от друга. Слитным ударом мы их опрокинем! Прорвемся по левому флангу в тыл, окружим и порубим в лапшу! В тесной сече от стволов толку нет. Токмо тяжесть лишняя, и всё.

Дмитрий Иванович прищурился, глядя в указанном направлении. Кивнул.

– Сотники, в отряды! – привстав на стременах, приказал шляхтич. – Приготовить конницу к атаке!

Полковник немного выждал, давая командирам время доскакать до своих людей, отдать нужные приказы, затем медленно вытянул саблю из ножен.

– Копье! – отвел руку в сторону царевич и тут же ощутил в ладони холодную грозную тяжесть.

– Во славу Господа! – вскинул клинок над головой пан Дворжецкий. – Сметем басурманскую нечисть с лица земли! За мно-о-й!!!

– Ого-го-го-о-о-й! – отозвались многие сотни всадников справа и слева от него и вслед за командиром начали свой разгон. – За Господа-а!!!

Дмитрий Иванович ринулся в атаку вместе со всеми, но его почти сразу обогнали стоящие более удачно рыльские сотни, и потому в самой сшибке царевич так и не поучаствовал, просто влетев в прорыв вместе со всей остальной конской лавой. Впереди открылся простор, крытые соломой хаты за полем, заиндевевший кустарник слева и череда пушечных и пищальных стволов справа, перемежаемая десятками положенных на сошки ручниц. Дымящиеся фитили, раскаленные запальники, сосредоточенные перед началом работы бородачи.

Царевича словно обдало жаром – он вдруг вспомнил прошлую битву, прошлую атаку, прошлый прорыв и понял, что именно сейчас произойдет…

– Карачунье сердце! – Паренек сделал единственное, что только оставалось: бросил рогатину и резко качнулся всем телом влево, прячась за тушу скакуна, удерживаясь в столь неуклюжем положении на одном лишь стремени, да цепляясь рукой за луку седла.

Низкий поклон князю Григорию Тюфякину – держаться на лошади племянника научил отлично!

По ушам ударил оглушительный пушечный залп – и конь сорвался с галопа, кувыркнулся на снег.

Еще один залп, еще…

Одетый в пластинчатый доспех князь Шуйский привстал в стременах, обозрел обширное окровавленное поле и презрительно сплюнул:

– Тупое мясо!

Он повернулся к боярину Басманову, слегка кивнул:

– Сделай милость, Петр Федорович, проследи, чтобы служивые добили раненых, повесили пленных и закопали всю сию мерзость где-нибудь в лесу. С ворьем церемониться ни к чему. Затем выдвигайся к Кромам и Рыльску, потом к Севску и Путивлю. И не возвращайся в Новгород, пока не выжжешь все крамольничьи гнезда дочиста! Оставляю тебя здесь первым воеводой, с местом своим и окладом! Мне же срочно надобно в Москву, – и впервые за последний месяц царский воевода улыбнулся, с теплотой признавшись: – У меня, Петр Федорович, ныне свадьба! Притомился ждать…

Когда стрельба утихла, царевич выбрался из-за туши, осторожно осмотрелся, а затем, где полупригнувшись, а где и на четвереньках, и изо всех сил стараясь остаться незамеченным для пушкарей и пищальщиков, стал пробираться к дороге на Севск. Из его глаз катились крупные слезы.

Два месяца! Всего за два месяца он потерял две полные армии!

Античные полководцы в таких случаях бросались грудью на меч…

По счастью, Дмитрий Иванович не был античным полководцем и потому вполне благополучно, не столкнувшись с врагами, смог добраться до своего лагеря, забежать в свою палатку.

– Царевич, ты жив?! – вскочил сидящий там монах.

– Гришка?

– Я писарь, а не воин, царевич, – виновато пожал плечами Отрепьев. – Смотрел издалека. Опосля сюда вернулся. Думал, уже все… Пусть делают, что хотят. А ты, оказывается, опять уцелел!

– У меня больше нет армии, – пожал плечами Дмитрий.

– Зато у тебя есть Путивль! Его каменная крепость трех таких армий стоит! Давай, уходим! – Григорий схватил царевича за руку и потянул за собой. – Нужно убегать, пока годуновцы грабить не нагрянули! Лошади в лагере пока есть, кого-нибудь из обозников в свиту прихватим. Бежим, бежим, царевич! Пока ты жив, еще ничего не пропало!

24 января 1605 года

Новгород-Северский, Литовские ворота

Князь Шуйский не шутил. Ратного опыта у него имелось дай бог каждому, и он отлично знал, что с шайкой Гришки Отрепьева покончено раз и навсегда. Поляки, казаки и прочий оружный сброд ложного Дмитрия истреблены, взбунтовавшиеся селения защищать некому. Петр Басманов вычистит крамольников месяца за два, за три. Самое позднее – к лету. Людей у него хватает, пороха и ядер в достатке. Да и сам воевода, высокое место заняв, будет жилы рвать, дабы выслужиться. Когда еще ему такая удача выпадет, чтобы один знатный воевода ранен оказался, а другой в отъезде? Боярину Басманову ныне укрепиться на посту надобно, себя показать! Так что со здешними селянами, даже если те ворота своих городов сразу не откроют, всяко справится, сил не пожалеет.

Поэтому Василий Иванович с чистой совестью покинул непривычно тихий без гарнизона и ополчения небольшой город, направляясь в сторону Смоленска, в Скоробовскую усадьбу, дабы забрать невесту и прибыть с нею в столицу аккурат к тому времени, когда туда доберутся вести о полном истреблении отрепьевцев. Князь Шуйский устал ждать свадьбы и не желал терять ни единого дня из своего столь близкого уже счастья! Пусть вся победная слава достается Басманову – князь Василий мечтал только о Марии!

* * *

О прекрасной, ненаглядной, желанной девушке – пусть и совсем другой – мечтал и Дмитрий Иванович, коего победа Василия Шуйского загнала в крохотную келью под кровлей путивльского монастыря. У него не осталось денег, у него не осталось людей, у него не осталось надежды. Только Гришка Отрепьев, знатное имя – и любовь к самой красивой из живущих в подлунном мире женщин. К женщине, которой он никогда не сможет обладать, ибо условием ее любви был царский титул!

– Две армии за два месяца! – снова покачал головой сын государя, стоя перед мутным, затянутым пергаментом окном. – Я безнадежный тупица. Я упустил все шансы, что давала мне судьба. Все до единого…

Он знал, что ждет его в будущем. Годуновские войска вскоре возьмут Кромы, Севск, Курск, Рыльск. Защищать сии крепости некому. Ведь войска из этих селений пришли к нему в лагерь. Сами, добровольно пришли его поддержать! И почти все полегли возле Добрыничей…

По его, царевича, вине!

Теперь у него есть выбор. Либо бежать, уехать в далекую Англию, в которой предусмотрительный дядюшка Афанасий оставил для него немного золота на самый крайний случай; скрыться, исчезнуть, раствориться в безвестности. Либо остаться – и погибнуть на стенах древнего русского Путивля… Чтобы раствориться в безвестности хотя бы героем, а не жалким неудачником.

Сколько у Дмитрия осталось времени? Месяц, два, три? Сколько времени понадобится годуновским воеводам, чтобы занять присягнувшие истинному государю города? Вернуть себе все южные крепости и закончить свой путь у главной, каменной твердыни, в которой заперся главный враг Бориски Годунова.

Пожалуй что к маю он наконец-то сможет принять в сердце копье какого-нибудь стрельца или боярского сына.

Как долго ждать!

Но ускорить течение судьбы царевич Дмитрий не мог. Он остался один. Даже двое холопов, что ушли с ним из Ярославля четыре года назад – и они тоже полегли в зимних полях под свинцовым градом.

Не выступать же навстречу годуновской армии одному, в сопровождении верного писаря!

Придется ждать…

– Царевич, царевич!

– Легок на помине, – узнал он голос Отрепьева и отступил от окна: – Что там, Григорий?

– К тебе посетитель, царевич!

Дмитрий сейчас не желал видеть никого. Однако писарь его мнением не поинтересовался. Узкая тесовая дверь отворилась, впуская поджарого казака лет сорока, в каракулевой папахе и накинутом поверх синего зипуна лисьем плаще. Лицо гостя украшали пышные русые усы, подбородок же оставался бритым.

Опоясанный саблей воин, сверх того имеющий под рукой еще и медный шестопер, внимательно осмотрел неказистого паренька и опустился на колено:

– Приветствую тебя, государь! Я привел тебе шесть сотен донцов, готовых драться за сына государя Ивана и царицы Марии до последней капли крови!

– Кто ты, откуда? – Царевича от такой неожиданности кинуло в жар.

– Атаман Андрей Корела, государь! – поднялся казак. – Я давал клятву твоей матери и ее братьям следить за тобой и оберегать, и ныне пришел исполнить свое обещание!

– Не боишься, атаман? Я за минувший месяц уже две армии потерял!

– В ратном деле тоже навык надобен, Дмитрий Иванович, – пожал плечами казак. – Без опыту токмо костьми понапрасну ляжешь.

– Так я не сам командовал, совету опытных польских полковников и воевод следовал!

– А разве ляхи хоть в единой сече когда побеждали? – криво усмехнулся казак. – Какие воеводы, таков и результат! Мои дозорные донесли, что рати царские к Кромам выдвигаются. Посему, с твоего позволения, я в сию крепость выдвинусь и от захвата обороню. С моими силами в чистом поле с ворогом лучше не встречаться.

– Полагаюсь на твой опыт, атаман!

Казак коротко поклонился, вышел из кельи и с громким стуком побежал вниз по лестнице.

– Третья армия… – в изумлении пробормотал царевич. – И кто теперь посмеет сказать, что сам Всевышний не на моей стороне?!

Дмитрий спохватился, повернулся в угол с иконами, опустился на колени и многократно размашисто перекрестился.

* * *

Полки царского войска простояли на месте битвы полных три дня. Боярин Петр Басманов дал войскам отдохнуть, а заодно – чего уж греха таить? – разграбить захваченный лагерь крамольников и обобрать собранные на поле брани тела. Погибших бунтовщиков закопали, раненых и павших боярских детей отправили в Новгород-Северский, кого на излечение, а кого на отпевание.

К полудню четвертого дня победители наконец-то погрузились на сани и телеги, и длинный обоз двинулся в наступление на крепость Кромы, что стояла в самом центре присягнувших самозванцу земель, защищая перекрестье путей между бунтарскими селениями. Спустя еще пять дней воевода Басманов самолично повел три сотни боярских детей вперед и въехал в обширный богатый поселок.

Кромы выглядели тихо и мирно – селяне не стали жечь своих домов, дабы оставить подступающего врага без теплого укрытия на зимнем ветру. То ли добро свое пожалели, то ли особо обороняться и не собирались. Петр Федорович понадеялся на второе, мысленно уже решив никого в городке не карать, не казнить – выпороть для острастки старших, оштрафовать остальных, позволить небольшой грабеж, дабы ратники не скучали, посадить кого-нибудь из пожилых боярских детей командовать – пару дней отдохнуть и двигаться дальше.

Однако, когда всадники, промчавшись по тихим улицам, приблизились к воротам черной бревенчатой крепости, с угловых башен внезапно грохнули выстрелы.

Бояре тут же потянули поводья и дали шпоры скакунам – кому же охота по-глупому пулю в голову или живот получить? Промчавшись вдоль стен и отвернув по ближним улицам, они снова вынеслись на главную дорогу, ведущую к крепостным воротам. Однако теперь всадники встали на безопасном удалении, издалека оглядывая выстроенную ровным прямоугольником твердыню.

Примерно три сотни шагов в длину и ширину, с четырьмя башнями, со стенами в четыре человеческих роста высотой и примерно такой же высоты валом, Кромы имели обширные амбары и погреба, и полный снаряжения арсенал, накопленный за долгие мирные десятилетия. Внутренний двор с легкостью вмещал все мирное население окрестных земель, а также мог принять пару тысяч ратных людей с лошадьми. Ведь для того, собственно, крепости и строят.

Однако ни одно, даже самое могучее укрепление ничего не стоит без обороняющих его людей. Есть ли в Кромах достаточно воинов? Вот какой вопрос мучил воеводу более всего…

Петр Федорович повел плечами от внезапно подступившей зябкости и тронул пятками коня, вынуждая его медленным шагом подъехать почти к самому подъемному мосту, громко крикнул:

– С вами говорит первый воевода Большого полка войска государева боярин Басманов! Именем государя нашего Бориса Федоровича повелеваю вам открыть ворота ополчению боярскому и впустить его для отдыха!

Воевода намеренно не стал ничего говорить ни про бунт, ни про польского самозванца, даруя местным жителям возможность сделать вид, что ничего у них в городе не случилось, никакой крамолы не возникало. Откроют ворота, скажут, что некие бунтовщики приходили, да задерживаться не стали – а они люди мирные. Сами же еще и пострадавшими окажутся, без защиты воеводой-предателем брошенными. Петр Федорович проведет скорое следствие, сделает вид, что поверил. Пару неудачников выпорет, с других денег возьмет, стрельцы чуток пошалят – тем дело и кончится. Царскому войску терять время понапрасну не с руки. Ему бы побыстрее порядок законный установить да дальше двигаться. Лишняя кровь не нужна никому.

– Не знаем мы никакого царя Бориски и знать не хотим! – громко ответили ему с надвратной площадки. – Государю Дмитрию Ивановичу мы присягнули, сыну великого государя Ивана Васильевича, коему отцы наши присягали. Сему крестному целованию до конца верны останемся!

– Нет никакого Дмитрия! – ответил боярин Басманов. – Вранье все это! Самозванец он польский, расстрига беглый!

– Сам ты расстрига! – захохотали в крепости. – Ступай отсель подобру-поздорову! Не знаем царя Бориски! Сам ему кланяйся!

На надвратной площадке появились пищальные стволы, на стене тоже, из бойниц угловых башен многие стрелки тоже прицелились Петру Ивановичу, как показалось, в самое сердце. Однако палить не стали – звание переговорщика уважили. И это достойное поведение кольнуло сердце воеводы нехорошим предчувствием. Оно означало, что в твердыне закрылась не какая-то испуганная шелупонь, не впервые схватившаяся за оружие голытьба, а воины дисциплинированные и опытные.

О том же говорило и регулярное появление на стене людей, опрокидывающих наружу воду из увесистых деревянных бадеек. Защитники крепости заливали вал, дабы ледяная корка превратила его в непреодолимое для атакующих препятствие. В такое укрепление хоть целую вечность ядрами лупи – поврежденное место потом опять водой обольют, вот и весь ремонт.

– До утра вам времени на размышление дарую! – привстал на стременах боярин Басманов. – Коли ворот не отворите, за крамольников сочту! Огнем и мечом зачищать стану!

– Одумайся, боярин! – вместо обычных в таких случаях оскорблений внезапно предложили воеводе. – Отрекись от Бориски-изменника, истинному государю присягни! С нами бог и правда! Присяге и предкам своим изменяешь, боярин! В аду гореть придется!

– Это мы еще посмотрим, кто первый загорится! – Петр Федорович повернул коня и поскакал к своим сотням.

Он насчитал на стенах и в башнях никак не меньше сотни стволов. А значит, взять крепость с ходу не получится.

Когда у защитников всего десять-пятнадцать стрелков да пара тюфяков, тогда да – можно пушки сразу перед воротами поставить, залпом створки вынести да внутрь конной лавой ворваться. Из стволов огненных точно стрелять невозможно, заряжаются они долго. За время таковой атаки пищальщики человек десять-пятнадцать поранят, тем потери и обойдутся.

Когда пищалей больше сотни, стрелки перебьют пушкарей еще прежде, нежели те успеют к залпу изготовиться. Да и из атакующих частой пальбой половину покалечат. Картечью по лаве стрелять – точности особой не требуется. Только заряжать успевай…

Разумеется, устоять супротив шеститысячной армии с большим пушечным нарядом у крепости все едино никаких шансов не имелось. Однако правильная осада, с рытьем сап, строительством укрытий для осадных батарей и установкой тынов на опасных направлениях займет никак не меньше полумесяца. Да еще нужно угловые башни разбить, дабы лишить защитников возможности безопасно стрелять по атакующим. На это еще две-три недели потратится.

Похоже, на ближайший месяц царская рать застряла накрепко.

– Игнат Ярославович, возьми полусотню, обойди Кромы и там, за крепостью встань, дабы никто ни подойти, ни выйти не смог, – подъехав к боярским детям, распорядился воевода. – Тебе же, Замятня Иванович, повелеваю с сотней напротив ворот укрепиться. Остальные за мной!

Назначив сотников на места, боярин Басманов с малой охраной медленно двинулся вокруг крепости, выбирая места для пушечных батарей. Может статься, дальние укрепления окажутся слабее привратных? Тогда есть прямой смысл ломать их, а не ворота. Рубить помосты, придвигать к валу, делать пролом в стене и атаковать, давя защитников числом и умением…

15 февраля 1605 года

Крепость Кромы, лагерь царской армии

Для осаждающих крепость ратников этот день начался задолго до рассвета – еще в сумерках с бревенчатой стены упали вниз сплетенные из конского волоса веревки, и по ним спустились до вала четыре десятка казаков, скатились далее, в неглубокий ров, перебежали на другую сторону. В тот же час опустился бревенчатый мост, растворились ворота, дружный залп полусотни пищалей разнес в щепы выставленный напротив тын, и в атаку с грозным ревом ринулись десятки воинов в кольчугах и куяках, сжимающие в руках длинные пики.

В заслоне стояло, пожалуй что, вдвое больше боярских детей, но они, завернувшись в плащи, кемарили в ожидании смены, оружие держали под рукой, а не в руках и в эту пасмурную ночь с лениво падающим снегом не ожидали ничего особенного. Пушечный грохот, падающая на голову щепа, вопли бегущих с оружием наперевес врагов застали их врасплох. И боярские дети откатились, тоже крича спросонок, размахивая саблями и пытаясь понять, что происходит.

Чтобы прийти в себя, служивым хватило считаных минут. Они сомкнули ряды, выставили щиты, опустили копья, направив острия рогатин на толпу в темных кафтанах.

– Что, что случилось?! – Разбуженный грохотом близкой пальбы, воевода Петр Басманов вскочил, схватился за бахтерец. Но тут же понял, что надевать броню выйдет слишком долго, и потому быстро опоясался, нахлобучил лисий треух, накинул крытый сукном горностаевый плащ и выбежал из палатки.

В лагере царила беготня, толчея, со стороны крепости слышался стук, звон железа. Петр Федорович, положив руку на рукоять сабли, быстро зашагал туда, оглядываясь по сторонам.

Очень быстро стало ясно, что показавшаяся поначалу беспорядочной суета имела вполне разумную цель. Холопы, спавшие кто где смог устроиться, иные у друзей или просто собутыльников, бежали к своим хозяевам. Отдыхавшие в своих палатках бояре расхватывали оружие, спешили к родичам. Семьи и рода сходились к соседям и землякам, под общее знамя, искали командиров, сбивались плечом к плечу. Прямо на глазах сонная людская масса превращалась в готовые к правильному бою сотни и полки.

– Знай наших! Больше не сунетесь! Только покажись еще, басурмане!

Воевода остановился возле разбитого тына, склонил голову набок:

– Кто тут ныне старший? Что случилось?

– Дмитриевцы вылазку надумали учинить! – вышел к нему могучий воин в кольчуге панцирного плетения, поверх которой лежала окладистая черная борода. – Но мы их всех разом обратно в короб загнали…

– А-а-а-а!!! – Истошный вопль чуть в стороне, сопровождаемый площадной бранью, заставил их повернуть головы и кинуться к пушечной батарее.

Неподалеку от ворот в глубоком, по пояс, земляном укреплении, под бревенчатым настилом, лежало полтора десятка изготовленных к пальбе по угловой башне туфяков, крепко примотанных к дубовым колодам и врытым для надежности в землю. В предрассветных сумерках между ними с трудом различались пятеро беспамятных стрельцов, валявшихся между стволами. Над павшими стоял в распахнутом тегиляе боярин Прокопий Ляпунов и бил себя кулаками по вискам.

– Убиты? – спросил воевода, скинул шапку и перекрестился.

– Пушки-и!!! – взвыл в ответ старший Большого наряда. – Запальники заклепали!

– Что?! – бросился к тюфякам Басманов.

Так и есть – вместо запальных отверстий во всех поблескивали железные шляпки.

Смысл переполоха начал проясняться. Похоже, казаки, прознав о готовой к пальбе батарее, сделали вылазку, прорвались сюда…

Много ли нужно, дабы запальник заклепать? Штырь в дырку сунул, молотком тяжелым сверху ударил – и можно возвращаться.

Воевода во гневе повернулся, но старший привратного заслона уже успел исчезнуть. Он тоже сообразил, что похвалы за службу сегодня не дождется.

– Ладно, боярин, что теперь? – вздохнул Басманов.

– Надобно либо грузить их все на сани, везти в Новгород-Северский и там на станке высверливать клепки, – ответил Ляпунов. – У станка привод на волах, за день все пушки вычистят. Либо здесь вручную высверливать. Но люди не волы, им по два дня на запальник надобно. И сверел у меня всего два.

– Коли везти, то неделю туда, неделю обратно, – с легкостью подсчитал воевода. – Да еще откапывать… А сам ты за месяц управишься, да к тому же уже через неделю шестью стволами палить начнешь. Сверли сам!

Один из стрельцов застонал, другой вроде бы пошевелился. Присмотревшись, Петр Федорович понял, что и остальные дышат.

Получалось, первая битва за крепость Кромы обошлась даже без раненых.

Однако еще неделю передышки осажденные для себя все-таки отбили.

* * *

В тот же самый день князь Шуйский на семнадцати возках, да с полусотней слуг и холопов въехал в просторный двор Скоробовской усадьбы князей Буйносовых.

– Князь Василий!!! – в одной лишь душегрейке, накинутой поверх бархатного платья, княжна Мария сбежала по ступеням крыльца и кинулась навстречу спешившемуся гостю, прильнула к нему в горячем поцелуе, благо венчанной невесте подобная вольность дозволялась. Могучий воевода крепко ее поднял и закружил. Однако вскоре поставил на приступку:

– У меня для тебя добрая весть, золотко мое! Выбил я из Бориса разрешение на свадьбу. В обмен на подавление бунта отрепьевского он нам жениться разрешил!

– А долго сие продлится? – насторожилась девушка.

– Я рати бунтарские уже истребил, сражаться за самозванца более некому, – отмахнулся Василий Иванович. – Петр Басманов остатки крамолы дочищает. Покуда до Москвы доберемся, все ужо решено будет.

– Борис Федорович не обманет?

– Если Бориска учудит подобное снова, я повешу его на воротах Кремля! – сжал кулак воевода. – Полагаю, твой отец меня поймет и простит.

– Мой отец честен. Иногда излишне честен, – вздохнула девушка. – Он так предан государю… Может статься, мы не станем искушать судьбу и обвенчаемся здесь и сейчас?

Князь Шуйский замер, прикусив губу, вдруг поморщился и резко мотнул головой:

– Меня тоже не стоит искушать, моя лебедушка. Не то я могу не устоять.

– Ну, так сдавайся мне на милость, мой витязь! – чуть откинулась девушка. – Наша родовая церковь всего в нескольких шагах!

– Делать сие тайно следовало много лет назад, мой драгоценный яхонт, – улыбнулся Василий Иванович. – Ныне же у тебя должна случиться настоящая свадьба! Звонкая, буйная, богатая, разгульная. Чтобы вся Москва хмелела, пела и веселилась. Чтобы вся Русь православная запомнила. Ты этого заслужила! Ну и… – Князь пожал плечами: – Зачем нам огорчать твоего папу, если и так все уже решено?

– Опять ждать, сокол мой желанный?

– О, кстати! Я привез тебе подарок! – Мужчина отпустил невесту, быстрым шагом прошел вдоль возков, скинул полог с одного из них, наклонился, открыл клетку, чуть покопошился и распрямился с молодым белым кречетом на руке: – Мне показалось, ты любишь охоту?

– О боги, какой красавец! – Мария протянула руки.

Князь вовремя перехватил запястье девушки:

– Милая, ты забыла про перчатку! Его когти способны пронзить до кости!

– Да, да, конечно! – Девушка наклонилась вперед, чуть подула соколу на грудь, резко оглянулась: – Мы ведь поскачем на охоту?!

– Конечно, моя ненаглядная! – качнулся к ней князь и поцеловал невесту в щеку. – Конечно, поохотимся!

* * *

Однако, понятно, после дальней дороги гостю требовалось попариться, отдохнуть, расположиться в отведенных ему покоях. А лесникам – объехать окрестные владения, дабы выбрать лучшие угодья для княжеского развлечения. Посему на соколиную охоту князь Шуйский с невестой отправились только через восемь дней. И аккурат в тот миг, когда юная Мария, сняв с головы кречета колпачок, подбросила его в воздух – в двадцати днях пути к югу от нее в крепости Кромы опустился мост, распахнулись ворота, и в восстановленный частокол, укрепленный изнутри турами[17], ударил пищальный залп.

Крупные тяжелые пули – каждая с большой палец – серьезно переломали часть кольев, но застряли в лежащей за ними земле, так что укрепление почти не пострадало. Однако казаков это ничуть не смутило. Грозно крича кто «Дмитрий!!!», а кто и просто «Ура-а!!!», они ринулись вперед. Первые ряды – с легкими жердяными помостами, вторые – со щитами и длинными пиками наперевес.

– Урра-а-а-а!!! – Помосты легли на верхний край тына, по ним тут же забежали атакующие, ударили пиками вниз, наваливаясь на древки всем телом – попав или нет во врага, неважно – и падая следом, на выставленные навстречу рогатины. Не телом, разумеется, на острые наконечники, а щитами, раздвигая смертоносную сталь, проваливаясь ниже в глубину чужого строя и выхватывая сабли, коля и полосуя оказавшегося совсем рядом врага.

– За царя-я-я!!! – яростно закричали обе стороны, звеня отточенными клинками.

В этот раз сторожевые сотни не дрогнули, не попятились, а казаки все прибывали и прибывали, прыгая через тын, и уже через считаные минуты схватка стала столь тесной, что сдавленным мужчинам оказалось не по силам даже руками пошевелить, не то что оружием воспользоваться. Все, что они могли сделать, так это в бороду чужую зубами вцепиться да дернуть посильнее. Хуже всех пришлось тем, кто воевал в шапках или шлемах без наносников – их до крови кусали за носы.

Такое противостояние длилось совсем недолго. Отставшие у ворот пищальщики перезарядили стволы, забежали на помосты, стали стрелять с них в годуновских воинов. Боярские дети из заслона отпрянули, спасаясь от неминуемой смерти, в толпе сразу стало свободнее, тут и там вспыхнули схватки, зазвенели клинки, послышались крики боли, стоны раненых.

Пока длилась схватка у подъемного моста, в воинском лагере успели подняться и снарядиться отдыхающие служивые люди, побежали на выручку товарищам. Стрельцы издалека открыли пальбу по пищальщикам, сбив с помоста троих или четверых. Остальные спрыгнули сами, убегая к распахнутым воротам, туда же попятились и остальные казаки, перебегая через тын по опущенным уже на другую сторону помостам.

– Перекрывайте подступы к мосту!!! – закричал, поспешая к месту схватки, воевода Басманов. – Видите суету на батарее?! Не дайте лазутчикам уйти!

Разумеется, отвлеченным битвой боярам оказалось не до того, чтобы крутить головой по сторонам, и потому нападение полусотни казаков на пушечное укрепление осталось воинами заслона незамеченным. Между тем над бревенчатым накатом клубился сизый тревожный дымок, а многочисленные казаки уже скатывались в ров.

Изменить того, что они натворили, было уже нельзя. Оставалось только отомстить.

– Не упустите! – еще раз крикнул воевода.

Однако казаки к мосту не побежали. Там уже затворялись тяжелые тесовые створки, а частая стрельба со стены отгоняла слишком близко подступивших ко рву боярских детей. Лазутчики же повернули вправо, за угловую башню.

Воевода, едва не взвыв от отчаяния, закрутил головой в поисках всадников, однако конницы в заслоне не стояло. Зачем? Сидеть за частоколом лошади не нужны. И потому Петр Федорович указал пальцем на боярского сына Сабурова:

– Замятня Иванович, догоняй!

– За мной!!! – взмахнул саблей второй воевода и побежал вперед.

За ним устремились с десяток боярских детей да два десятка стрельцов с бердышами, бросивших разряженные стволы. Но когда преследователи повернули за башню, то увидели лишь спины врагов, которых товарищи быстро затягивали веревками наверх по стене. Годуновцам оставалось только ругаться и грозить им вслед кулаками. Ни луков, ни пищалей никто из воинов с собой в погоню не захватил.

Однако Петру Басманову было уже не до лазутчиков. Он сунулся на батарею, и тут же выскочил обратно от нестерпимого жара. Похоже, напавшие на пушкарей казаки прихватили с собой олифу или масло и щедро все полили, прежде чем запалить – и потому укрепление занялось быстро и жарко.

Подбежавшие с боярином Ляпуновым люди сгоряча попытались забросать огонь снегом, но вскоре махнули рукой на пожар. Что за смысл крышу остужать, коли изнутри полыхает? Решили ждать, пока выгорит само…

Батарея погасла только к рассвету, а спуститься в образовавшуюся на ее месте горячую яму удалось и вовсе после полудня. Стрельцы раскидали золу и головешки, Прокопий Ляпунов осмотрел все еще раскаленные пушки и поднял глаза на стоящего наверху Петра Басманова.

– Опять заклепали, – развел руками старший наряда. – Да еще все промыслы куда-то сгинули. Вестимо, сгорели дотла. Вона жар какой был, ровно в кузнечном горне. И оба сверла тоже пропали.

Воевода зло сплюнул, наполовину вытянул из ножен саблю, с силой вогнал обратно. Вздохнул и приказал:

– Как стволы остынут, грузи на сани и в Новгород-Северский отправляй. Пусть там восстановят. Сам пока новую батарею приготовь, надежную, с залитыми водой подходами. Всех стрельцов возьми под свою руку, пусть отныне днем и ночью сие укрепление охраняют. Даже пустое! Дабы третьего позора на мою голову не случилось! Отныне лично за сие отвечаешь.

– Воля твоя, Петр Федорович, – перекрестился боярин Ляпунов. – Укреплюсь!

14 марта 1605 года

Город Путивль, Свято-Молчанский женский монастырь

Холодным снежным вечером в ворота могучей каменной крепости, вознесшейся на высоком холме возле реки Сейм почти под самые облака, постучали двенадцать монахов.

Вернее, постучал один. Однако в приоткрытую калитку вошло столько же престарелых, одетых в рясы бородачей, сколько было апостолов у всемогущего Иисуса Христа.

– Простите, святые отцы, – виновато кашлянул одетый в кольчугу стражник. – Но мы опасаемся лазутчиков.

Он кивнул, и к монахам подступили остальные ратники, вместо железной брони носящие набитые конским волосом и часто стеганные проволокой короткие куртки, каковые из-за малого размера назвать полноценными тегиляями было нельзя. Гости послушно развели руки, позволили охлопать себя по бокам, животу и спине, двое скинули заплечные мешки, распустили узлы, дали заглянуть внутрь.

– Хлеб, книги, сало, пшено, – перечислил караульный, повел носом: – Ух ты, халва!

– Одарила добрая путница, – басовито отозвался один из монахов.

– Да ладно, – пожал плечами стражник. – Главное, что не нож и не яд. И не пистоль.

Он сам затянул узел и протянул мешок гостю:

– Благослови меня, святой отец, ибо я грешен!

– Раскаяние есть путь к спасению, сын мой, – пробасил бородатый инок и осенил его крестным знамением, а затем и остальных воинов.

Двенадцать монахов прошли в твердыню, на ходу вытягиваясь гуськом, повернули к собору Пресвятой Богородицы, возле храма остановились, крестясь на тонущий в облачной дымке крест.

– Отец Игнатий?! Отец Тимофей?! Алексий, Матвей, Юлиан! Прокопий! Великие боги, откуда вы здесь?! – С крыльца сбежал лопоухий мужчина в серой истрепанной рясе, с чернильницей на поясе и большой сумкой на боку, кинулся к гостям обниматься: – Сколько лет! Какими судьбами?! Вот это радость!

Григорий Отрепьев обнял пятерых, затем отступил:

– Не молчите, святые отцы! Рассказывайте! Вы откуда, куда, зачем?!

– Мы пришли из Москвы, проходимец! – развернув плечи, степенно пробасил седобородый инок, коего Григорий назвал отцом Игнатием. – Дабы опознать тебя и обличить! Обличить прилюдно, выведя на чистую воду, открыть глаза всем честным христианам!

– Это очень хорошо, святые отцы! – ничуть не смутился писарь. – Но, может статься, сперва пройдем в трапезную? Подкрепитесь с дороги, отогреетесь, отдохнете. Тем паче, что здесь, кроме нас, все едино никого нет. Коли уж желаете меня обличить, давайте сделаем сие завтра, после заутрени, когда соберется вся братия, когда здесь будут многие прихожане и воины, а также государь Дмитрий Иванович. Тогда ваше истинное слово услышат сразу все, а не токмо я един.

– Хочешь сказать, ты там будешь?

– И я, отец Игнатий, и государь Дмитрий Иванович, и братия, и путивльские воеводы, и прихожане, – подтвердил Отрепьев.

– Но ведь это ты, Гришка, себя за Дмитрия воскресшего выдаешь!

– Делать мне больше нечего! – расхохотался писарь. – Ты, верно, отче, замерз до костей, вот и бредишь. Пойдем в трапезную. Покушаешь, выпьешь горячего, на душе станет легче. Глядишь, и от помутнения в рассудке избавишься. Идите за мной, святые отцы, я покажу дорогу и велю накормить.

Как и во всяком монастыре, трапезная Молчанской обители являлась главным зданием святого места. Прочное каменное строение на высокой подклети, сводчатый потолок, опирающийся на три столба, длинный стол, составленный буквой «П», посреди которого возвышалось на трех ступенях место чтеца с пюпитром и узкими столиками слева и справа.

Монахини уже успели отужинать, и потому в обширном гулком помещении царили полумрак и тишина. Григорий указал гостям, куда им садиться, сам отправился на кухню, сообщил еще о полной дюжине голодных ртов, а затем поднялся на самый верх собора Святой Богородицы, в никому не известную, потайную келью, неведомо зачем сделанную строителями под главной башней.

Спустя полчаса в трапезную вошли трое холопов с факелами, а вслед за ними – низкорослый, чуть кривоватый, кряжистый молодой боярин без шапки, в бархатной рубахе и рысьей душегрейке. Короткие рыжие волосы стояли дыбом, лицо уродовали две большие родинки, на носу и на лбу.

– Знакомься, друг мой! – вышел вперед Григорий Отрепьев. – Сие есть мои очень хорошие знакомые, монахи Чудова монастыря, с коими я провел бок о бок добрые полгода. Самые чтимые и уважаемые из служителей божьих!

– Искренне рад таким гостям! – приложил ладонь к груди молодой боярин. – Здесь невероятно скучно, и я буду рад немного освежить свои познания в православии. Полагаю, иноки самого известного на Руси монастыря смогут дать мне несколько уроков. Надеюсь, у вас найдется для этого неделя-другая? Вы ведь не очень заняты, святые отцы? С какой целью вы посетили сию окраинную твердыню?

– Вы ведь не станете лгать? – негромко поинтересовался писарь.

– Нам нечего стыдиться и нечего бояться! – вскочил со своего места седобородый отец Игнатий. – Мы посланы сюда самим государем, дабы опознать тебя, самозванца, в человеке, рекомом царевичем Дмитрием, и разойтись с сей вестью по городам и весям, по торгам и обителям, сказывая о том князьям и боярам, митрополитам и священникам, холопам и крестьянам, ручаясь за сии слова своей честью и своим именем!

– Я рад, святые отцы, – улыбнулся молодой человек. – Тогда вам будет интересно прочитать некий свиток, составленный князем Василием Шуйским и заверенный патриархом, государем Федором Ивановичем, Государственной думой и Священным собором.

– Ты ведь знаешь, каковы подписи и печати сих именитых бояр, отец Игнатий? – тихо добавил от себя Григорий Отрепьев. – И ты хорошо знаешь, что я, диакон Чудова монастыря и секретарь патриарха Иова, добраться до сей бумаги мог без особого труда.

Писарь поставил на стол шкатулку, открыл, с осторожностью достал свиток, намотанный на деревянную палочку с ограничителями по краям.

Холопы с факелами приблизились, освещая стол.

Монах с седой бородой исподлобья, с недоверием посмотрел на писаря, затем начал раскатывать грамоту. Остальные тоже приподнялись со скамеек, вытянули шеи. Некоторые шевелили губами, разбирая буквы на уже порядком истрепанной бумаге. Факелы потрескивали, пламя дрожало, свиток медленно прокручивался, монахи шепотом проговаривали слова.

– Рыжий, родинки на лице, руки разной длины… – поднял голову инок.

– Ты хотел опознать самозванца, отец Игнатий? – спросил Григорий Отрепьев. – Доверяюсь твоей чести и совести, слуга божий. Опознавай!

Монах поднялся, шумно втянул носом воздух. Затем широко перекрестился и склонился в низком поклоне:

– Прими мое почтение, царевич Дмитрий Иванович. Да пребудет с тобою воля Господа нашего, Иисуса Христа и благословение твоего отца, государя Ивана Васильевича!

Остальные монахи один за другим поднялись, вышли к молодому мужчине и тоже склонились в поклонах.

– Благословен будь, царевич Дмитрий Иванович! Пусть дарует тебе Господь мудрость, справедливость и долгие лета.

Григорий Отрепьев торопливо свернул драгоценную грамоту, спрятал в шкатулку, а коробочку зажал под мышкой. Спросил:

– И что ты станешь делать теперь, отец Игнатий? Что станете делать все вы, святые отцы?

– Не знаю, как братья мои, – опять перекрестился инок, – а я поступлю как велено. Царевича опознал. Теперича пойду по городам и весям, по обителям и церквам сказывать, что увидел, именем и саном своим за истинность сего ручаясь. Господь оставил нам для жизни мирской три завета. Не убивать, не воровать и не лгать. По его заветам я и поступлю. А там ужо будь оно как будет.

– Но сперва, я так надеюсь, вы отдохнете и примете мою исповедь, – поклонился монахам царевич. – Ныне же более задерживать вас не стану. Скоро ночь.

Он махнул рукой, подзывая слуг, и вышел из трапезной в сопровождении своей крохотной, но верной свиты.

Отец Игнатий перекрестился еще раз и повел плечами, изумленно крякнув:

– Эва оно как… Однако…

* * *

На рассвете нового весеннего дня из ворот Путивля вышли двенадцать монахов. Слегка ошарашенных, но суровых, уверенных в себе и в своей миссии. Как великие апостолы шестнадцать веков назад, они несли в мир людей горькое слово истины. Путь святых отцов лежал в Курск, где они намеревались разойтись в разные стороны: на юг, в нижнее Поволжье и дальше к Яику, на восток – в Казань, на Урал, в Сибирь, на северо-восток, в Заволочье и на север: к Белому озеру, на Онегу и Ладогу, на Студеное море. В Москву, Новгород, Корелу. И на северо-запад – в Смоленск. Во все концы обширного православного мира!

На рассвете того же весеннего дня врытая глубоко в землю и перекрытая двумя накатами бревен батарея, охраняемая тремя сотнями стрельцов, наконец-то начала стрелять по угловой башне крепости Кромы.

Ядра, попадающие в земляной вал, просто исчезали, оставляя маленькие черные точки. Те, что вонзались в стены, тоже оставляли лишь маленькие черные дырочки, с легкостью пронзая деревянное укрепление насквозь. Стреляй пушки точнее – их слитный залп, самое большее два, направленные в одно место, легко выломали бы угол строения и завалили башню. Увы, вкопанные в землю и направленные в середину вражеского укрепления стволы давали попадания с разбросом в сажень. Поэтому пушкарям приходилось стрелять и стрелять, в ожидании того часа, когда бесконечное число дырочек, тут и там пробитых в бревнах и в обвязке, не перейдет той грани, после которой башня обвалится под своим собственным весом.

Опыт подсказывал, что полтора десятка пушек изрешетят сруб до нужного состояния за две или три недели – как повезет. И тогда можно будет начинать решительный штурм.

На рассвете этого же дня из ворот усадьбы Скоробово выехал длинный обоз из десятка саней и двух десятков телег с тремя крытыми кошмой кибитками, в окружении доброй полусотни верховых холопов. Княжна Мария тоже скакала верхом, оставив кибитки для нянек и служанок. Прекрасная охотница хорошо держалась в седле и не желала качаться в душном возке, словно на лодке в бурном море, глядя на желтые лица борющихся с тошнотой служанок.

Василий Иванович провел с невестой сказочный месяц – охота и спуск наперегонки с ледяной горки, скачки и катания на санях, обеды наедине, бани и просто прогулки верхом по искрящемуся от снега и инея лесу. Их близости не хватало только одного…

Однако князь Шуйский готов был подождать. Он ощущал себя путником, который после многодневного перехода через сухую знойную степь наконец-то узрел впереди колодец. Или рудокопом, что поднимается из душной темной шахты, уже видя впереди солнечный свет и зная о близком глотке свежего воздуха. Он был окоченевшим путником, стучащимся в дверь жарко натопленного дома…

Василий Шуйский слишком долго ждал, чтобы не получать радости от предвкушения близости самого последнего шага. Еще немного, совсем чуть-чуть – и Мария станет его женой, его супругой пред Богом и людьми, войдет в его дом, его опочивальню… Предвкушение глотка ледяной воды для измученного жаждой человека порою становится слаще, нежели сам первый глоток. Еще немного – и под колокольный звон, который зальет всю Москву, он поведет свою любимую под венец!

Смоленск и Москва – они ведь совсем рядышком, всего десять дней скачки верхом или двадцать езды на повозке. Если двигаться без спешки, давая отдых лошадям и останавливаясь на постоялых дворах, дабы попариться и посетить церковные службы, – месяц пути.

Через месяц они с князем Буйносовым объявят день свадьбы, а самое большее через два – Василий при всех наденет Марии хранимое на сердце обручальное кольцо. И они наконец-то станут единым целым!

Так что никакой гонки путешественники не устраивали. Ехали с рассвета до сумерек, а ввечеру останавливались там, где удавалось купить пару стогов сена. Ведь прокормить сотню лошадей – не такая простая задача. После целого дня работы обычной тебеневкой не обойтись, не меньше пуда сена каждому коню надобно да желательно еще ячменя или пшена хотя бы с шапку насыпать.

Княжна в такие ночи спала в одной из кибиток, князь Шуйский – в поставленной неподалеку палатке из крытой атласом кошмы.

По пятницам обоз закатывался в какой-нибудь приличный постоялый двор, в котором лошадей заводили в конюшни, вычесывали скребками, прикармливали морковью, репой и свеклой, а люди перебирались под крышу, в жарко натопленные горницы и людские. В субботу неизменно была баня и церковная служба, а вечером – ужин с хмельным медом и мясом, в воскресенье – просто отдых. И в понедельник все, посвежевшие и чистые, снова выезжали на Литовский тракт.

Такое путешествие оказалось необременительным и для людей, и для животных. Тринадцатого апреля обоз благополучно вкатился в ворота Белого города, прогрохотал по деревянной мостовой и свернулся огромной, фыркающей и поскрипывающей улиткой на просторном подворье князей Буйносовых. Холопы спешились, отпустили подпруги скакунам, отводя их к конюшням, возничие стали выпрягать ездовых лошадей. Василий Иванович, натянув поводья возле крыльца, спрыгнул с седла, принял на руки княжну Марию, вместе с ней стал подниматься наверх.

– Дочка? – Хозяин подворья вышел на крыльцо, одетый лишь в каракулевую душегрейку, накинутую поверх рубахи. – Откуда ты здесь? Князь Василий, что происходит?

– Борис Федорович дал мне слово, что разрешит наш брак, коли я уничтожу самозванца, Петр Иванович, – громко объявил князь Шуйский. – Я разгромил крамольников, и посему полагаю нашу свадьбу решенной без очередных оговорок! Коли Бориска опять начнет врать и юлить, это станет бесчестным для государя поступком. Лучше я покину Русь вместе с молодой женой, нежели стану служить подобному человеку! Надеюсь, Петр Иванович, при сем раскладе ты более не станешь его покрывать?

– Ты, князь Василий Иванович, верно, в неведении пребываешь, – размашисто перекрестился царский советник. – Государь Борис Федорович сегодня около полудня, приняв монашеский постриг, преставился!

– Вот же негодяй! – невольно вырвалось у князя Шуйского. – Даже смертью своей, и то подгадить исхитрился!

– Ныне во дворце уже новые советники сидят, – вздохнул погруженный в свои мысли Петр Иванович. – Семен Годунов да Федор Мстиславский.

– Новый хозяин, новые слуги, – посочувствовал ему князь Шуйский. – У царевича Федора есть свой двор, к которому он успел привыкнуть. Теперь поменяется многое и многие. Я слышал, сын Годунова увлечен естествознанием?

– Геометрией и картографией, – мрачно ответил Петр Иванович. – Мария, вели служанкам не разбирать вещи. Отдохнешь, попаришься и отправишься в смоленское поместье, прочь от столицы и порубежья. Междуцарствие – опасное время. Его лучше переждать в спокойном удалении.

– Но я только приехала, отец!

– Я знаю, доченька. Но не желаю тобой рисковать.

– Отец, ты напрасно паникуешь. Нечто кто-то сеет смуту или отвергает право Федора Борисовича на престол? Кто-то ему угрожает? Что может случиться в Москве, полной бояр и стрельцов?

– Все что угодно, доченька, поверь старому человеку. И при воцарении Федора Ивановича волнения со стрельбой случались, и при воцарении Бориса Федоровича токмо чудом война не началась.

– Отец, тогда было совсем другое время и другие нравы! Скажи ему, Василий! – призвала на помощь своего жениха княжна Мария.

– Сорок дней траура, моя лебедушка, – покачал головой князь Шуйский. – Царь Борис своею неудачной смертию наказал нас до конца мая. И твой отец прав, в междуцарствие возможно всякое. Тебе следует поберечься.

– Тогда поезжай со мной!

– Прости, моя желанная, мне нельзя, – покачал головой ее жених. – Я старший из рода Рюриковичей…

– Ты намерен затеять крамолу против царевича?! – моментально вскинулся князь Буйносов. – Вот видишь, Мария! Вот тебе уже и бунт зреет! Вот тебе и смута! Твой жених намерен свергнуть царевича Федора!

– Я намерен жениться на твоей дочери, Петр Иванович! – твердо ответил князь Шуйский. – Я люблю ее, и для меня нет ничего важнее! Ради нее и ради твоей непонятной преданности покойнику я не стану трогать Борискина сына. Но я не могу поручиться за других! Годуновы худородны, половина Москвы имеет больше прав на престол, нежели они. Если начнется смута… Я обязан быть здесь и защитить права потомков Великого князя Ярослава Всеволодовича!

Петр Иванович Буйносов колебался всего мгновение, после чего громко распорядился:

– Вестак, Неждан, Староха! Пусть холопы запрягут в кибитки и дочкины возки свежих лошадей. Мария, ты уезжаешь немедля!

* * *

В этот день о случившейся в державе беде никто за пределами Москвы еще ничего не знал. Люди жили своей спокойной жизнью, рубили избы и пережигали уголь, готовились к весенней пахоте, проверяли сети и выскребали скоту остатки соломы из опустевших амбаров, пили хмельной мед из тяжелых братчин, точили сабли и копья перед призывом на летнюю службу.

В далеких Кромах царские рати готовились ко второму штурму крепости. Угловую башню пушкари развалили еще две недели назад, но упала она очень неудачно, поперек, закрывая собою пролом. Когда годуновские полки ринулись через ров, засевшие в обломках, вокруг и на ближних стенах казаки открыли столь ярую пальбу, что воевода Басманов, потеряв одного стрельца убитым и четверых боярских детей ранеными, приказал отступить и продолжить обстрел, дабы лишить врага укрытий.

Ныне от обломков укрепления осталось совсем мало целых бревен, а кроме того ядра развалили ближние стены. Теперь можно было попытаться взять крепость еще раз.

В еще более далеком Путивле метался в восьмиугольной тайной келье под башней храма Богородицы царевич Дмитрий Иванович, более беспокоясь о стойкости казаков, нежели о здоровье самозваного царя. Когда Кромы падут – царские войска придут на берега Сейма. И ему следовало принять решение: остаться или бежать? Умереть с честью или сгинуть в безвестности? Совсем еще молодому царевичу очень хотелось жить! Однако любовь, отравившая его сердце, обещала сделать таковую долгую жизнь горькой и бессмысленной.

А до берегов Онежского озера еще не добрались известия даже о вторжении царевича Дмитрия на Русь, о его первых успехах и неудачах. Инокиня далекой Толвуйской обители готовила послания для своего брата в Польшу, в дунайские земли, молилась о здоровье мужа, заточенного еще севернее ее и ныне оставшегося последним живым потомком рода Захарьиных, ибо всех остальных взрослых родственников покойного царя уже сожрала ссылка, заморили до смерти приставы и злоба Бориски Годунова.

О ненавистном царе монахиня Марфа тоже не забывала, вознося ему проклятия едва ли не чаще, нежели молитвы святым.

И еще по земле Русской шли, от селения к селению, от монастыря к монастырю двенадцать чудовских монахов, разнося людям слово о великом чуде, явленном Господом своим православным чадам! О спасении от смерти царевича Дмитрия Ивановича, о третьем сыне великого и грозного царя!

1 мая 1605 года

Крепость Кромы, лагерь царской армии

Полтора десятка боярских детей, одетых в кольчуги и колонтари, въехали в лагерь вскоре после полудня и спешились во дворе дома, избранного воеводой Басмановым для своей ставки. Один из воинов, одетый в дорогой бахтерец, с куньим плащом на плечах, решительно вошел в избу. Не прошло и четверти часа, как изнутри послышался болезненный, тоскливый вой, словно у связанной лосихи уводили ее лосят, и почти сразу воин в бахтерце выскочил наружу, быстро поднялся в седло, кивнул: «Поехали!» – и маленький отряд на рысях помчался прочь.

Проводив их взглядами, ближайшие бояре кинулись в дом.

Воевода Петр Басманов лежал на столе ничком весь в слезах и колотил по столешнице кулаками[18]:

– Негодяи! Подлая кровь! Выродки! Лжецы!

– Петр Федорович, да что же с тобою случилось-то? – забеспокоились воеводы разных полков.

Пока они утешали боярина Басманова, похлопывая по плечам и даже поглаживая по спрятанной в кольчугу спине, второй воевода Замятня Сабуров поднял упавшую на пол грамоту, развернул пробежал глазами…

– Что-о-о?! Меня, царского родича, первого воеводу всех походов Андрейке Теляковскому в холопы?! – Замятня Иванович, злобно зарычав, швырнул свитком в стену: – Да не бывать такому! Сдохну, а не попущу! Пусть сам списки свои ест, из рук холопьих назначения не приму! Они там все рассудка, нешто, лишились? Кто роспись составлял? Зачем?

Настала очередь боярина Ляпунова поднимать и разворачивать грамоту. Быстро ее просмотрев и не найдя лично для себя ничего позорного, он глянул в самый низ:

– Дьяк Разрядного приказа Семен Годунов… Именем государя нашего, Федора Борисовича…

В избе повисла мертвая тишина.

– Смотрите, смотрите, еще грамоты быть должны! – первым спохватился старший пушечного наряда.

Бояре закрутили головами, наклонились и почти сразу обнаружили отброшенную под лавку шкатулку. Достали, открыли, извлекли еще три свитка. Один содержал присягу новому государю, к каковой следовало привести полки, второй повествовал о смерти государя Бориса Федоровича и восшествии на трон царя Федора Борисовича, третий призывал мелких худородных воевод боярских детей Петра Басманова и Замятню Сабурова в город Новгород-Северский, в ставку старших знатных воевод князей Андрея Теляковского и Михаила Катырева.

– Чего делать станем, побратим? – толкнул плечом боярский сын Терентий Любавин боярского сына Каштана Турева. Худородные служивые, сидевшие на местах третьих воевод полков правой и левой руки, переглянулись. – Нас, вестимо, и вовсе в сотники задвинут.

– Да я бы лучше домой отъехал, – ответил соседу по Ярославским землям молодой воин с короткой русой бородкой. – Сев в разгаре, догляд за работой надобен, а нас всю зиму по домам не распускают. В хозяйстве дел невпроворот, кто без меня с оброками и ставнями разбираться станет? Еще в декабре ожидал вернуться, жене никаких наставлений не оставил.

– Вот и я так мыслю, побратим, – согласился такой же юный помещик, но одетый не в панцирную кольчугу, а в колонтарь из нашитых на войлочную куртку железных чешуек. – Пусть старшие воеводы о сем печалятся. Нам все едино здесь не выслужиться. Закончить бы хоть чем-нибудь, да домой!

С этими словами молодые воеводы отступили к дверям и ушли наружу. Вскоре их примеру последовали остальные служивые люди, оставив обоих командующих армией наедине с их горем и присланными бумагами.

– Я тут старался, ночей не спал, живота не жалел! На штурм дважды сам ходил, под пулями стоял! – продолжал сетовать Петр Басманов. – А меня разом, ако пса шелудивого, за шкурку, да в мусор кинули! Теляковскому в рабы! Ни слово, ни грамота воеводы Шуйского им более не указ! Свои руки у них нонеча заправляют!

– Зятя свого Семка в люди большие тащит, ни стыда ни совести не ведая! – соглашался с ним Замятня Сабуров. – Нет им до службы интереса, нет им до наших стараний и званий никакого дела! Место чужое хапнуть хотят, и плевать им на все прочее! Архип, вина принеси!

Холоп поставил на стол бочонок сливовой наливки, и служивые люди смогли залить свою обиду темным густым хмелем.

К вечеру воеводы поняли, как надобно поступить после подобного унижения, и призвали к себе на совет всех прочих командиров. Совещание оказалось кратким. Петр Федорович Басманов встал, хлопнул ладонями по столу и объявил:

– Сворачивайте лагерь, служивые, грузите возки, собирайте припасы. Завтра поутру выступаем ко городу Путивлю, в коем затаился самозванец, за государя Дмитрия себя выдающий. С ним мы воевать посланы, вот в самой берлоге сего негодяя и захватим!

– А как же… – неуверенно заговорил боярский сын Ляпунов.

– Когда иных воевод сюда пришлют, тогда они командовать и станут! – решительно отрезал Басманов. – А до того часа здесь приказываем мы с Замятней Ивановичем!

5 мая 1605 года

Город Путивль

Внезапно ударивший набат заставил жителей, что находились за пределами крепостных стен, бросить все дела и поспешить к крепости, скрываясь за ее высокими крепкими стенами от неведомой пока опасности. Кто был пугливее – бежал со всех ног сам, кто похрабрее али хозяйственнее – гнал перед собой скотину, птицу, быстро сворачивал в узел и волок на спине самый ценный скарб, что имелся в доме.

Путивлянам повезло. Показавшаяся на дороге армия повела себя на диво беспечно и не выслала перед собой конных разъездов, что первыми налетали на вражеские селения и – если везло – успевали перехватить припозднившихся людей, слишком долго собиравших в слободах свое добро. А если не везло – сталкивались с высланными из крепости встречь такими же легкоконными отрядами. Но только более свежими и многочисленными.

Однако в этот раз боярская кованая конница и закинувшие за спину бердыши стрельцы пришли без разведки. Они быстро заполонили слободские улицы и склоны под городской стеной, выстраиваясь полками и сотнями.

На стенах стрелки и пушкари торопливо зажигали фитили, раздували жаровни и начинали калить в них запальники; знающее свое место городское ополчение потащило наверх кули с порохом и ядра, пищали и копья из оружейных комнат, ведра с водой – на случай, если осаждающим удастся что-то зажечь. Ведь стены-то – они, может, и каменные. Да вот навесы от дождя, ящики с припасами, лесенки и подпорки – все едино из дерева.

Между тем царская рать не спешила разбивать лагеря, начинать осадные работы и не пыталась с ходу выбить ворота и войти в твердыню. Она мягко обтекла вознесшийся над полноводным Сеймом Путивль с трех сторон и остановилась. Вперед выехали двое хорошо одетых бояр: бахтерцы, шлемы с позолотой, крытые ярким сукном меховые плащи, сабли с вычурной отделкой.

– Эй, городские, кто тут есть такой храбрый, чтобы царским именем себя называть?! – привстал на стременах воин усталого вида, с короткой серой бородой, стриженной модно, однако ныне растрепанной и пыльной. – Кто тут среди вас Дмитрием Ивановичем себя величает?! Коли ты государь законный, так выходи к войску своему православному! Дай хоть глянуть на тебя, царевич, в облике твоем убедиться!

Воин развел руками и оглянулся на подступившую рать.

Стрельцы и боярские дети одобрительно загудели.

– Ждите! Сейчас я к вам выйду! – закричал с надвратной башни низкорослый парень и ринулся вниз по лестнице.

– Стой, куда?! – покатился следом Отрепьев. – Схватят! Повяжут! Убьют!

– Все едино убьют, Гришка! Уж лучше под именем своим сгинуть, нежели трусом безродным.

– Подожди хоть, пока грамоту принесу!!! – отчаянно взмолился диакон Чудова монастыря.

Спустя четверть часа подъемный мост Путивля опустился, створки ворот разошлись, и наружу вышли несколько монашек, как бы напоминая подступившим воинам о чести и совести, а затем быстрым шагом едва не выбежал низкорослый и чуть кривоватый молодой боярин в бархатной рубахе и каракулевой округлой шапке с большой бляхой на лбу. Его пытался догнать монах лет тридцати, несший под мышкой шкатулку, а на поясе – чернильницу и большую плоскую сумку для бумаги.

Воеводы переглянулись, спешились.

– Ты, что ли, царевич? – прищурился боярин Басманов, опустив ладонь на рукоять сабли.

– Я! – развернул плечи неказистый мужчина.

– Меня слушайте, бояре, меня! – пискнул сзади запыхавшийся монах.

– А ты еще кто? – поинтересовался Замятня Сабуров.

– Писарь мой. Гришка Отрепьев, – ответил ему царевич.

– А-а-а! – Воеводы с интересом перевели взгляд на лопоухого монаха. – Так кто из вас самозванец?

– Сейчас сами узнаете… – согнувшись, выдохнул Григорий. Перевел дух, распрямился, открыл шкатулку, достал свиток, развернул и закричал как можно громче, чтобы услышали все служивые до самых дальних рядов: – На сей грамоте есть печать и подпись патриарха Иовы! Так ли, боярин?

Он показал свиток Басманову, Сабурову, и воеводы согласно кивнули.

– Печать царская и подпись государя Федора Ивановича!!! – завопил Гришка и снова показал боярам. И оба опять подтвердили увиденное кивком.

– Печать Крутицкая!.. Подпись митрополита Геласия!.. Подпись князя Шуйского!.. – продолжал оглушительно перечислять Отрепьев, а когда длинный список окончился, подбежал к полкам и прошел десятка два шагов перед передними рядами, показывая документ служивым людям. Потом вернулся к воеводам и встал рядом с ними, держа свиток так, чтобы бояре могли читать вместе с ним. Снова во всю глотку заорал:

– Учинен осмотр тела убиенного!!! По приметам царевича, явственным няньками, мамками, окольничим Клешиным!!! А именно!!! Глаза синие, родинка большая на носу справа, родинка большая на лбу высоко по правой стороне…

Неказистый молодой человек прошел ближе к полкам, повернулся к ним лицом.

– …волосы рыжие!..

Боярин сорвал шапку и отшвырнул ее далеко в сторону.

– …родинка продолговатая на груди да родинка с волосом на плече правом!..

Путивльский сидельщик через голову содрал рубаху и тоже откинул прочь.

– …одна рука длиннее другой!

Мужчина раскинул руки в сторону.

– По приметам сим в убиенном мальчике царевича Дмитрия Ивановича опознать не удалось!!! – вскинул грамоту над головой Григорий Отрепьев.

– Потому что я жив!!! – провозгласил Дмитрий Иванович и вскинул кулак: – Вот, смотрите все! Сие есть наперстный крест, каковой даровала мне моя матушка, царица Мария, благословляя меня на царствие! А сие… – показал он крест нагрудный, – сие есть крест моего отца, государя Иоанна Васильевича! И сим крестом напоминаю я вам всем о клятве, что давали вы моему отцу! Я его сын, кровь от крови и плоть от плоти, и данные отцу клятвы даны и мне тоже! Говорю вам, православные воины! Все беды, что случились с державою нашей по вине самозванцев Годуновых, в мое царствие обратятся вспять! Не станут более боги земли и небес гневаться на Русь, что попустила на святой трон подлого вора! Я же стану править так, как правил отец мой! Я верну на Русские земли покой, сытость и процветание! И ныне я спрашиваю у вас, храбрые витязи, верны ли вы данному моему отцу крестному целованию?!

Вокруг Путивля повисла долгая, душная тишина. Служивые люди медленно осознавали услышанное и увиденное и отчаянно пытались сделать правильный, единственно верный вывод, который определит всю их дальнейшую судьбу.

Первым решился на ответ боярин Петр Басманов. Он положил обе ладони на выточенную из белой кости рукоять сабли, опустился на одно колено и склонил голову:

– Мой государь!

Воевода Замятня Сабуров размашисто перекрестился и тоже преклонил колено перед наследником царского престола:

– Мой государь!

– Мой государь… Мой государь… Мой государь… – один за другим преклонили колено перед сыном Иоанна Грозного все русские полки. – Мой государь!..

– Клянусь вам, храбрые православные витязи, – сглотнул царевич Дмитрий. – Клянусь честью, вы никогда не пожалеете о своем выборе!

* * *

Обретшая царя армия пировала и веселилась два дня. Теперь, когда всем стало ясно, что кровавой осады и разорения не случится, князья Татьев, Мосальский, Лыков, принявшие Дмитрия Ивановича в своих землях, не жалели ни съестных припасов, ни хмельных. А на третье утро ратный обоз снова втянулся на узкую пыльную дорогу, направляясь в далекую северную Москву.

Армия двигалась обычным походным шагом, по пятнадцати верст в сутки. Легкие верховые гонцы, летящие одвуконь, проносились за день по пятьдесят. И потому весть о возвращении царевича Дмитрия к отчему престолу разлеталась далеко во все края, намного опережая самого героя. Когда спустя неделю сын Ивана Васильевича добрался до Орла, его уже дожидались с подарками выборные люди всей Рязанской земли во главе с митрополитом Рязанским и Муромским Игнатием.

Именно митрополит Игнатий и привел к присяге законному государю русские полки, а также примкнувших к походу князей и бояр.

Остановка в Туле стала еще более долгой. Здесь царевича Дмитрия ждали хлеб-соль, богатые царские хоромы, а также выборные люди уже всей Русской земли, воеводы разных полков и городов, казачьи атаманы, послы многих стран. Отсюда он впервые рискнул отправить письмо своей матери, сообщая о своем будущем воцарении и приглашая ее в Москву.

1 июня 1605 года

Москва, подворье князей Шуйских

– Если бы я не отпустил Марию, сегодня могли бы обвенчаться, – с грустью произнес князь Василий Иванович, стоя на крыльце в одном лишь стеганом татарском халате и с кубком шипучего кислого сидра в руках. Внизу, на разбитом вокруг небольшого пруда цветнике распускалась ароматная, как липовый мед, разноцветная сирень.

Самому воеводе все эти ягодки-цветочки, рыбки-цесарочки были глубоко безразличны. Князь Шуйский старался ради будущей супруги. Качели, вертушки, пруд с вечно грустными медлительными карпами, странные птицы с ярким оперением и необычным видом, клумбы с цветами и кустарниками – все это было сделано для развлечения юной Марии. Василий Иванович хорошо понимал, что княжна Буйносова, почитай, еще ребенок, и веселья ей захочется детского, шумного и веселого. Вышиванием бисера и плетением кружев она точно не успокоится. И вот теперь пруд есть, сирень есть, цесарки с лапами размером с кулак есть. А супруги – нет.

Однако же междуцарствие проходило тихо и даже благообразно. Никаких смут, никаких заговоров, никакого волнения. Бояре чинно похоронили и отпели царя Бориса, чинно признали его сына Федора законным наследником и спокойно, чинно и пристойно принесли ему присягу. Ни единого признака споров или недовольства. Даже просто взгляда косого на юного царя, и то никто не бросил.

– Чего боялись? – пожал плечами Василий Иванович и допил вино. – Теперь ждать, пока вернется…

Внезапно послышался стук, ругань, и у лестницы распрямился споткнувшийся о нижние ступени холоп:

– Княже, на Лобном месте посыльные царевича Дмитрия, бояре Пушкин да Плещеев, грамоту его читают!

– Царевич Дмитрий мертв! – сурово ответил князь.

– Царевич, может, и мертв, – пожал плечами слуга. – Ан посыльные его здесь!

Василий Иванович в задумчивости огладил пальцами бородку, а затем распорядился: «Коня седлайте!» – и ушел переодеваться.

Спустя полчаса князь, в стеганой ферязи, крытой шелком и опушенной куницей, в сопровождении шести холопов в распахнутых зипунах, выехал за ворота и на рысях помчался в сторону Васильевского спуска. Приблизиться к Лобному месту он не смог – толпа начиналась прямо от Варварки, однако даже сюда доносился голос одетого в добротную шубу и войлочную тафью боярина, в котором Василий Иванович не сразу узнал окольничего Богдана Бельского.

– Вот этими руками я его вынес, малого! – рассказывал князь, выставляя перед собой растопыренные пальцы. – Как известие дошло, что злоумышляют на царевича Дмитрия Годуновы, так сразу порешили мы с Нагими его в потайном месте спрятать, на иного мальчишку подменить. Нагие с попом ярославским договорились сына его в почете царском воспитать, а самого Дмитрия я сам, лично в Ярославль доставил! В целости и невредимости! Посему вот вам крест, православные, истинно говорю, жив Дмитрий Иванович и ныне в Туле к возвращению готовится!

– Врешь! – закричал со своего места князь Шуйский. – Врешь, паскудник! Я сам царевича покойного смотрел и свидетелей опрашивал! Царевич Дмитрий мертв, зарезался!

– Это ты врешь, князь Василий! – указал на Шуйского пальцем окольничий. – Поповича вы зарезали, не царевича! Дмитрий жив, я его сам из Углича тайком вывез!

– Бей Шуйского! – завопили несколько ближних москвичей, однако холопы двинули вперед лошадей, огрели кого-то плетьми, кого-то пнули в лицо ногой, пригрозили ножами, и толпа отхлынула, лезть на клинки побоялась.

– Годуновых бей!!! – призвали от Фроловских ворот. Горожане ринулись в Кремль и, к немалому изумлению Василия Ивановича, их пропустили. Стража не то что сабель не обнажила – даже ворот, и то закрывать не стала!

– Похоже, о караулах позаботились, – привстал на стременах князь. – Своих в смену поставили, прикормленных. Вот тебе и междуцарствие…

Князь Василий повернул туркестанца и поскакал обратно на подворье, теперь уже радуясь тому, что Мария находится в безопасности где-то среди смоленских чащоб.

Ее отцу, по счастью, тоже ничего не угрожало. Пару недель назад он ухитрился-таки разлаяться с Семеном Годуновым, занявшим место князя Буйносова возле нового царя, и Петра Ивановича упекли на воеводство в крепость Ливны. Вроде как и не в ссылку, но по сути – с глаз долой. Не будь этого, наверняка вступился бы князь Буйносов за царя Федора, не утерпел. И били бы его сейчас вместе со всеми прочими годуновцами смертным боем…

Выходит, Петру Ивановичу с наказанием очень повезло.

* * *

Москва побузила, покуролесила, погуляла, разграбила царский дворец и подворья ближних годуновских сподвижников: Вильяминовых, Сабуровых, Телепневых, – выпила все вино из их погребов, вытащила из Архангельского собора тело покойного Бориса Годунова, бросив его в ров – и успокоилась. Спустя три дня князь Шуйский даже разоружил своих холопов, оставив им лишь обычные два ножа на поясах. К чему понапрасну целыми днями сабли и броню на себе таскать да пугать прохожих выставленными над стеной рогатинами?

Между тем по мере приближения Дмитрия к столице вестей о нем становилось все больше и больше.

Пятого июня он выехал из Тулы и спустя три дня дал большой пир в Серпухове боярам, окольничим и думным дьякам. Еще через пять дней пир случился в шатрах у села Коломенского, причем туда допустили крестьян, приславших своих выборных поклониться законному царю. Затем сын Ивана Васильевича разбил палатки уже перед воротами Москвы, пируя в них целых три дня, и только двадцатого июня Дмитрий Иванович верхом на белом жеребце торжественно въехал в свою столицу: под звон колоколов, приветственные крики, осыпаемый зерном и цветами, с боем барабанов и воем медных труб – с последним отличились ляхи из свиты царевича.

Первым делом Дмитрий отправился в Архангельский собор – помолиться у гроба своего отца, – затем отстоял благодарственную службу в Успенском соборе, после чего устроил еще один пир, теперь уже в Великокняжеском дворце.

И только двадцать третьего июня постучавшие в ворота шуйского подворья царские телохранители пригласили Василия Ивановича в Кремль.

В до мелочей знакомой малой Думной палате, под угрюмыми взглядами замерших на стенной штукатурке святых, с шестью рындами за спиной Василий Иванович с некоторым удивлением узнал здесь все тех же бояр, что заседали рядом с Бориской Годуновым: князья Воротынский, Бельский, Мстиславский, Телепнев, Шереметев, Власьев. И только на троне вместо тяжело дышащего, одутловатого, отекшего самозванца Бориски сидел другой: маленький, кривоватый, с бородавками на лице и рыжими патлами на макушке.

– Один другого краше… – пробормотал себе под нос князь Шуйский.

– Сказывают люди, Василий Иванович, – заговорил коротышка, – смущаешь ты умы московские, утверждая, что я умер четырнадцать лет назад в Угличе!

– Не ты, – покачал головой князь Шуйский. – Это царевич Дмитрий четырнадцать лет тому назад зарезался.

– А я тогда кто?! – повысил голос бородавчатый мужчина.

– Самозванец, – пожал плечами князь.

– А не твоей ли рукой записано в Угличском деле, что опознать меня в убиенном ты не смог?

– То не важно, смог я или не смог. Я человек чести и лишь записал в деле сем то, что увидел али узнал, без утайки и обмана. Но Священный собор, изучив все сведения, что мне удалось собрать, постановил царевича Дмитрия зарезавшимся по болезни. Священный собор не может ошибаться. Царевич Дмитрий мертв!

– Вот он я, стою перед тобой, Василий Иванович! – хлопнул ладонями по подлокотникам коротышка. – Сын государя Ивана Васильевича! Перестань упорствовать и поклонись мне, знатнейшему из Рюриковичей, старшему потомку князя Ярослава Всеволодовича! Склонись, коли не желаешь узнать моего гнева!

– Я есмь старший из рода Ярослава Всеволодовича! – вскинул подбородок Василий Иванович. – И я никогда не склонюсь перед неведомым безродным мальчишкой.

– Что-о?! Это бунт?! – Коротышка сжал кулаки и ударил ими по подлокотникам: – Взять крамольника! – Бородавчатый недоросток вскочил и вытянул руку: – За бунт и неповиновение! За все беды, что учинил ты моей матери и моей семье! За ложь и смущение умов моих подданных наглой ложью приговариваю тебя к смерти, князь Шуйский! Уберите его прочь с моих глаз!

Рынды кинулись на Василия Ивановича, скрутили руки за спиной и уволокли из палаты.

Дмитрий Иванович рухнул обратно на трон, перевел дух и махнул руками:

– Хватит на сегодня заседания, бояре! Пора и горло промочить после столь долгой болтовни. Ступайте с богом!

Думные бояре склонились в поклоне и величаво поплыли к дальней двери. Дмитрий, шустро спрыгнув на пол через все ступени возвышения, ушел в створку за троном.

– Сегодня ты был грозен! – оценил его приговор Григорий Отрепьев, поспешая рядом.

– Да он просто в лицо хамит! – возмутился сын Ивана Васильевича. – Мне что, терпеть?!

– Да ладно, – отмахнулся писарь. – Приговорил, и пес с ним. А я тут хотел архимандрита Пафнутия навестить, сбегал поутру до обители. А он, оказывается, в ссылке! Наказан за то, что помог мне грамоту добыть, каковая твое происхождение доказывает. Сидит где-то в земляной яме. А если бы не он, то о твоем происхождении…

– Я понял, понял! – поморщился наследник трона, замедляя шаг. – Он пожертвовал собой, чтобы вознести меня на трон, и достоин высшей награды. Но я не могу сделать его патриархом! Это место уже занято Игнатием!

– Сделай митрополитом Крутицким и Сарским. В Церкви это второе место по старшинству.

– Хорошо, – пообещал Дмитрий.

– И моя сестра…

– Я помню про твою сестру и про то, что она для меня сделала, – вздохнул сын Ивана Васильевича. – Но она женщина! Я не могу дать ей никакого церковного поста! И избавить от пострига тоже не могу, это не в моих силах! Да даже патриарх, и тот не может!

– Но у Ксении есть муж! Федор! Теперь Филарет, его тоже остригли.

– Я чего-нибудь придумаю, – смиренно кивнул Дмитрий Иванович.

– Когда?

– Когда стану царем. Пока что я, если ты не заметил, просто наследник. На царствие меня еще не венчали.

– Так венчайся! Чего ты ждешь?

– Жду, когда мама приедет, – покрутил пальцами наперстный крест Дмитрий. – Хочу, чтобы она это увидела.

– Понятно… – против сего простого объяснения Отрепьев возражений не нашел. – А ты знаешь, царевич, забавно выходит. Сегодня ты приговорил князя Шуйского к смерти за те самые слова, на которые мы все время ссылались, доказывая твое происхождение. Он честно записал, что видел. Теперь он честно указывает на постановления, сделанные из его слов. Это ведь не он тебя приговорил, а Священный собор!

– Теперь еще и Василий Иванович? – Дмитрий Иванович мотнул головой: – Слушай, Гришка, отчего ты все время за других просишь? Попроси чего-нибудь для себя! Чего хочешь? Земли, деревень, чинов, мест? Воеводства? Проси!

– Не-не-не, к бубенчикам собачьим! – обеими руками отмахнулся Отрепьев. – Насмотрелся я уже на вашу знатную жизнь! У вас коли все хорошо – так или приказчики воруют, или смерды жгут али надобно с пикой наперевес под пули и на рогатины во весь опор скакать. А коли плохо – так или ссылка, или постриг, или топор и плаха, как князю Шуйскому. Не-не, Дима, чур меня, чур от такой жизни! Мне бы пожрать нормально пару раз в день, ковш вина да одежку справную заиметь, и больше ничего не надо. И писарем при тебе остаться!

– Дело твое! – усмехнулся наследник трона. – Оставайся. Сиречь, пошли обедать!

Он стремительным шагом понесся по коридору, в голове же все крутились и крутились сказанные писарем слова:

«Приговорил за то, благодаря чему возвысился…»

Дмитрий всю жизнь провел под чужой опекой, без собственных средств. И ныне вдруг оказался всесильным, ничем не ограниченным властителем с бездонной казной! Мог делать все, что хочется, – и никто даже слова поперек не смел молвить! Перед соблазном вседозволенности трудно устоять. Сегодня вот взял – да и лишил знатного человека, именитого воеводу жизни. По сути, только за то, что тот сослался на решение Священного собора и не захотел склониться перед тем, в кого не верил. Но с другой стороны – это была дерзость, открытый бунт!

Однако возмущением своим князь Шуйский оберегал родовую честь. Ту самую честь, благодаря которой Дмитрию и его грамоте верили все встреченные люди. Честь, требующую понимания и уважения.

И что теперь делать?

Во всех книгах о достоинствах правителей, которые успел прочитать юный Дмитрий, все ученые мудрецы дружно утверждали, что повелитель должен быть строгим, но справедливым и обязательно милостивым. Однако никто из них так и не удосужился объяснить: что такое справедливость? Или строгость? И как можно быть милостивым и строгим одновременно?

– Царевич! – окликнул задумавшегося наследника Отрепьев. – Трапезную проскочил!

– Ась? – оглянулся Дмитрий. И тут же спохватился: – А, ну да! Пойдем.

При царевиче Дмитрии все происходило быстро, даже стремительно. Уже через день, двадцать пятого июня, у срубленного на Васильевском спуске эшафота остановилась запряженная старой серой клячей телега. Стрельцы сняли с повозки сидящего на ней со свечой в руках князя Шуйского, поставили на землю.

– Я сам, – повел плечами Василий Иванович, и служивые люди отступили.

Всего лишь одни сутки, проведенные в порубе, никак не отразились на облике бывалого воеводы. Он был ухожен и суров: темные с проседью короткие волосы, стриженная на пять пальцев русая бородка. Плечи развернуты, спина выпрямлена, шаг тверд. На плечах все еще лежала украшенная вошвами и каменьями соболья шуба, под которой виднелась такая же драгоценная парчовая ферязь. Все же – царедворец, не бродяжка какой-нибудь.

Удерживая в обеих руках свечу, воевода поднялся по ступеням, встал у дубовой колоды, на которой должен окончиться его жизненный путь. Остановился. Рядом глашатай в простеньком кафтане развернул грамоту:

– За крамолу бесстыжую на Дмитрия Ивановича, наследника престола русского… за ложь и подстрекательство к неповиновению… по общему приговору Боярской думы и Священного собора… князь Василий Шуйский приговаривается к смерти!

Движением плеч Василий Иванович сбросил шубу. Три раза широко перекрестился, кланяясь на все стороны, кроме кремлевской. Затем потушил свечу, откинул ее в сторону и опустился на колени возле плахи, крепко ее обняв и положив голову на свежую древесину.

– Ну, прощевай, княже, – взялся палач за топор…

– Сто-о-ойте!!! – вылетел из Фроловских ворот всадник. – Остановите казнь!!!

Подковы гулко простучали по опущенному мосту, выбили щепу из деревянной мостовой. Гонец натянул поводья возле ступеней эшафота и встал на стременах, подняв над головой свиток с ярко-красной восковой печатью:

– Волею государя нашего, Дмитрия Ивановича! Дмитрий Иванович сим объявляет кровь русскую священной и запрещает проливать ее отныне и вовеки веков! Никаких смертных казней его в царствие не случится! Никаких смертей, православные! Казнь князя Шуйского, назначенная думой и Собором за вину его безусловную, заменяется ссылкой в Вятку!

Всадник передал свиток стряпчему, что распоряжался действом на эшафоте. Тот развернул бумагу, пробежал глазами.

Топор прорезал воздух и сочно вонзился в край колоды.

– Ну вот, Василий Иванович, – наклонившись, шепнул палач. – Похоже, я остался без твоей шубы. Бог даст, больше не увидимся.

Князь распрямился, удивляясь оглушительному стуку своего сердца и восторженному гомону толпы, жаркому солнцу и свежему ветру, дующему с реки. Тяжелая шуба вернулась ему на плечи, и стрельцы, подхватив осужденного под руки, потащили его обратно в возок…

18 июля 1605 года

Деревня Тайнинская близ Москвы

Известие о скором прибытии матери обогнало неспешный возок почти на четверо суток. Три дня Дмитрий провел весь в нетерпении, и на рассвете восемнадцатого июля не выдержал – велел оседлать коня и помчался навстречу, перехватив обшитую толстой кошмой и кожей кибитку в пяти верстах от города. Охрана из полусотни царских телохранителей во главе с князем Скопиным-Шуйским подсказала царевичу, в какой именно повозке путешествует царственная инокиня. Наследник трона спешился и кинулся к дверце:

– Мама! Мама, это я! Я здесь!

Заменяющий окно полог отдернулся, наружу выглянула пожилая монахиня с покрытым морщинами, серым лицом. Ее взгляд остановился на лице неказистого молодого человека с двумя большими родинками на лице, и тонкие бледные губы тронула улыбка:

– Димочка…

– Мама!!! – Наследник престола кинулся на шею матушке прямо через окно, и больше они ничего сказать не смогли, поскольку обоих душили слезы.

Оставшийся до Москвы путь Дмитрий проделал пешком, шагая рядом с повозкой и удерживая мамину руку в своей и постоянно кивая в ответ на приветственные крики собравшихся к дороге селян, ремесленников и служивых людей.

А тридцатого июля патриарх Игнатий наконец-то венчал юного государя Дмитрия, сына Ивана Васильевича и далекого потомка великого Ярослава Всеволодовича, на царствие великой православной Руси.

Вечером сего дня молодой человек наконец-то смог поставить дату в давно приготовленном коротком послании:

«Пани Марианна, сим письмом напоминаю тебе о данном тобою обещании.

С уважением и почтением, Божиею милостию Великий Государь Царь и Великий князь всея Русии Сомодержец, Владимерский, Московский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгорский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовские земли, Черниговский, Резанский, Ростовский, Ярославский, Белаозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, и всея Северныя страны Повелитель, и Государь Иверские земли, Грузинских и Горских князей, и иных многих государств Государь и Обладатель, любящий тебя Дмитрий».

22 августа 1605 года

Онежское озеро, скит Толвуя

Одинокий струг, презирая бушующий на озере шторм, мчался под гордо поднятыми парусами, чуть не цепляя мачтой низкие черные тучи, разбивая тесовым носом высокие, в рост человека, волны, ныряя под пенные гребни, отважно принимая на крытый толстой воловьей кожей нос потоки воды. Вперед и вперед, через дождь и брызги, под низкие тучи, местами касающиеся волн, между разрядами молний и через грохот грома.

Наконец внимание путников привлек мерный колокольный звон – и корабль повернул к шпилю звонницы, с трудом различаемому в струях дождя, свернул носовой парус, а в полусотне саженей от берега убрал и основной. Однако ветер давил на мачту с такой силой, что весла корабельщикам все равно не понадобились – на хорошей скорости судно врезалось в пологий галечный пляж и выскользнуло на него почти до середины корпуса.

Однако путникам этого оказалось мало – двое одетых в кожаные робы корабельщиков выпрыгнули на берег, пробежали вперед и крепко привязали носовой канат к растущей на камнях могучей сосне.

Вслед за корабельщиками на берег буквально перекатился через борт лопоухий монах, потрусил к обители, постучал в ворота:

– Открывайте паломникам, бабоньки! Да баню, баню сразу топите, бо до мозга костей мы все заледенели!

– Кто? – открыла смотровое окошко строгая пожилая монахиня.

– К инокине Марфе мы! – поежился гость.

Дальнейших уточнений не потребовалось. Грохнул засов, отворилась калитка.

Гость забежал внутрь, уверенно повернул к жилому корпусу, поднялся на второе жилье, постучал кулаком в дверь:

– Сестренка, ты здесь?! – И монах навалился плечом на створку.

– Гришка! – Женщина встретила его сразу за дверью, крепко обняла: – Гришка, сколько лет! Куда же ты, шельмец, запропал? Три года, почитай, ни единой весточки!

– Я тоже соскучился, сестренка, – поцеловал монашку в щеку гость. – Видишь, самолично приплыл, едва токмо возможность такая появилась!

– Ты, верно, рассудка лишился, братик, – укоризненно вздохнула инокиня Марфа. – Погода-то какая! Утонуть же могли!

– Спешил очень. Каждый день на счету!

– Случилось что-то? – посерьезнела женщина. – Дмитрий погиб, да? Его схватили, казнили? Или он бежал? Я слышала, сей безумец вторгся в страну!

– Да не то слово, сестренка! – расхохотался Отрепьев. – Не то слово! Ну, тут у вас, однако, и глухо-ма-а-ань!

– Хватит ржать! Говори толком!

Гость полез за пазуху, вынул шкатулку, открыл, достал сверток из тонкой замши, раскатал…

– Гришка, ты издеваешься? – не выдержала монашка. – Так сказать не можешь?

– Могу… – Григорий стал закатывать свиток обратно. – Нам с тобой нужно спуститься до Студеного моря, пройти по нему до Двины, по ней против течения до Сийского монастыря, потом все так же против течения до Костромы, через Волгу, да потом еще до озера Неро. В общем, путь неблизкий. Если хотим успеть до распутицы, то каждый день на счету.

– Бориска снимает с нас опалу?! – радостно охнула монашка.

– Какой-такой Бориска? Нет никакого Бориски, ни борисят, ни даже памяти о них не осталося! – Григорий Отрепьев крепко взял женщину за плечи и улыбнулся, глядя ей в глаза. – Ты победила, сестренка! Рода Годуновых больше нет. Истреблен дочиста!

– Не может быть! – перекрестилась инокиня.

– Да вот тебе крест! – ответил тем же монах. – С тебя баня, горячий ужин и теплый ночлег. И одежду нам с корабельщиками просушить. Все, сестренка, собирайся. Пора домой.

* * *

Сборы заняли четыре дня. Не столько из-за медлительности инокини Марфы и преданной ей насельницы Полины, сколько из-за того, что попавшие в тепло корабельщики проспали весь следующий день, да одежда сохла двое суток, да еще струг после шторма потребовалось местами проконопатить, местами подлатать. Зато погода к пятому дню установилась ясная и спокойная, так что провожать полюбившуюся крамольницу на волю вышла на берег вся Толвуйская обитель, кроме двух приставов – те опять лежали пьяные, и Марфа оставила целых пять рублей, чтобы скит и далее поил служивых брагой столько, сколько они пожелают.

– Не забывай нас, матушка! – по очереди обняли ее все женщины.

– Бог даст, свидимся, – пообещала Марфа и позволила брату отнести себя на корабль. Полина забралась на струг сама, корабельщики отпихнулись от берега. И ссыльная крамольница поплыла на свободу.

Тихая погода имела свой большой минус – очень слабый ветер. Не самый большой Повенецкий залив путники одолевали целых два дня. Выгозеро, в которое пришлось пробираться сперва волоком, а затем на веслах узкой протокой пересекали еще пять. Дальше – опять за весла, и два дня спуска по торфянистой лесной Онде.

Уже на берегу Белого моря, в шумной торговой Шижне, путники задержались, дабы попариться в бане, поесть горячего и выспаться в нормальной постели, а потом струг поймал парусами морской ветер и помчался через пологие волны дальше на север. На рассвете, полагаясь на известные только корабельщикам приметы, парусник повернул на восток, через день войдя в устье Северной Двины, с попутным ветром ушел далеко вверх по реке, и двадцатое сентября путешественники встретили уже в Холмогорах.

Помывшись и отдохнув, они двинулись дальше, местами поднимаясь против течения на бечеве, а местами проскакивая по несколько верст с попутным ветром, и через две недели, пробравшись по реке Сие в Михайловское озеро, наконец увидели вознесенные над прозрачными водами золотые купола и шпили стоящего на узком длинном полуострове Антониево-Сийского монастыря.

Гости нечасто баловали затерянную в лесах обитель своим вниманием, и потому к причалившему стругу сошлись почти все насельники. Первым на причал спустился Григорий Отрепьев, второй – инокиня Полина, третьей – матушка Марфа.

– Ксения, ты?!

– Федор! Федор, любый мой! – Монахиня пробежала по причалу и кинулась в объятия худощавого седобородого инока. – Родной мой, долгожданный, ненаглядный! Наконец-то мы свиделись, мой желанный!

Монах и монашка прижимались друг к другу, чуть расходились, целовали лица, руки, смеялись и плакали, снова обнимались и снова начинали целоваться. От такого зрелища прочие иноки зачесали головы, начали креститься, пока самый пожилой из них, низкий и упитанный, с крючковатым носом и большим нагрудным крестом поверх рясы не вопросил:

– Кто сие такие и чего делают в моей обители?!

– Я есмь диакон Чудова монастыря и личный писарь государя нашего Дмитрия Ивановича Григорий Отрепьев! – вскинул руку лопоухий монах. – Сия насельница есть инокиня Марфа, а обнимает она Ростовского митрополита Филарета, коего ужо заждались на его кафедре. И потому завтра же я забираю его с собой!

– Митрополит Ростовский?! – повернулись все к писарю. В том числе и монашеская влюбленная парочка.

– Сестренка, ты меня никогда не слушаешь, – укоризненно покачал головой Григорий и постучал себя пальцами по груди. Спрятанная под рясой шкатулка отозвалась гулким стуком. – Разве я не говорил, что до ледостава нужно успеть к озеру Неро? Назначение, подписанное царем и патриархом, всегда со мной. Осталось только доставить грамоту вместе с вами в Ростов. Поспешайте, милые! Зима близко!

С рассветом струг, пополнившийся еще одним путником, выбрался обратно в глубокие воды Северной Двины и продолжил борьбу с течением. Вдохновленные обещанной наградой, корабельщики двигались без привалов, днем иногда ловя в паруса попутный ветер, ночью шагая почти на ощупь бечевником, с веревкой за плечами, тем самым отвоевывая у реки лишних пятнадцать верст в сутки, а отсыпаясь по очереди на струге, в крытой носовой постройке, каковую путники, ради этих самых дополнительных пятнадцати верст в день, уступили работникам.

Гонка такая принесла успех, и через две недели, в середине октября, когда на землю уже стали падать ночные морозы, корабль миновал Вологду, вошел в Кубенское озеро, осьмнадцатого октября прошел почти опустевший Славянский волок, соскользнул в Шексну и стремительно помчался вниз по течению, для пущей скорости распустив паруса.

Двадцатого октября на землю пришел настоящий покров, укутав ее самым первым, липким, тусклым и рыхлым снегом, а первый морозец подернул лужи тонкой, толщиной в палец, ледяной коркой. Однако путники в этот час уже успели привалить к ярославским причалам, и приход зимы их более не пугал. До Ростова оставалось всего три дня пути обычным трактом. А на зимнике, известное дело, чем крепче мороз, тем лучше дорога.

Отдохнув четыре дня на постоялом дворе, двое монахов и две монашки продолжили свой путь – и двадцать девятого октября тысяча шестьсот пятого года митрополит Ростовский Филарет наконец-то ступил на свою кафедру.

А шестнадцатого ноября на подворье митрополита въехали богато отделанные, огромные сани княгини Черкасской – запряженные шестеркой цугом, десяти шагов в длину, четырех в ширину, с тремя слюдяными окнами и чернеющей наверху железной трубой, доказывающей, что в редкостном передвижном строении имеется даже собственная печь!

Раскрылась обитая замшей дверь, на чисто выметенный от снега двор вышли двое растерянных ребятишек лет десяти в лисьих шубейках. Следом за ними – солидная упитанная дама лет пятидесяти, в собольей шапке и бобровой душегрейке, накинутой поверх отороченного рысью стеганого бархатного сарафана.

– Миша! Танечка! Боже, как же вы выросли! – рядом с детьми упала на колени монашка в рясе из добротного, начесанного до пуха сукна, обняла отроков, поцеловала одного, второго. – Деточки мои, наконец-то! Как же давно я вас не видела! Как соскучилась!

Дети не ответили, и монашка чуть отстранилась:

– Вы что, чада мои, не узнаете? Это же я, ваша мама! Я вас нашла, я вернулась! Теперь мы всегда будем вместе! Я мама, мама! – Женщина снова прижала к себе детей и тряхнула головой, пытаясь избавиться от набежавших слез. Подняла голову: – Низкий тебе поклон, Марфа Никитична. Век буду Бога за тебя молить!

– Василия Шуйского благодари, он надоумил, – ответила княгиня. – По-христиански.

– Ты спасла моих детей! Не боясь ни опалы царской, ни мести!

– Это был мой ответ Бориске за постриженную невестку. Каждый должен получать по заслугам. Вы – за любовь, Годунов – за подлость. Господь рассудил всех по справедливости. Живите с мужем своим в мире, Ксения, и будьте счастливы!

– Проходи к крыльцу, Марфа Никитична, дорогим гостем станешь, – пригласила монашка и повернула детей к обширным бревенчатым хоромам, окружающим высоченный белокаменный и многокупольный Успенский собор. – Смотрите, Таня и Миша, это наш новый дом, отныне мы всей семьей станем жить здесь. Теперь пойдем к папе. Он тоже сильно-сильно по вам соскучился!

У князя Василия Шуйского столь же преданного сторонника, как у Ксении Захарьиной, не нашлось. И потому весть о том, что тридцатого июля, в честь своего венчания на царствие, государь Дмитрий Иванович помиловал всех, им осужденных, добралась до Вятки обычной неторопливой почтой в самом конце сентября. Получив помилование, князь Шуйский перебрался на постоялый двор ждать ледостава – в дорогу по реке в это время, опасаясь вмерзнуть в неудачном месте, уже никто не отправлялся.

Увы, зимник наладился только в конце ноября, и в Москву Василий Иванович смог попасть лишь перед самым Рождеством.

Без особой надежды он постучался в ворота собственного подворья – однако, завидев князя в окошке, смутно знакомый холоп торопливо распахнул калитку и склонился в низком поклоне:

– Добро пожаловать домой, Василий Иванович!

Князь Шуйский прошел на мощенный дубовыми плашками двор, остановился, с подозрением оглядываясь.

Окна – целы. Амбары – на месте. Сено – свежее. В конюшне фыркают кони, в соколятне слышно хлопанье крыльев, у крыльца лежит желтая, нетоптаная солома. Даже цветник, хоть и занесенный снегом, выглядит целым и невредимым, равно как и качели, и прудик в центре…

– Василий Иванович, наконец-то! – захромал к хозяину опрятно одетый Горчак, верный шуйский холоп, лет пятнадцать назад получивший в сече удар татарской пикой в бедро и с тех пор приволакивавший ногу. Оставленный при хозяйстве, он выказал завидную толковость и очень быстро стал приказчиком вместо старого Нетопыря.

– Что, даже не разграбили? – развел руками князь.

– Так тебя же не здесь, тебя во дворце повязали, княже! Сюда токмо стряпчие пришли, опись делать. Подворье на казну перевели, меня же приказчиком оставили. Однако теперича уже царским. Ну, и холопов тоже. Пока дьяки помышляли, чего с сим добром делать, царь тебя помиловал и добро конфискованное вернул. Ну вот. Я сызнова приказчиком остался, токмо опять твоим. И холопы все здесь, и лошади, и добро все на месте до копеечки. Приказывай!

– Единственная приятная весть за весь год, – хмыкнул Василий Иванович. – Надеюсь, с прочими уделами и поместьями все получилось точно так же.

– Вестимо, там и вовсе ничего о случившемся не проведали. Время-то было летнее, тягло с оброками считать рано. А без насущной нужды кто в такую даль потащится описями-переписями мучиться? Переменчив больно царь новый, чтобы приказы за его прихотями поспевали.

– И как тебе, Горчак, новый государь? – полюбопытствовал князь.

– Ветреный он какой-то, – пожал плечами приказчик. – По городу часто бегает – ни шубы, ни охраны, никакой солидной степенности. Однако же о люде простом заботится, да… Сыск беглых крестьян до трех лет сократил. А кто без добра утек, с голодухи, так и вовсе искать запретил. Теперича, княже, коли в голодные годы помещик крепостных не кормит, так они себя вольными могут считать и отъезжать, куда пожелают. Тягло на всех ослабил, а северные города и вовсе на десять лет от любого обложения освободил. И холопам отдушина дана. Теперича мы токмо тому принадлежим, кому в закуп продались. А продать нас, подарить али по наследству оставить – уже шалишь! Все запреты и ограничения на любые ремесла и дела Дмитрий Иванович отменил. Теперича хоть ты крестьянин, хоть боярин – имеешь полное право хоть торг свой вести, хоть мосты строить али самолеты[19] гонять. Свободу полную дал хоть уезжать из державы нашей, хоть к нам переселяться. Жалобы и челобитные поклялся у простого люда самолично принимать, на ступенях своего дворца, по средам и субботам.

– Вижу, время коротышка даром не терял. – Василий Иванович почуял в словах слуги восхищение новым царем, если даже не любовь к нему и преданность. И это князю очень не понравилось. – Устал я ныне, Горчак. Баню хочу, вина и постель. Сделаешь?

– Баня холодная, не меньше двух часов греть надобно, – предупредил приказчик. – Но дом протоплен и покои твои, княже, тоже. Вино, буженину и орешки сей миг принесут!

Приведя себя в порядок и осмотревшись по хозяйству, на третий день князь Шуйский отправился на подворье князей Буйносовых. Но там никого не застал. Приветливая дворня поведала знатному жениху, что Петр Иванович все еще сидит в Ливнах, а княжна скрывается в Скоробове и в столицу носа не кажет.

Тем же вечером князь Шуйский приказал приготовить походные седельные вьюки и на рассвете с пятью холопами умчался в сторону Смоленска. Все – верховые, с двумя заводными скакунами, несущими лишь легкие сумки.

Тащиться с обозом показалось Василию Ивановичу невыносимо долгим…

И десятого января он самолично постучал рукоятью плети в ворота буйносовской усадьбы.

– Князь Василий!!! – Мария буквально спорхнула с крыльца жениху в руки и крепко обняла. – Ты цел! Ты жив! Хвала богам! А то нам доносили, что тебя казнили… – Девушка запнулась.

– Доносчик не досмотрел представление до конца, – провел ладонями по щекам любимой князь Шуйский и крепко поцеловал ее в губы.

За минувшие годы княжна превратилась в настоящую взрослую женщину. Двадцать лет ей давно минуло! И теперь Мария рисковала остаться в старых девах. А они до сих пор так и не поженились! Несмотря на случившийся аж восемь лет назад уговор!

– Ты сама-то как? – тихо спросил Василий Шуйский.

– Отец во гневе. Держит нас, ако в тюрьме.

– И где он?

– Так на службе! Как Семен Годунов отослал, так и сидит!

Князь Шуйский вместо ответа поцеловал ее снова.

Со своей ненаглядной голубкой Василий Иванович провел пять дней, а затем вновь поднялся в седло и стремительной скачкой пронзил одетую в белое искрящееся платье Русь, уже через шесть дней въехав в ворота маленькой, словно боярская усадьба, пограничной крепости Ливны.

Воевода принял его с радостью, даже обнял, пригласил к столу, благо гость примчался аккурат к обеду, налил желтоватого местного вина, покачал головой:

– Что же это творится, Василий Иванович, что творится? И о тебе наслышан, наслышан. Чудом миновало, чудом. Давай выпьем за твое здоровье…

Князь Буйносов заметно сдал. Борода его теперь была с проседью, не вычесанная и без косичек, длинные волосы выпадали из-под куньей шапки, одежда была добротная, но и только. Новизной и золотом не сверкала.

– Благодарю, Петр Иванович, – принял предложенный кубок князь Шуйский.

– И как ты теперь, Василий Иванович? – поставив на стол пустую чашу, спросил воевода. – Служишь али лытаешь?

– О себе думаю, – ответил гость. – О твоем слове и нашей с Марией помолвке. Ты обещал мне руку своей дочери. Мы помолвлены. Никаких царских запретов и иных препятствий для брака больше нет.

– Ты хоть думаешь, что говоришь, Василий Иванович?! – вскочив, закричал князь Буйносов. – Какая свадьба?! Цареубийца на троне! Цареубийца и самозванец! Ты знаешь, что они сотворили с царем Федором Борисовичем? Они его просто задушили! Удавили, ако котенка слепого вместе с матерью! И сего ныне даже не стесняются! В думах сидят, в советах! Цареубийцы, изменники, клятвопреступники!

Петр Иванович заметался по горнице из стороны в сторону, схватившись за голову:

– Какая свадьба, княже?! Какие праздники, откуда радости взяться? Вся страна в ужасе замерла, не ведая, чего ждать! Самая мерзкая чернота из ада выбралась и на трон уселась! Ты же сам сказывал, Василий Иванович, что истинный царевич мертв! Что из Польши поганой к нам самозванца заслали! И вот теперь сей самозванец и цареубийца на троне восседает в окружении предателей и клятвопреступников! Как можно жить в таком мире, Василий Иванович?! Как можно играть свадьбы, рожать детей? В какой мир мы детей приведем, княже? Что покажем им, как случившееся объясним?

Князь Шуйский молчал. Поведение тестя его почему-то ничуть не удивило. Князь Буйносов и до того был излишне предан роду Годуновых, готовый служить худородкам на троне, несмотря ни на что. А уж случившееся в минувший год не могло не потрясти старого служаку. Смерть Бориса Годунова, собственная ссылка, убийство жены Годунова и ее сына, почти венчаного царя… Действительно мерзкая, неприятная история.

– Но ведь жизнь продолжается, Петр Иванович, – наконец ответил он.

– И ты, княже, даже готов гулять в Москве свадьбу? – прищурился на него воевода. – Несмотря ни на что? Может статься, еще и цареубийцу-самозванца на свадебку пригласишь? Вместе с подельниками?

Князь Шуйский поджал губы, обдумывая услышанное. Он начал понимать, что обещанной любимой княжне свадьбы «на весь крещеный мир» может не получиться. Своего благословения отец невесты давать явно не собирается, а без оного – какие торжества? Возможно, Мария и согласится пойти под венец без согласия батюшки, однако такая свадьба получится скромной, даже тайной. Ибо – не по канону.

Но даже если уломать Петра Ивановича, в Москве и вправду все зависит от воли правителя всея Руси! А полагаться на благосклонность уродливого карлика князю Шуйскому не хотелось. Просто потому, что сей взобравшийся на трон самозванец ему не нравился. Взобравшемуся на трон Ярославовичей, по праву принадлежащий ему – самому старшему из живых потомков основателя династии!!!

– Мне нужно посетить свои земли, – внезапно спохватился Василий Иванович. – Своими глазами убедиться, что самозванец там ничего не натворил, что работники на местах, а холопы верны присяге. Прости, Петр Иванович. Надобно скакать.

30 апреля 1606 года

Москва, подворье князя Голицына

Василий Иванович знал, что при любом правителе всегда найдется множество недовольных людей. Кому-то кажется, что его не замечают, кому-то – что не ценят. Дураки полагают, что начальники не замечают их великого ума, лентяи – что не восхищаются трудолюбием. Но самое страшное – это умные слуги, которым не повезло оказаться в нужный час на удачном месте, да завистники, каковым вообще не интересно, как награждают их самих. Завистникам плохо, когда другим хорошо.

Князь Шуйский знал, что найдет в Кремле недовольных, но никак не ожидал, что первым отзовется на его осторожные намеки князь Василий Голицын – первейший из приспешников самозванца, воевода его армии, преданный слуга, самолично задушивший для нового царя прежнего правителя, Федора Годунова.

Но все оказалось как всегда: старательный, исполнительный слуга решил, что его недостаточно наградили. Убивал он, командовал войсками он – а в любимчиках государя оказались Басманов, Молчанов да Шаховский.

Князь Голицын обиделся. И при словах о возможном бунте москвичей супротив самозванца в сердцах выдохнул: «Туда ему и дорога!» – причем столь прочувствованно, что Василий Иванович сразу ему поверил.

И потому пиры в честь государя Дмитрия Ивановича ныне давались на подворье Голицыных. Ибо подворье Шуйских было буквально забито сотнями исполченных холопов.

У богато накрытого стола веселились в большинстве рынды да бояре из царской свиты, поднимая кубки за государя Дмитрия Ивановича и за боярина Петра Басманова, ставшего при нем первым слугой. А сверх того – за здоровье, за прибытки, за хозяина дома…

Когда первый круг веселья прошел и многие бояре стали отваливаться от стола, забывая про места, Василий Шуйский подсел к сидящему в распахнутой бархатной ферязи, отороченной бобром и расшитой золотой нитью, изрядно хмельному молодому воеводе Дмитрию Пожарскому, стукнул краем своего кубка о его чашу:

– Рад видеть тебя в добром здравии, княже! Как служба новому государю?

– Служба как служба, Василий Иванович, – пожал плечами воевода, не избалованный вниманием знатного князя. – На крымчаков вот собираемся. Хотим избавить порубежье южное от басурманского разбоя. Войско уже собрано. Вестимо, после свадьбы царской и выступим. Твое здоровье, Василий Иванович!

– Благодарю, Дмитрий Михайлович! – кивнул князь Шуйский и отпил немного слабенького меда, вкусом и цветом больше напоминающего квас. – Гонять крымчаков дело нужное, да как бы в самой Москве беды не случилось. Бродят слухи, недовольных государем в городе много. Сказывают, к иконам он неправильно прикладывается, не по-православному, крестится странно, мясо в постные дни вкушает, после обеда не спит… Смущаются люди, ропщут изрядно.

– Пустое, Василий Иванович! – рассмеялся молодой воевода. – Что кому за дело, спит государь днем али нет? У нас половине народу днем не до сна! И откель люду простому знать, что именно Дмитрий Иванович кушает? Я вот князь – так и то не ведаю!

– Однако же надобно все же осторожность проявить, защитить государя от опасности. Людей верных в Кремль как-то провести, ибо там, окромя немцев да стрельцов, и нет никого.

– Оставь, Василий Иванович, – отмахнулся князь Пожарский. – Боярин Петр Басманов лучше пса цепного государя сторожит. Да и немцы, они ведь наших споров не ведают, даже с речью человеческой не в ладах. Токмо охранять и умеют. Хоть от правого, хоть от виноватого. Беды не попустят, не беспокойся!

– Хорошо, коли так! – перекрестился князь Шуйский. – Удачи тебе в походе. Славы ратной и побед поболее.

С этими словами Василий Иванович поднялся и отошел.

Не клюнул Дмитрий Пожарский – и ладно. Пусть и дальше лижет самозванцу сапоги, коли весь из себя такой преданный. Он ведь в Кремле не единственный служивый человек! К примеру, князья Куракин, Татищев, Головин, бояре Валуев, Осипов, Бегичев, Одоевский – отозвались. Но самое главное – французский наемник Яков Маржерет, всеми немцами командующий, откликнулся и «обеспокоился».

С наемниками дело иметь вообще проще всего. Пятьдесят рублей заплатил – и сражение за тобой.

Василий Иванович нисколько не боялся, что о его намеках донесут. Ведь князь ныне не злоумышлял против самозванца, а беспокоился о его благе и безопасности! Желал защитить от бунтовщиков! А догадываются сбившиеся возле Шуйского служивые люди о его истинных намерениях али нет, князя не беспокоило. Главное, просочиться в Кремль. Остальное – неважно.

Больше того, Василий Иванович знал, что о его подозрениях, о слухах про зреющий бунт, про народный гнев, царю уже успели неоднократно донести. Но самозванец только посмеялся. Он легко и просто бегал в Москву на торг, на карусели и качели, просто погулять, ходил без свиты и охраны, ничего не боясь, и был уверен в народной любви.

Наивный мальчик даже не подозревал, что настоящий, страшный «народный гнев» мнением народа никогда не интересуется.

30 апреля 1606 года

Подмосковье, Литовский тракт

Украшенная чеканным серебром карета, которую тянули двенадцать серых в яблоках лошадей! Конная стража, одетая в золоченые доспехи, в плащах из соболей, с поясами, сверкающими самоцветами! Радостные крики и низкие поклоны многих тысяч смердов и служивых людей, встреченных на дороге! А еще – тяжелое от драгоценных камней и золота платье, полная шкатулка самоцветов, наряды, дорогие украшения, почтительные слуги из знатных родов. И это – не считая всех оплаченных долгов ее семьи, мешков с деньгами, подаренной золотой посуды, коней, охапок самых ценных мехов… Осыпанная сокровищами с головы до ног, Марианна Мнишек наконец-то начала понимать упрямство своего отца. Похоже, и вправду лучше закрывать глаза в постели с уродливым мужем, но жить царицей, нежели любоваться красавчиком-супругом, оставаясь при том нищей шляхтичкой.

Млея от обрушившегося богатства и восхищения, девушка даже поклялась себе быть с супругом ласковой и нежной, дабы он не разочаровался в своем выборе.

Заплаченные за ее изящное тело сокровища стоили такой благодарности!

Снаружи протяжно завыли горны, ударили барабаны, покатился колокольный звон. Девушка приоткрыла занавеску, выглянула – и поняла, что наконец-то въезжает в сверкающую бесчисленными золотыми куполами и изразцовыми шпилями Москву. Бесчисленные толпы, радостные крики, смех. Будущие ее подданные бросали в карету цветы, зерно и украшали ее лентами, желали невесте долгие лета и детишек поболее, а улицы все тянулись и тянулись, сливаясь в бесконечность.

Наконец гулко загрохотал под колесами мост, карета въехала в самый Кремль, остановилась. Слуги подскочили, поставили к ступеням скамеечку с бархатной обивкой, откинули лесенку, открыли дверцу.

Мария поднялась, выглянула наружу, увидела бородавчатого коротышку и приветливо ему улыбнулась:

– Наконец-то мы встретились, мой любимый!

Царь Дмитрий подал ей руку, помог сойти на расстеленный прямо на земле персидский ковер, расцеловал в щеки и указал на алую парчовую дорожку, ведущую к дверям большого каменного здания, обликом очень похожего на монастырь:

– Пойдем, моя ненаглядная! Я познакомлю тебя с мамой.

«С мамой – вместо угощения с дороги? – мысленно удивилась хрупкая красавица. – В обители? Хотя… Если для русской царицы так полагается, то пусть будет мама и пустой желудок!»

Она подала уродцу свою руку и вместе с ним пошла по драгоценной парче к дверям храма.

Тем временем на подворье князя Шуйского все продолжали прибывать и прибывать холопы, призываемые со всех земель и усадеб. Русь большая, из иных краев до столицы по три месяца приходится добираться. Целыми возками подвозилось оружие: пищали, рогатины, сабли и бердыши. Даже пушки – Василий Иванович приказал доставить пять тюфяков из родной Шуи, оголив свой тамошний дворец перед возможными опасностями.

– Свадьба… Свадьба – это хорошо, – в задумчивости приговаривал он. – Свадьба – это толпа, суета, несуразицы, неразбериха. И никто никого не знает.

Кремль тем временем гулял и веселился. Балы, обеды и карнавалы следовали один за другим. Купаясь во всеобщем поклонении, наслаждаясь богатством и величием, Марианна все-таки влюбилась. Если не в бородавчатого карлика, то в свое новое положение. И потому восьмого мая тысяча шестьсот шестого года перед алтарем Успенского собора на вопрос о том, согласна ли стать женой раба божьего Дмитрия, она уверенно, без единого колебания выкрикнула: «Да-а!!!» – и с большим трудом сдержала радостный, счастливый смех.

Больше того – вечером в постели она не стала закрывать глаза! Приведенная к мужу в опочивальню шестью служанками и обнаженная ими перед царем, Марианна сама взошла на брачное ложе, словно на эшафот, и возлегла возле супруга, торжественно объявив:

– Отныне я вся твоя, мой господин! Всем телом и душой с сего дня и до конца жизни!

Уродливый карлик немедленно воспользовался своим правом, оказавшись грубым и неуклюжим, но Марина смогла ощутить даже некое удовольствие в сем надругательстве над своим телом. Ведь через плотские муки она восходила на самую вершину земной власти!

Обычная шляхтичка – в нынешнем болезненном преображении она становилась истинной русской царицей!

Эта мысль настолько остро пронзила ее воображение, что Марианна вдруг застонала, мелко задрожала, царапая ногтями плечи мужа, опала на батистовые простыни и жалобно простонала:

– Еще, мой любый, еще!

Ее ночь становилась долгой и воистину сладкой!

Утром был новый пир и торжественное богослужение. Ради Николина дня, священного для всех православных, новобрачные отказались от гуляний, но со следующего утра празднества возобновились с новой силой. Карнавалы, обеды, балы, на которых играло аж семьдесят лучших немецких музыкантов, сменяли друг друга, смущая придворную знать и приучая ее к новой, веселой жизни. Раздача угощений, денег, наград случалась по два-три раза в день, карусели и «гигантские шаги» на всех площадях работали бесплатно, на столбах висели самые дорогие призы из царской казны, скоморохам вопреки обычаю вместо плетей пообещали награды…

Дмитрий Иванович, безымянный сирота, воспитанник ярославского помещика обрел свою мать, обрел свой трон, добился любви самой прекрасной из женщин!!!

Дмитрий ощущал себя невероятно счастливым человеком и искренне желал, чтобы счастливы стали и все вокруг.

Князь Шуйский тоже был почти счастлив. Приехавшие в Москву на свадьбу шляхтичи повели себя в точности так, как он и ожидал: перепившись на торжествах, они стали заниматься тем, что грабили прохожих, задирали юбки девкам, врывались в дома, хватали то, что видели, и с хохотом улепетывали, в пьяном угаре палили из пистолетов в воздух, орали про величие Польши и обещали сделать всех русских своими рабами.

На пятый день праздника горожане уже ненавидели всех их лютой ненавистью и начали бить при каждом удобном случае.

Василий Иванович тем временем объезжал улицы, смотрел, как разместили иноземных гостей, какие дворы занимала шляхта под командою воевод, а каковые – всякий сброд. Где поселились просто знатные люди без особой охраны, а где – всякие купцы да ремесленники, желающие заработать некую прибыль на столь редкостных разгульных торжествах. Составляя роспись, он выделял против дворов с боеспособными отрядами холопьи десятки с пушками, против сброда – пищальщиков, на прочих оставлял кого придется.

Князь Шуйский был опытным, бывалым воеводой и ратными силами умел распоряжаться грамотно и с умом.

Он подумал даже о том, чтобы московским холопам рассказать про банды иноземцев, желающих убить законного царя Дмитрия Ивановича, про необходимость остановить их и уничтожить, истребить подлых ляхов всех до единого и спасти государя! И отправил ненадежные отряды в самые опасные места, подкрепив пушками и пищалями. Холопам, пришедшим с близких поместий, сказал то же самое, но назначил перекрывать подступы к Кремлю. И только явившиеся из Шуи и далекого Шенкурска воины, до которых еще не дошли слухи о «благородстве» нового царя, знали настоящую цель предстоящей битвы.

Пятнадцатого мая все было готово: пули, картечь, порох, сабли и булавы, кистени и стволы, и прочее оружие; телеги были сосчитаны и гружены всяким хламом для строительства баррикад, приготовлены короба с лубками, полотняными лентами и болотным мхом для неизбежных раненых, составлена подробная роспись и назначены на места все наличные люди. Почти две тысячи холопов – для захвата Москвы, из них две сотни самых преданных – для атаки на Кремль.

Если все пойдет по плану, сил должно было хватить.

На следующий день Василий Иванович съездил к полковнику Маржерету домой и предупредил:

– Слышал я, господин Яков, что завтра может случиться смута. Твоим людям сегодня вечером надо бы хорошенько отдохнуть, дабы утром быть сильными и свежими. И тебе тоже, служивый… – В руки французского наемника перекочевал тяжелый кошель.

– Благодарю за совет, обязательно воспользуюсь, – кивнул тонкоусый воин, опуская золото в поясную сумку. И честно предупредил: – Мне не удастся убрать всех, Василий Иванович. Три десятка стражников придется оставить. Меньше пяти воинов на пост выделять нельзя. Но я выберу самых чахлых.

– Хорошо, полковник…

Мужчины разошлись. Наемник – отдавать приказы. Князь Шуйский – выяснять, у каких ворот сегодня стоят согласные с ним бояре.

Между тем Кремль играл, пел и веселился, кружась на очередном балу. Царь и царица шалили, пытаясь спрятаться под масками и в новых одеждах – учитывая малый рост обоих, уловка была весьма наивной. Однако гости делали вид, что не признают своих правителей, весело увлекая их в фарандолле или пиная в вурре. Под конец, увлекшись, один из поляков утянул Марину на вольту, подбрасывая за талию так высоко, что юбка взлетала почти до плеч – и сие веселье тут же перестало Дмитрию нравиться. Он забрал половину музыкантов и ушел с женой в ее новый, еще недостроенный дворец, дабы далее развлекаться на своем личном, семейном балу.

Поскольку и сам царь, и его жена покинули большой дворец со свитами, этот бал получился не столь уж и маленьким.

После тринадцати туров и пяти осушенных почти без закуски бочонков с вином, когда на город опустилась уже глубокая ночь, повелители величайшей державы все же утомились и удалились в опочивальню. Их свиты тоже значительно поредели. Некоторые бояре, не имея пристанища «на женской половине», ушли, иные получили приглашение от истомившихся за долгий вечер хмельных дам, и только Петр Басманов и Григорий Отрепьев, преданные без оговорок, остались ночевать в горнице перед царской спальней, охраняя покой своего повелителя.

Впрочем, та же обязанность – сторожить дверь царицы до рассвета – лежала на княгинях Трубецкой, Лукиной и Стародубской. Постельничей, кравчей и спальницы государыни. На женщинах тоже хмельных, веселых и отнюдь не самых старых…

17 мая 1606 года

Москва

Колокол на Ильинке ударил перед самым рассветом – и уже через миг в разных концах города загрохотали выстрелы, послышался треск и грохот, громкие крики. Вскоре набатным гулом отозвались и другие колокольни. Звонари еще не понимали, что происходит, однако знали: если кто-то поднял тревогу, Москву нужно будить, поднимать, готовить к бою. Тем более что по улицам уже кто-то носился, что-то кричал, а где-то и вопил.

Тут и там горожане выскакивали наружу и видели выломанные во многих домах и дворах двери, окровавленные тела, бегающих полуголых людей.

– Держи, держи! – пытались догнать их мужчины с саблями. – Бей литву! Литвины царя убить затеяли! Поляки против Дмитрия бунтуют! Бей литву! Режь ляхов!

– Бей ляхов!!! – упал призыв на благодатную почву. – Спасай царя, режь поляков!

Москвичи, хватая спросонок первое подручное оружие – кто ножи, кто кистени, кто просто увесистую дубину, – бежали на помощь землякам, без колебаний избивая любого, кто странно выглядел и плохо говорил по-русски.

– Схизматики взбунтовались!!! Бей ляхов! Спасай царя!

Некоторые дворы пали под ударами сразу – и их обитатели бежали куда глаза глядят в поисках спасения. На иных шляхта смогла запереться, организовать сопротивление – этих выбивали картечью и рогатинами, умело и жестоко.

Город от края и до края полыхнул кровавой войной – и князь Шуйский, ожидавший у Спасской башни нужного момента, потянул саблю из ножен, вскинул над головой:

– Спасай царя! Литва бунтует! – Он проскакал по мосту и застучал в ворота: – Открывайте! Ляхи бунт подняли, царя хотят убить! За-агово-ор! Спасай государя!

Послышался стук засовов, створки поползли в стороны, наружу выглянул боярский сын Григорий Валуев, старший караула, с приторной обеспокоенностью спросил:

– Царь в опасности? Что случилось?

– Бунт! – ответил Василий Иванович, с обнаженным клинком въезжая в Кремль, и кивнул холопам: – Вперед! Бей схизматиков, ищи еретика!

Воины со всех ног устремились к Великокняжескому дворцу, обходя его с двух сторон – к парадному крыльцу и задним дверям. Немецкая стража выставила было алебарды, но, быстро оценив численность и оружие врагов, попятилась. Холопы, не тратя на них время, кинулись по ступеням наверх…

Набат и далекие выстрелы разбудили супругов.

– Что случилось? – приподнялась в постели крохотная красавица.

– Сейчас узнаю… – Дмитрий выбрался из-под одеяла, натянул мягкие бархатные штаны, нырнул в желтую шелковую рубаху, опоясался, выглянул из спальни.

Боярин Басманов и писарь уже успели привести себя в порядок и стояли у распахнутого окна, оглядывая пустынный проулок между дворцами и прислушиваясь к происходящему вдалеке. Три придворные дамы чинно замерли у стены чуть в стороне.

– На Москву напали? – спросил молодой государь.

– Откуда? – мотнул головой Басманов. – Это же не деревня, к которой десяток татей тайно подкрасться может да разграбить! Супротив Москвы армия нужна. А ее незаметно не приведешь.

– Тогда что происходит? – Царь огладил голый подбородок и кивнул знатным служанкам: – Помогите царице одеться! В городе что-то неладно.

– Смотрите, кто-то бегает! – указал вдоль улицы Отрепьев. – Там кто-то был. С рогатиной.

– Найдите оружие! – твердо приказал Дмитрий Иванович.

Застигнутых врасплох, сонных и полуголых царедворцев, пойманных прямо в постелях, кого-то убивали на месте, кого-то с хохотом выгоняли в позорном виде на площадь – это как настроение у холопов выходило. Среди перепуганных, жалких, трясущихся, но живых ляхов князь Шуйский узнал жирного воеводу Мнишека, его старшего сына, еще нескольких престарелых или совсем юных шляхтичей, на которых у холопов не поднялась рука. Русских нападающие не трогали вообще – ведь взбунтовалась «литва», а не свои!

Туркестанец под Василием Ивановичем крутился и хрипел, пританцовывал в нетерпении, а самого главного все еще не случилось.

– Ну же, ну… – процедил сквозь зубы князь Шуйский.

Между тем в Кремле стало изрядно прибывать людей. Появились татищевские холопы, кураевские, голицынские, боярские дети из стражи, даже рынды, обнажив оружие, стали заскакивать во дворец и разбегаться по Кремлю:

– Бей ляхов! Схизматиков на кол! Режь выродков! Ведьму, ведьму польскую лови!

– Бей ляхов… – расслышал Гришка Отрепьев. – Вестимо, стрельцы взбунтовались. Кому еще в Кремле на них ополчаться?

– С чего вдруг среди ночи?! – запустил пальцы в волосы Петр Басманов.

Между тем шум поднял и остальную свиту. Бояре и шляхтичи подходили к опочивальне царицы, за ними подтягивались и испуганные женщины.

– Что станем делать? – спросил кто-то из коридора.

– Прорываться к немецкой казарме! – кратко распорядился государь всея Руси. – Там четыре сотни умелых воинов и оружие. Там можно удержаться до прихода честных людей, вызвать помощь. Моя супруга одета?

– Да, Дмитрий Иванович! – ответили служанки из открытой в опочивальню двери.

– Тогда идем!

Царь, как всегда быстрый и решительный, растолкал свиту, первым побежал по пахнущим свежей древесиной коридорам, местами даже не покрашенным – ведь дворец еще не успели достроить. Спустя минуту Дмитрий уже выскочил на крыльцо – и замер, увидев внизу полтора десятка людей с копьями и бердышами. Они явно не походили ни на стражу, ни на стрельцов, ни на свадебных гостей. Чужаки тоже вперили в него удивленные взгляды.

– Шапки долой! – крикнул из-за царского плеча боярин Басманов. – Перед вами государь!

– Еретик! Держи! – толпа ринулась вверх по ступеням. – Бей ляхов, лови ведьму!

Дмитрий выдернул нож, но более разумные бояре из свиты потянули его назад, захлопнули дверь.

– Засов! Где засов?!

Увы, дворец был еще не достроен…

Послышались выстрелы, пищальные пули расщепили доску у подпятника двери.

– Уводите Марину! – крикнул свите царь. – Спрячьте ее!

Дверь затрещала от сильных ударов, нижний угол, поломанный пулями, подался внутрь, створка перекосилась.

Царица испуганно попятилась, служанки подхватили ее за плечи, потащили в глубину коридора. Дмитрий, сжимая нож, шагнул бунтовщикам навстречу, но в щели между створками показался ствол. Яркая вспышка, грохот – и низкорослый властитель всея Руси отлетел назад, распластавшись на белом полу. По доскам стала растекаться кровавая лужа.

– Государь! – сразу несколько бояр упали рядом с правителем на колени, наскоро осмотрели, облегченно поняли: – Дышит!

Пробившая грудь пуля ушла навылет, оставив более страшную рану на спине, нежели спереди. Однако почти все мужчины во дворце были опытными воинами и знали, что делать. Кто-то оторвал и скомкал подол рубахи, кто-то закрыл шелковым тампоном рану, кто-то наложил повязку.

Створка упала, бунтовщики ворвались в коридор – и сразу двое из них упали, напоровшись на ножи знатных царедворцев.

– Спасайте царя! – крикнул боярин Басманов, подныривая под еще одну пику и вонзая косарь врагу в живот. – Спасайте!

Отрепьев и еще трое мужчин схватили раненого под плечи, за ноги, бегом понесли по коридору прочь.

Бунтовщики, не ожидавшие столь яростного отпора, чуть отступили, сгруппировались. Дружно, разом ударили «в копья», и грудь Петра Басманова пронзили сразу две рогатины.

– Спасайте… Государя… – прошептал верный до конца воевода и упал на колени. Однако на его место тут же встал другой мужчина, своей жизнью выигрывая для правителя всея Руси еще несколько спасительных мгновений.

– Куда? Куда? – жалобно стонала царица, вместе с остальными женщинами убегая от смерти.

– Сюда! – вдруг толкнула одну из дверей княгиня Трубецкая. – Здесь ткани для отделки! Разворачивайте, смотрите! Ведите себя спокойно, они ищут только литву!

– А я кто?! – чуть не заплакала властительница всея Руси.

– Государыня… – крупная телом постельничья кашлянула и приподняла край платья.

Мария сглотнула… Но тут снаружи послышался топот – и она испуганно нырнула женщине под юбку.

Дверь распахнулась, внутрь заскочили трое растрепанных мужиков в полотняных рубахах и с саблями.

– Вы кто такие?! – вскинула подбородок постельничая. Она размашисто перекрестилась и уверенно заявила: – Я княгиня Трубецкая, служу при дворе! Что вам в сей кладовой надобно?!

– Крыску ловим, – ответил один из бунтовщиков, проходя вперед. – Маленькую, вонючую польскую крыску. Не забегала?

Мужчины наскоро осмотрели не самую большую комнату, несколько стушевавшись под надменными взглядами спокойных женщин, и выскочили наружу.

Бояре, что тянули по коридору раненого Дмитрия, тоже услышали позади уже близкие шаги, опустили свой живой груз и выпрямились:

– Спасай царя! – сказали они и ушли навстречу смерти.

Писарь схватился за ворот рубахи, потянул.

Для одного человека груз оказался не самый легкий. Не побегаешь.

– Как спасать?! – Гришка покрутил головой, толкнул плечом ближнюю дверь. Та поддалась. Да и какие засовы, коли внутри даже пол не до конца настелен и окна еще не вставлены?

Писарь затащил бесчувственное тело в светелку, остановился.

– Почему все время я? – в отчаянии простонал он. Прислушался к шуму в коридоре. Метнулся к окну, выглянул. Оно выходило на какой-то хозяйственный двор, в сей ранний час совершенно пустой.

– Прости меня, государь… – вздохнул Григорий, подтянул раненого к бревну, все еще заменяющему подоконник, и перевалил его наружу. Перекрестился и спрыгнул следом. И сразу понял, что натворил дел: тело раненого лежало криво и выглядело… странно.

Но думать было некогда – он перехватил Дмитрия под мышки, утянул за ближние постройки. Осмотрел властителя всея Руси и тихо себя обругал.

Хотя окно и находилось на высоте всего в три человеческих роста, но бесчувственное тело упало настолько неудачно… Похоже, писарь сломал царю бедро. И это было только то, что Отрепьев заметил с первого взгляда.

Григорий проверил рану Дмитрия, поправил повязку на спине, оттянул раненого дальше и заполз с ним под стоящий на крупных валунах амбар.

– Только не очнись, государь, – умоляюще прошептал писарь. – Только не очнись…

Он выкатился из-под сруба, распрямился, отряхнул рясу, сложил ладони на животе и медленно двинулся вперед – ни лях, ни литвин, ни царедворец, ни бунтарь. Просто диакон придворного Чудова монастыря.

– Нашли Басманова!!! – наконец послышалась радостная весть. Князь Шуйский дал шпоры коню, поскакал к недостроенному царицыному двору, спешился, поднялся по ступеням. Он был уверен: тело самозванца тоже валяется где-то здесь. Верный слуга от обманного Дмитрия никогда даже на шаг не отходил!

Василий Иванович прошел по залитому кровью, заваленному трупами коридору. Толкнул одну дверь, другую.

– Князь Шуйский?! – неожиданно услышал он из распахнутой створки. – Василий Иванович, может, хоть ты знаешь, что здесь творится?

– Литва взбунтовалась… – рассеянно ответил воевода княгине Трубецкой, несмотря ни на что занятой переборкой тканей. Прошел дальше, увидел боярского сына Осипова, спросил: – Ну, нашли?

Тот лишь виновато развел руками:

– Проклятье! Ищите! Ищите! Этот проклятый карлик должен быть где-то здесь!

Но час проходил за часом, холопы перешерстили оба дворца от подклети до чердака, но ни единого следа самозванца найти не смогли. Затеянный князем Шуйским переворот грозил оказаться обычным бунтом. Если коротышка остался жив – значит, он и царь. Все старания – впустую. И князь Василий Иванович решился:

– Игнат! – позвал он доверенного холопа. – Найди какого-нибудь мертвого малорослика, изуродуй лицо и тащи на площадь! Киньте рядом с Басмановым, скажите, что мертвый самозванец.

– А если узнают?

– Лицо маской накройте! – подобрал с пола мятую личину князь. – Он ведь карнавалы зело любил? Вот пусть и после смерти в карнавал поиграет. И хватит уже разбоя! Бунт окончен, наводите порядок, собирайте живых и убирайте мертвых.

Потея от страха, Григорий Отрепьев степенно дошел до Чудова монастыря и, только закрыв за собой калитку, перешел на бег, взлетел на второй этаж, застучал в одну из дверей:

– Отец Прокопий, отец Прокопий!

– Да открыто, кто еще ломится там? – отозвались изнутри.

Григорий заскочил в келью, прикрыл за собою створку.

– Чего там творится, в миру, с самого спозаранку? – спросил благообразный старец, крупный телом и имеющий длинную и широкую, пышную, как соболий мех, седую бороду, доказывающую все еще изрядное здоровье монаха.

– Смута, отец Прокопий! Кто-то чернь городскую в Кремль впустил, поляков бить начали да государя зарезать пытались.

– Государя нехорошо, – покачал головой Прокопий. – Он есть помазанник Божий, землю Русскую, православную оберегающий…

Прокопий был одним из двенадцати монахов, что опознали Дмитрия Ивановича в Путивле. Тем подвигом инок гордился, за то обласкан был государем и патриархом Игнатием. Потому-то именно к нему и прибежал за помощью Отрепьев.

В Чудовом монастыре, каковой был обителью русского патриарха, законного царя почитала вся братия. Ропщущих и сомневающихся поставленный государем святитель быстро разослал куда подальше – зачем ему в свите крамольники? Однако после ночного бунта лопоухий писарь не верил уже никому и потому предпочитал действовать тайно, только через тех, кого знал и кому верил.

– Во имя человеколюбия и милости Божьей, отче! – перекрестился он. – Помощь твоя нужна. Скорая и тихая.

– А что случилось?

– Умоляю, отец Прокопий! – сложил ладони на груди лопоухий писарь. – Пойдем!

– Ладно, пошли…

Вдвоем они отправились на конюшню, вместе с тамошним трудником запрягли лошадь в свободный возок, проехали через кремлевские хозяйственные проулки на житный двор, на глазах удивленных слуг вытянули из-под амбара бесчувственное тело, уложили на телегу, накрыв от посторонних глаз рогожей, укатили обратно в обитель и на плетенной из рогоза циновке перенесли раненого в келью Прокопия.

– Ох ты ж господи, ох ты ж господи, – несколько раз перекрестился монах, осматривая раненого. – Рана плохая, чистить надобно да мхом болотным набить. Иначе загниет. Нога у бедра сломана, лубки примотать придется. Ребра помяты, вона как хрипит…

Отец Прокопий, как и большинство русских монахов, начинал свою жизнь боярским сыном. Сиречь, воином. Так что в ранах разбирался.

– Сделаешь, отче? – с надеждой спросил Отрепьев.

– За сеном беги, – распорядился инок. – Он теперича долго под себя ходить станет. В одежде да на постели не оставишь.

– Ага! – метнулся писарь к двери.

– Стой! – окликнул его монах. – Коли сие переворот, Гришка, то патриарха Игнатия вскорости погонят. Вестимо, и нас вместе с ним. Коли хочешь царя спасти, думай, где спрятать?

– Дык… У меня ни кола ни двора! – развел руками Отрепьев. – И кому верить после сегодняшнего, уж и не знаю…

Прокопий в ответ только пожал плечами.

– Ладно, – кивнул писарь и побежал за сеном.

Князь Василий Шуйский умел следить за порядком и поддерживать дисциплину. Сказал: конец бунту – и его холопы мгновенно остановили развлечение, а непонятливых чужаков взашей погнали из кремлевских дворцов. Немецкие алебардщики вернулись на посты, готовые храбро защищать все входы и выходы от чужаков. Они уже получили уверения в сохранении прежних окладов, а потому стали преданы князю Шуйскому так же крепко, как царю Дмитрию Ивановичу. Выживших ляхов отвели обратно во дворец, у польского посольства появился крепкий караул, отряды в броне и с оружием прошли по городу, выгоняя грабителей из разоренных городских дворов и ставя везде охрану. Уже к полудню в столице воцарился полный покой.

Стрельцы боярина Бегичева, холопы князя Шуйского и Татищева выволокли на лобное место двух голых мертвецов, одного кинули на принесенный из Кремля стол и надели на лицо маску, второго бросили под стол, повернув головой к людям.

– Смотрите, люди православные! – крикнул Григорий Валуев. – Сие есть самозванец, Гришка Отрепьев, царем себя называвший! А с ним пес расстриги, Петрушка Басманов! Нет больше ложного царька!

Собравшаяся возле Фроловских ворот толпа, всего пару часов назад резавшая поляков в защиту государя Дмитрия Ивановича, мрачно молчала. А случившиеся в ней бабы даже заплакали, горестно завывая над судьбой невинно убиенного царя.

Стоявший здесь же князь Куракин забеспокоился, отправил пару сотников в Кремль, и вскоре те вернулись с грамотами, составленными князем Шуйским к иноземным дворам, стали громко зачитывать историю вора и еретика Гришки Отрепьева, выдающего себя за государя.

Григорий, как раз в это время вышедший из Чудова монастыря, остановился, прислушался. Облегченно перекрестился: коли мертвый – искать не станут. Оно и лучше. И повернул к Боровицким воротам, на Чертольскую улицу[20], где размещались многие польские гости, каковым не хватило места в Кремле, в царских хоромах. Свита пана Мнишека, в отличие от хозяина, тоже разместилась на «Чертолье» – и писарь не раз бегал сюда с мелкими поручениями царицы.

Постояв немного у лежащих в пыли выбитых ворот, на которых скучали несколько холопов в кольчугах и с рогатинами, Отрепьев прошел за тын. Одинокий монах не заинтересовал ни охрану, ни унылых слуг, собирающих по земле разбросанные вещи.

В углу двора, в тени, лежали тела полутора десятков людей[21]. Возле них понуро стоял босой мальчишка лет четырнадцати, в одной лишь длинной льняной рубахе.

– Бернард? – узнал юного Мнишека писарь. – Ты цел? Слава богу! Как тебе удалось спастись?

– Когда ворота ломали, Ежик через тын перетолкнул, – указал на одного из мертвых холопов мальчишка. – В чем спал, в том и выбросил. Я по улице побег, в двери чьи-то постучал. Впустили…

Юный шляхтич поднял голову. В его глазах стояли слезы.

– Отомстить хочешь? – кратко предложил Отрепьев, нисколько не сомневаясь в ответе.

На лобном месте тем временем появилась инокиня Марфа, царица-мать. Остановить ее стрельцы не посмели – женщина подошла к телу, сняла маску, всмотрелась в лицо и облегченно перевела дух, широко перекрестилась, громко объявила толпе:

– Это не он! Это не мой сын!

– Конечно нет!!! – возопил боярский сын Валуев. – Это Гришка Отрепьев, самозванец!

Однако монашка, презрев его старания, спокойно удалилась.

– Конечно, это не царь! – громко согласился кто-то в толпе. – Дмитрий Иванович перед свадьбой прихорошился, подстригся коротко. А у этого вон патлы длинные и ногти, как у кота.

– И родинки под соском нет! – добавил другой голос. – Когда мы Дмитрию присягали, он рубаху перед нами снимал. Я родинку и приметил. А у этого ее нет!

– Это самозванец! – снова напомнил Григорий Валуев. – Это не царь! Это Гришка Отрепьев! Вор и расстрига.

– Это не царь! – согласно закричали в толпе. – Это не Дмитрий! Дмитрий Иванович жив! Государь жив! Это не он!

Крики закачались от края до края площади вздохами огромного облегчения. Плач прекратился, москвичи стали потихоньку расходиться, унося по домам радостную весть:

– Убили ляхи с утра какого-то Отрепьева. А царь Дмитрий Иванович жив! Прячется где-то от изменников, но жив!

В затихшем дворце неожиданно обнаружилась царица Мария – Марианна. Василий Иванович, получив сие известие, бросился туда, застигнул крохотную полячку в окружении свиты. Замер, вперив в нее тяжелый взгляд.

– Где твой муж? – наконец спросил он.

– Ночью в постели ласкал, ныне по делам ушел! – дерзко ответила маленькая женщина.

Князь Шуйский немного подумал и предложил:

– Коли хочешь жить, самозванка, то покайся прилюдно, что муж твой – Гришка Отрепьев, беглый расстрига. Иначе камень на шею, и в омут, как ведьме положено!

– Лучше умереть царицей, нежели расстриговой женой вековать! – звонко выкрикнула полячка. – Убивай, проклятый Иуда! Не стану на себя наговаривать!

Княгини переглянулись. Этакой прыти от девчонки, только что прятавшейся под юбкой, они явно не ожидали.

– Не искушай меня, ведьма, – покачал головой Василий Иванович. – Не искушай.

Он еще немного подумал и распорядился холопам:

– Отведите ее к остальным ляхам. Потом решу, что с ними делать.

Ругаясь себе под нос, князь вышел на свет – и тут перед крыльцом спешился Игнат, забежал на несколько ступеней и поклонился:

– Княже, убитого опознали! Это Петр Борковский, дворцовый холоп. По приметам всем, родичами названным, именно он выходит.

– Вот же кабаний клык мне в ребра! Все одно к одному! – сжал кулаки Василий Иванович.

Весь его тщательно проработанный и безупречно исполненный план катился в тартарары только потому, что проклятый бородавчатый коротышка вздумал заночевать не в своих хоромах, а в недостроенном дворце супруги! И его не удалось застигнуть сонным в своей постели…

– Приказывай, княже! – ждал ответа преданный холоп.

– Сожгите труп, пепел забейте в пушку, да выпалите, чтобы и следа не осталось! – распорядился Василий Иванович. – А то как бы его еще кто-нибудь не опознал.

– Слушаюсь, княже… – Холоп запрыгнул обратно в седло.

Князь Шуйский, стоя на крыльце, задумчиво кусал губу.

Можно сжечь мертвого лжецаря, можно выстрелить из пушки его прахом. Однако это не станет залогом того, что Дмитрий не возродится снова! Уж больно живуч оказался коротышка: второй раз мимо смерти проскальзывает… Дмитрия Ивановича требовалось убить. Надежно, накрепко – так, чтобы не возродился.

При отсутствии тела – хоть живого, хоть мертвого – задача не из простых.

Григорий Отрепьев оказался прав в своих подозрениях – уже на следующий день после начала смуты в числе предателей оказался сам Пафнутий, митрополит Крутицкий и Сарский! Тот самый, что помогал ему добыть документы об истинности происхождения царевича Дмитрия, отбывал за сие ссылку и по воцарении истинного государя столь высоко правителем возвеличенный! И вот теперь нежданно-негаданно именно Пафнутий ворвался во главе шуйских холопов в покои патриарха Игнатия, громко обвинил святителя в потворстве еретикам и содомитам, венчании схизматиков и покровительстве лютеранам и своею волей запер старика в подвале, приставив к нему крепкую охрану.

После этого диакон Чудова монастыря сразу почувствовал себя в здешних стенах крайне неуютно. Как бы и про него самого тоже не вспомнили!

По счастью, вершителям судеб державы ныне было не до худородной мелюзги. Покуда заговорщики торопливо меняли патриархов, воевод и дьяков, начальников в приказах, тюрьмах и полках, писарь и отец Прокопий запрягли телегу, сказав трудникам, что отправляются за овсом, потом принесли и положили на возок завернутого в двойную рогожу раненого, сверху закидали корзинами – и поехали со двора…

Впрочем старания монахов оказались излишними. Стража и кремлевских, и городских ворот стояла в беспечности. Никто не отдавал приказов кого-то ловить, искать, проверять. Гришка Отрепьев вроде бы как был торжественно мертв и потому никак не мог оказаться иноком с чернильницей на поясе и сумкой на плече, надвинувшим на голову капюшон и сидящим в телеге спиной к возничему.

Выезжающим полякам тоже никто никаких препятствий не чинил. Оставив под замком Юрия Мнишека с дочкой и застигнутой в Кремле свитой, Василий Шуйский позволил всем прочим иноземным гостям спокойно уехать домой. Он даже издал указ, повелевая москвичам вернуть все награбленное во время бунта, но горожане почему-то не поспешили исполнять это повеление.

Когда монахи подъехали к деревне Одинцово, обоз Бернарда Мнишека стоял уже здесь. Мальчишка, одетый ныне в простеганный проволокой зипун, с серьезным видом подошел к Отрепьеву. Писарь молча откинул край рогожи.

Шляхтич всмотрелся в бледное лицо с двумя большими родинками, прищурился, кивнул.

Слуги подняли живой груз и перенесли его в крытую тисненой кожей кибитку, украшенную вензелями и коронами.

– Семь дней отсчитай, и мох из раны можно вынимать, – наставительно поведал опытный монах. – Силу не применяй. Коли не поддастся, еще день выжди. Опосля просто тряпицей завяжи. Мыслю я, еще дня два государь в беспамятстве пролежит, ибо крови много потерял. Но коли не очнется, начинайте отваром крепким костным с ложечки поить. Ну а там… Как Господь решит. Коли не помрет, то выживет.

– Может, ты с нами, отец Прокопий? – предложил Отрепьев.

– Нет, милый, стар я уже бегать, – покачал головой монах. – Приму участь свою со смирением, каковую Господь ни назначит. Тебя же благословляю… – Седобородый Прокопий осенил его крестным знамением и спохватился: – Чуть не забыл! Доставать больно будет. Вы Димитрию в зубы чего-нибудь дайте и вином крепким поперва напоите.

Лопоухий писарь согласно кивнул. Вздохнул:

– Тогда прощай, отче?

– Прощай…

Монахи крепко обнялись и разошлись. Отрепьев полез в кибитку к раненому, а инок Прокопий забрался обратно на возок. Ему еще надобно было разжиться где-то ячменем или овсом, дабы оправдать свою поездку.

Новое утро началось с того, что возле рва у кремлевской стены, неподалеку от Фроловской башни, почти на самом Лобном месте, стала собираться толпа москвичей. В силу какой-то случайности в большинстве своем это оказались шуйские холопы, но имелись в толпе и посадские люди, и случайно забредшие сюда купцы, и стрельцы, и боярские дети. К ним из ворот торжественно вышел митрополит Пафнутий в сопровождении нескольких монахов и князь Шуйский, рядом с которым торжественно вышагивали, опираясь на посохи, князья Головин и Куракин.

– Слушайте меня, возлюбленные чада! – громогласно начал митрополит, обращаясь к людям. – Престарелый патриарх наш Игнатий безумен оказался, ересям и богохульству потакая, и потому обязанностей своих исполнять не способен. Надобно нам всем миром избрать нового патриарха!

– Да без патриарха жить можно, вот без царя нельзя! – закричали хором сразу несколько голосов. – Царя надобно сперва выбрать! Престол-то пустой! Царя, царя хотим!

– Кого же вы хотите в цари? – спросил Пафнутий.

– Князь Шуйский первый заступник вере православной! – закричали в толпе. – Князь Шуйский кровь за Русь святую проливал! Князь Шуйский самый знатный на Руси! Шуйского хотим! Шуйского, Шуйского!!! – толпа слилась в едином восторженном вопле.

– Глас народа, глас Божий, Василий Иванович, – повернулся к князю митрополит. – Надо подчиняться.

– Ну, коли сего желает вся земля русская, православная…

– Желаем, желаем!!! – кричали в толпе. – Шуйского на царство!

– Коли такова воля всей Русской земли, я покоряюсь, – смирился Василий Иванович.

Митрополит, князь Шуйский и их небольшая свита поклонились «народу всей Русской земли», вернулись в Кремль, вошли в Успенский собор, и митрополит Пафнутий тут же начал службу, нарекая Василия Ивановича на царствие.

Спустя ровно два дня после того, как князь Василий Шуйский ворвался в Кремль с обнаженной саблей в руке, он уже стоял здесь полновластным хозяином. Государем всея Руси!

– Божию милостью мы, великий государь, царь и великий князь Василий Иванович всея Руси, по челобитью и прошению всего православного христианства учинились на отчине прародителей наших, на Российском государстве царем и великим князем! – торжественно огласил князь Шуйский со ступеней Успенского собора заранее приготовленное обращение. – Государство сие даровал Бог прародителю нашему Рюрику, бывшему от римского кесаря, и потом, в продолжение многих лет, на сем Российском государстве были прародители мои! И я на их место возвертаюсь! Целую ныне крест на том, что не стану на троне православном ни над кем не делать ничего дурного без собору, и если отец виновен, то над сыном ничего не делать, а если сын виновен, то отцу ничего дурного не делать, а которая была мне грубость, то никому за нее мстить не стану!

Боярские дети, холопы и дворня огласили площадь приветственными криками – и Василий Иванович торжественно прошествовал от собора к Великокняжескому дворцу, отныне принадлежащему ему на законном основании. На нижней ступеньке остановился, повернул голову к верному слуге:

– Игнат, пошли гонца в крепость Ливны. Пусть скажет воеводе Петру Буйносову, что государь всея Руси призывает его к себе. И пусть захватит с собой дочку. Государь всея Руси дарует ей разрешение на свадьбу. – Василий Иванович криво усмехнулся и добавил: – Надеюсь, хоть теперь-то его душенька будет довольна?

Новый «государь» торжественно поднялся по ступеням, прошел через тихие и мягкие, выстланные коврами коридоры дворца, вошел в малую Думную палату и поднялся на трон. Повернулся к нему спиной, немного так постоял. Потом сел, опустил руки на подлокотники, распрямил спину. Расплылся в гордой улыбке:

– Ну что, бояре? – поинтересовался он у князей Головина и Куракина. – Какие вопросы мы станем обсуждать сегодня?

– Собранная государем Дмитрием Ивановичем для похода на Крым армия сегодня уходит, – ответил ему воевода Куракин.

– Как уходит? Куда, почему? – не понял только что венчанный царь. – Я ведь еще ничего не приказал!

– Бояре да стрельцы православные намедни порешили тебя не признавать, ни в чем не слушать, ждать возвращения царя Дмитрия. – В голосе князя Куракина сквозило плохо скрываемое ехидство. – И до того времени постановили идти по домам…

* * *

«А черниговцы, и путимцы, и кромичи, и комарицы, и вси рязанские городы за царя Василья креста не целовали и с Москвы всем войском пошли на Рязань: у нас, де, царевич Дмитрей Иванович жив» – лаконично описал случившееся летописец.

Русская земля начала отторгать нового правителя с самого первого часа его воцарения.

Царь Дмитрий, сын государя Ивана Васильевича, даже еще полумертвый, неведомо где находящийся, уже начал одерживать над князем Василием Шуйским свои первые победы.

21 мая 1606 года

Ростов, двор митрополита

За окнами еще не начало светать, а в просторной опочивальне митрополита супруга уже собирала святителя к службе, старательно расчесывая его седую бороду черепаховым гребнем. Мужчина вздрагивал, сжимал и разжимал кулаки. Женщина, невозмутимо что-то напевая, разбирала пряди:

– Вот была, Федя, у тебя бородка коротенькая… – пропела она, – и не было у тебя этаких хлопот. Но ныне ты завел дли-и-и-инную, вот и терпи…

– Ты хоть надень чего-нибудь, Ксюша! – взмолился святитель. – Не могу я на твои прелести спокойно смотреть, мысли бесовские одолевают! К заутрене из-за тебя не поспею!

– Не Ксюша, а матушка Марфа, – невозмутимо поправила его обнаженная монахиня. – Ляпнешь прилюдно, не дай боже, потом объясняй, о чем сказываешь…

– Адово искушение! Змиева посланница! – Не утерпев, митрополит наклонился и поцеловал соски крупных, белых грудей своей жены, опустился на колени…

И тут в дверь постучали!

– Проклятье! – повернул голову святитель. – Кто там?!

– Срочно! Письмо из Москвы!

Поцеловав жену в пупок, супруг одними глазами указал ей на постель, и монахиня Марфа быстро юркнула под одеяло, утонув головой между подушками и оставив снаружи только ухо.

– Входи! – оправил мантию митрополит.

Дверь распахнулась, в опочивальню заскочил запыхавшийся, весь пыльный паренек, низко поклонился:

– Прости, святитель, но письмо срочное! На перекладных всю ночь мчался!

Митрополит взял свиток, порвал восковую печать, развернул. Хмыкнул. Скрутил снова:

– Хорошо, отрок. Иди, отдыхай. Пару дней покоя и баню ты заслужил.

Гонец попятился, вышел. Тяжелая тесовая дверь затворилась.

– Что там? – высунула голову супруга.

– Васька просит срочно приехать. Так срочно, что даже подорожную приложил, на перекладные.

– А что случилось, Федя?

– Не Федя, а святитель Филарет, – поправил ее супруг. – Ляпнешь еще прилюдно, потом оправдывайся.

– Я к тебе прилюдно и близко не подойду! – пообещала инокиня Марфа. – Так что случилось?

– Не пишет, – пожал плечами митрополит Ростовский. – Заутреню отслужу и поскачу. Коли на перекладных, к ночи буду в Москве.

– Постой, любый, ты забыл надеть нагрудный крест. – Откинув одеяло, женщина опустила ноги на пол.

– Назад, искусительница! – округлив глаза, вскинул руку святитель.

– Я только крест тебе надену, Феденька!

– Назад, порождение ночных грез! Назад, видение из плотских мечтаний! Я сам! – Митрополит подхватил с сундука тяжелый святительский крест и выскочил за дверь.

Ксения, жена Захарьина, она же инокиня Марфа, рассмеялась, раскинула руки и рухнула обратно на перину.

– Счастье вернулось… – прошептала она. – Господь всемилостивый, Триглава милосердная, Купава судьбоносная, оставьте его нам! Шесть лет разлуки… Неужели мы не заслужили обычного семейного счастья?

После службы митрополит Ростовский наскоро перекусил с детьми и супругой, переоделся в мирское и поднялся в седло, галопом умчался со двора. Спустя час, влетев на хрипящем, роняющем розовую пену скакуне в распахнутые ворота почтового яма, он спешился и хлопнул свитком по груди подскочившего слуги:

– Царская подорожная! Коня!

И уже через мгновение вылетел на тракт на свежем скакуне, чтобы еще через час бросить его, вымотанного донельзя, на следующем дворе:

– Царская подорожная! Коня!

Безжалостная стремительная скачка позволила святителю пролететь двести верст всего за день, и еще в ранних сумерках постучать рукоятью плети в ворота шуйского подворья:

– Открывай!

– А ты кто? – с детской наивностью спросил, выглянув в окошко, юный привратник.

– Порка твоя на конюшне, вот кто! – спешился уставший, как лошадь, всадник. – Ключника зови, приказчика, старшего!

Вскоре в окошко выглянул холоп постарше – и привратник действительно получил кулаком по лбу:

– Чем думаешь, бестолочь?! Отпирай!

Створки стукнули, покачнулись, поползли в стороны. Во дворе гостя ждала ладная девка с ковшом в одной руке, полотенцем в другой и два оседланных туркестанца.

Святитель выпил пенистую жидкость, оказавшуюся едким реповым квасом, отер губы полотенцем снова поднялся в стремя. Рядом легко заскочил в седло бритый наголо, безбородый и безусый холоп: шелковая рубаха, бархатные штаны, тисненый, наведенный серебром пояс, сумки и ножны ножей с резными костяными накладками. Сразу видно – слуга близкий, преданный. Обласканный.

Вместе они сорвались в карьер, пронеслись через ворота Китай-города, Фроловские ворота Кремля, миновали Чудов монастырь и окруженную соборами площадь, спешились у дворцового крыльца, забежали наверх, ярко освещенными коридорами поднялись в тихий Теремный дворец и, наконец, вошли в застеленную коврами горницу. В центре комнаты стоял увесистый стол с толстыми резными ножками, с покрытой лаком столешницей. За ним сидел крепкий мужчина в легком атласном халате и в небольшой вытертой тафье, вышитой серебряной нитью.

Увидев гостя, мужчина отложил перо и моментально свернувшуюся грамоту, поднялся:

– Игнат, вели угощение принести, – приказал он холопу.

И только когда створка закрылась, широко улыбнулся:

– Ты не похож на святителя, Федор!

– А ты, Вася, на царя!

Мужчины рассмеялись и крепко обнялись. Хозяин указал на стоящие чуть в стороне вычурные кресла – обитые гобеленами, с резными ножками и подлокотниками, и амурчиками на подголовниках.

– Это еще что? – удивился гость, указывая на бесовских лучников.

– От поляков отрепьевских осталось, – виновато пожал плечами государь. – Коли брезгуешь, велю скамью принести. Ты, кстати, отчего в ферязи да в штанах?

– Сам же подорожную прислал! Думаешь, скакать в рясе верхом очень удобно?

– Я полагал, ты в возке отправишься.

– Чтобы на каждой яме перепрягали? – Митрополит уселся в кресло. – Я бы тогда токмо послезавтра доехал!

– Тоже верно, – признал Василий Иванович. – Как Ксения, как дети?

– Жена, слава богам, здорова, с детьми хуже, – вздохнул святитель. – Пока ты их из лап годуновских вырвал, приказчики царские успели чуть не до смерти малышей довести. Танечка с тех пор слаба, задыхается постоянно. А у Мишеньки ноги болеют. Ходит плохо.

– Прости, Федор, – развел руками царь Василий. – Как успел, так сразу и выкрал.

– Я понимаю… – вздохнул святитель. – Иные и вовсе ничем не помогли. Но хватит о прошлом, сказывай, зачем звал? Не зря ведь спешку такую учинил!

– Гришка Отрепьев опять ушел, – признался государь, тоже садясь в кресло. – Скользкий, паскуда! Два раза на поле брани из-под картечи выскакивал, в Путивле от яда спасся, здесь неделю назад от ножа увернуться ухитрился. Опасаюсь я, оклемается он и снова себя царем Дмитрием провозгласит, смуту в державе затеет.

Митрополит Филарет промолчал, не желая напоминать другу разговор пятнадцатилетней давности, в котором тот сам признавался, что младший сын государя Ивана Васильевича жив. Одно дело – признание в кругу друзей, и совсем другое – то, что человек говорит вслух. Вслух за последние полтора десятилетия Василий Иванович ни разу не признал царевича выжившим. И, возможно уже и сам уверовал в смерть истинного Дмитрия.

– В общем, мне надобно объявить Дмитрия мертвым.

– Опять?! – изумился святитель. – Но как?!

– Если царевича канонизировать, он станет мертв с тройной надежностью. Ведь святой, коему во всех храмах по всей стране каноны поют и чудотворной усыпальнице коего поклоняются, не может быть живым, верно?

– Святотатство… – после долгого молчания ответил митрополит Ростовский.

– На благо державы русской, ради покоя земель православных, – чуть наклонился к нему через подлокотник государь.

В сей миг после осторожного стука отворились створки, несколько нарядных слуг внесли в горницу легкий низкий столик, поставили его между креслами, украсили высоким золотым кувшином с глянцевой эмалью на боках, поставили два кубка, блюда с мелко нарезанной бужениной, жареными пескарями, изюмом и курагой. Наполнив драгоценные, с самоцветами, бокалы, слуги, так и не проронив ни слова, исчезли.

– Поляки умеют дрессировать рабов, – негромко сказал царь всея Руси. – И жить с удобствами.

– Ты еще балы заведи по их примеру, – посоветовал святитель.

– Мария приедет, ее и спрошу, – ответил государь.

– Мария? – удивился гость.

– Елену мою помнишь? Это она! Токмо совсем юная… – мечтательно вздохнул Василий Иванович.

Митрополит Ростовский, оголодавший в дороге, прожевал несколько пескариков, закусил бужениной, выпил вино, кинул в рот курагу и наконец спросил:

– Так чего ты хочешь от меня?

– Ты должен обрести нетленные мощи Дмитрия Угличского. Так, чтобы имелись основания для канонизации. Здесь, в Москве, я устрою чудотворство с исцелениями. После чего мы его канонизируем… И Дмитрий Иванович будет надежно мертв!

– Это должен сделать я? – после короткого раздумья уточнил святитель ростовский.

– Холопам же такого не поручишь! – откинулся на спинку царь Василий. – Обрести святые мощи должен высокий церковный иерарх. Худородным людишкам подобные находки просто невместны.

– Я в митрополитах без году неделя!

– Но ты мой друг! – снова наклонился через подлокотник государь. – Федор Никитич… Мы с тобой друзья с ранней юности. Ты единственный, кому я могу рассказать всю правду. Ты единственный из всех, кому я могу полностью доверять!

– Мое имя Филарет… – размеренно ответил гость.

– Хорошо, – поморщился царь всея Руси. – Говори, чего ты хочешь? Хочешь, я сделаю тебя патриархом? Хочешь, награжу твоих детей местами и званиями?

Святитель подумал и отрицательно покачал головой:

– Не нужно, Вась. Я сделаю это для тебя без наград. Просто ради нашей старой дружбы. Только ради дружбы.

– А я ради дружбы сделаю тебя патриархом! – облегченно рассмеялся Василий Иванович.

– Не нужно, – снова покачал головой митрополит. – Друже, поганый Годунов разлучил меня с женой и детьми на шесть лет. Шесть лет! Все, чего мы со Ксюшенькой сейчас желаем, так это остаться вместе, одной семьей. И как можно дальше от любой суеты!

– Хорошо, – моментально согласился царь. – Обрети мне мощи святого Дмитрия, и я больше никогда ничем тебя не побеспокою! Э-э-э… Я дам тебе свиту, для солидности. Думных бояр, арихиереев. Но они ничего знать не будут. И хорошо бы поскорее, пока он опять не возродился!

– Это я уже понял. Зови своих холопов!

– Зачем?

– Василий! – даже изумился гость. – Вообще-то я митрополит. У меня нет мирских слуг. Ты хочешь, чтобы я поручил сие дело монахам и трудникам ростовского двора?

Василий Иванович в задумчивости склонил набок голову, затем встал и позвонил в колокольчик.

В горницу вошел уже знакомый Филарету бритый холоп.

– Игнатий! – поднялся митрополит. – Возьми четырех доверенных людей и скачи в Углич. Приготовьте добротный детский гроб, с доской свежего сандала в изголовье. Одеяние хорошее, царское. И осторожно поспрошайте среди бедноты, у кого там есть мальчики лет семи-десяти при смерти. Не всякий нам надобен, а красивый, благообразный. Ну, или вдруг кто уже преставился… Деньги за тело предложите. Мертвого уж не воскресить, а живым серебро надобно. Я завтра в Ростов возвернусь, а оттуда дня через три в облачении полном и со свитой на Волгу прибуду.

Слуга перевел взгляд на государя. Тот кивнул, и Игнатий ответил митрополиту:

– За три дня не управимся.

– За три не обязательно. К моему приезду надобно токмо домовину приготовить. А мальчика… Люди смертны. Будем ждать божьей воли.

28 мая 1606 года

Углич, причал перед Кремлем

Митрополит Ростовский Филарет в полном парадном облачении – в бархатной голубой с золотом мантии, белом клобуке с золотым крестиком на макушке и ликами Богоматери, вышитыми на лбу и на наушах, с панагией на груди, висящей немногим выше нагрудного креста, с красной палицей – бархатной тряпицей, подвешенной на правый бок; с высоким пастушьим посохом, обитым золотом и украшенным наверху самоцветами – все же он пастырь, пастух верному Христову стаду. Во всем этом облачении митрополит стоял на краю причала и просто смотрел на воду, манящую своей текучей прохладой.

Вот уже третий день прибывший из столицы в его епархию царский синклит: князья Воротынский и Шереметев, архиепископ Феодосий и архимандрит Авраамий – пытались разыскать в городе могилу царевича Дмитрия. Получалось плохо, ибо никто из священников и горожан не мог припомнить, чтобы его вообще погребали[22]. Слуги московских гостей бегали по городу, хватали за руки баб и мужиков, но больше пугали, нежели добивались ответов. Угличане отмахивались, крестились и убегали от назойливых столичных гостей. Сами посланцы снизошли только до расспросов служилого люда, однако те тоже лишь разводили руками.

Митрополит не вмешивался, сказав всем, что полагается на волю Господа и будет молиться. Но большую часть времени проводил на причале, греясь на солнце и любуясь водами, птицами и ныряющими между ладьями кряквами.

Осторожное покашливание заставило святителя повернуть голову. В ведущих на реку воротах он увидел бритого холопа, с независимым видом щелкающего орехи. Поняв, что его заметили, слуга повернулся, направился в глубину двора. Митрополит двинулся следом, прошел на сенной двор. Ожидающие его люди Василия Шуйского отпихнули в сторону кипу сухой травы, и Филарет увидел лежащего в гробу розовощекого мальчишку в парчовых и бархатных нарядах. Малой выглядел совершенно живым – словно прямо сейчас встанет и побежит.

– Откуда? – кратко поинтересовался святитель.

– Стрелецкий сын, Роман, – расколол зубами еще один орех холоп, сплюнул на сторону скорлупу. – С лестницы упал, да неудачно. Головой на торчащую скобу.

Филарет с подозрением покосился на холопа, и тот размашисто перекрестился:

– Вот те крест, святитель, сам свалился! Нечто я душегуб какой, детей убивать?! Семь рублей родителю отдал!

Митрополит еще раз осмотрел ребенка.

– Чего-то не хватает… Неестественный он какой-то… – пробормотал святитель, подумал. Достал из поясной сумки бязевый платок, вложил чаду в руку. Склонил голову набок. Затем решительно отобрал у холопа орехи и вложил в пальцы малыша. – Вот так лучше. Гулял невинный мальчик, кушал орешки. Таким его кровопийцы годуновские и порешили.

Митрополит широко перекрестился и приказал:

– Во рву у бузины прикопайте и стойте рядом наготове. Часа хватит?

– Земля рыхлая, поспеем, – кивнул бритый слуга.

Святитель вернулся к сложенному из красного кирпича княжескому дворцу, в котором остановился царский синклит, и замер перед крыльцом, склонив голову к посоху.

Спустя некоторое время его терпение было вознаграждено. На крыльце послышались шаги, и слегка насмешливый голос спросил:

– Твои молитвы сильно помогают тебе в поисках, святитель?

– Ты напрасно богохульствуешь, отец Авраамий! – резко вскинул голову Филарет. – Токмо вера истинная способна открыть нам глаза на любую тайну!

– Я не то имел в виду… – забеспокоился священник. – Я лишь спросил… На хулу ни малейшего помысла…

– Иди сюда! – потребовал митрополит. – И Феодосия тоже с собою покличь!

Архимандрит и архиепископ подчинились, вышли к святителю на двор. Митрополит заставил их встать справа и слева напротив себя – так, чтобы образовался круг, и потребовал:

– Молитесь! Молитесь со всей искренностью о прозрении! Молитесь до тех пор, покуда не откроется вам!

Архиереи замерли, опершись на посохи, опустив головы и шепча что-то себе под нос.

Странное поведение святителей привлекло внимание служивых людей и дворни. Они стали останавливаться, прислушиваться, наблюдая за священниками.

– Вы ощущаете свет? – приподнял голову святитель Филарет. – Вы его видите, братья? Мы же молимся вместе! Он исходит оттуда, из-за стены! Видите?

– Что-то есть… – неуверенно согласился Авраамий.

– Так поспешим туда! – Митрополит быстро прошел мимо дворца, остановился возле крепостной стены, тут же обернулся, направился к приречным воротам, в сопровождении заинтригованной толпы пробежал вдоль стены, остановился на углу. – Что за дым? Авраамий, ты видишь дымок под бузиной?

– Э-э-э… Да… – не рискнул противоречить архимандрит.

– Эй, чада! – окликнул митрополит пятерых ковыряющихся во рву рабочих. – Ступайте к бузине и копните под ней землю. Что там есть?

Смерды поднялись к указанному месту, взялись за лопаты…

– Ой, тут что-то прикопано! О боги, да это же гроб!

Толпа угличан, что следила из отдаления, кинулась вперед, отпихнула несчастных работяг, раскидала землю, извлекла продолговатый ящик, вынесла к реке, на свет. Под нажимом десятков ножей в сторону отлетела крышка – и люди громко ахнули в немом изумлении:

– Царевич! Это царевич Дмитрий! Нетленный! Это чудо! А как благоухает, други, вы только понюхайте! Ако цветок! Чудо! Чудо! Царевич! Святой, святой! – Люди вокруг упали на колени, крестясь и вознося небесам искреннюю молитву.

Митрополит Ростовский святитель Филарет тоже перекрестился и тихо, с горечью признал:

– Я буду гореть в аду…

12 августа 1606 года

Ростов, двор митрополита

В темном, ночном Успенском соборе оставшийся уже в полном одиночестве святитель продолжал стоять на коленях перед большим позолоченным распятием и молить Господа о прощении, широко крестясь и склоняясь в низких поклонах.

Послышался тихий шорох. Рядом с мужем опустилась на колени инокиня Марфа, осенила себя крестным знамением, поклонилась и тихо сказала:

– Бог простит, он милостив, а раскаяние твое искренне. Ты ничего не хочешь мне рассказать, мой любимый?

– Против тебя я не грешил, матушка, – покачал головой митрополит.

– Тогда против кого?

– Я молюсь за спасение души раба Божьего Василия, матушка, ибо он потерял рассудок. Покуда я был в Москве, при ребенке, мною найденном, по десять-пятнадцать увечных в день исцелялось. Слепые прозревали, парализованные вставали, хромые начинали ходить. Сие уже не есть забота о покое на православной земле. Сие есть глумление над верой отцов наших и святотатство в храме святом. Патриарх же Гермоген святотатству сему потакает, и иерархи прочие тоже. От того страшно мне, матушка, и бежал я сюда, от участия в бесовстве антихристовом спасаясь. У меня недобрые предчувствия, матушка. Такого греха и великого глумления Господь, покровитель наш небесный, всем нам не простит.

– Ты меня называешь матушкой, потому что я мать твоих детей, или ты совсем уже записал меня в монашки? – поинтересовалась инокиня Марфа.

– Душа у меня болит, Ксюшенька, – ответил митрополит. – Неладное я что-то натворил. Ох, неладное…

– Пойдем в постель, мой любый, – поднялась женщина. – Утро вечера мудренее.

* * *

Стараниями царя Василия Ивановича и его помощника патриарха Гермогена Русская земля обрела нового святого. Однако она все равно не захотела принимать князя Шуйского в свои правители – и восстала, полыхнув от края и до края. Именем государя Дмитрия Ивановича крестьянские, казачьи и боярские полки уже к сентябрю обложили Москву, желая низвергнуть изменника. И все, что князь Василий Шуйский смог сказать приехавшей по его приглашению невесте, так это:

– Нужно еще немного подождать, моя любимая. Трудно играть свадьбу, когда под стенами стреляют пушки.

Сам государь, во имя которого шла война, в это самое время еще только пытался встать на ноги, находясь за высокими стенами Сандомирского замка. Юный Бернард Мнишек нанял для него самых лучших лекарей, но страшная рана на спине зарастала медленно, перелом ноги тоже требовал времени. Все, чем мог сейчас помочь своим сторонникам законный царь Дмитрий Иванович, так это письмами, начертанными красивым почерком диакона Григория Отрепьева. Государь напоминал подданным, что он жив и что скоро вернется домой.

Впрочем, особой помощи восставшей против изменника державе и не требовалось. По общему мнению, уже к Рождеству народное ополчение должно было войти в Кремль и посадить предателя Василия Шуйского в прорубь…

Однако в начале декабря случилось страшное. Предатели потянулись к предателям, подлость к подлости, звон золота заглушил веления совести… И боярский сын Прокопий Ляпунов, верный соратник царя Дмитрия Ивановича еще со времен Путивля, польстившись на титул думного боярина – в самый разгар битвы за Москву внезапно ударил своими полками в спины сотоварищам. С ним заодно оказались боярские дети Сумбулов и Пашков.

После учиненной ими резни русская армия откатилась от столицы и заперлась в Туле, обложенная московскими стрельцами, полками рязанских предателей и пришедшими аж из-под Смоленска боярами, поддержавшими севшего на трон заговорщика ради его невесты, каковая многим из них являлась родственницей…

В далекий Сандомир, лежащий в тысяче верст от Москвы, вести о катастрофе дошли только в начале марта. Государь всея Руси в тот же день сел на коня и вместе с верным писарем помчался на родину, в мае месяце въехав в Стародуб. Въехав как есть: сам собой, с единственным слугой. И, видимо, поэтому оставшись почти незамеченным. Никто не ответил на разосланные царем призывы записываться в ополчение, собирать снаряжение и припасы. Но в сем не было ничего удивительного: все честные люди, способные носить оружие, уже сражались против изменника возле Тулы…

Лишь в июне месяце к Дмитрию Ивановичу наконец-то вернулся атаман Корела, два года назад ушедший домой на Дон, затем привел еще три сотни казаков атаман Заруцкий, в августе пришел гетман Меховецкий, следом хорунжий Будзило с двумя сотнями гусар – и царская армия наконец-то стала обретать реальную силу.

В сентябре законный государь наконец-то смог выступить в поход на изменников, начав наступление на Брянск. Брянск встретил его колокольным звоном, крестным ходом и распахнутыми воротами. К нему примкнули Козельск, Почеп, Орел, Карачев. Однако спасти Тулу Дмитрий не успел – десятого октября она сдалась изменникам…

6 ноября 1607 года

Москва, Кремль

Княжну Марию Буйносову пригласили в Кремль через царского холопа, попросившего ее явиться к полудню и подняться на крыльцо Грановитой палаты. Девушка удивилась, но капризу государя подчинилась, придя в указанное время вместе с двумя девками, одетая в парчовый опашень, подбитый теплым мехом росомахи, в горностаевые рукавицы и соболью шапку. Царские слуги почтительно встретили гостью у Боровицких ворот, проводили через двор. Придерживая под локти, помогли взойти по ступеням и встать впереди знатнейших князей: Мстиславского, Шереметева, Голицына, Мезецкого, облаченных в дорогие парадные шубы и опирающихся на высокие посохи.

Княжна открыла было рот, дабы узнать, зачем ее позвали, но тут вдруг в Кремле, а следом и во всем городе зазвонили колокола, заглушая всякие попытки разговоров, с крепостных башен ударили пушечные залпы, послышались крики, литавры, барабаны…

Томиться в неведении пришлось не более четверти часа – миновав Фроловские ворота, на площадь перед Великокняжеским дворцом въехал Василий Шуйский. И как въехал! На алой квадриге, запряженной четверкой белых лошадей, в пурпурной бархатной ферязи и в пурпурном плаще с огромной золотой фибулой на груди. На поясе его переливался жемчугами огромный меч, голову венчала сверкающая самоцветами шапка Мономаха. Воевода сам правил лошадьми и ради такого случая сбрил бороду и усы, дабы еще больше походить на великолепных римских императоров, сказками о которых были забиты все московские книжные лавки.

Для полноты триумфа не хватало только тоги и лаврового венка, но медленно кружащийся снег не располагал к подобным нарядам.

Зато Василия Шуйского сопровождали три сотни холопов – на серых в яблоках скакунах, в пластинчатых бахтерцах, сверкающих наведенным серебром, и в красных плащах, в островерхих ерихонках, покрытых арабской вязью, с нацеленными в небо полированными наконечниками рогатин. Подобная красота и роскошь не могли бы привидиться ни единому римскому императору даже в мечтательных грезах!

Сойдя с квадриги, воевода поднялся по ступеням и гордо бросил Марии под ноги связку тяжелых железных ключей:

– Я привез вам мир, бояре и князья! Враг повержен, его города сдались, его воины склонили гордые выи! Я привез вам победу, бояре и князья! Я привез победу тебе, прекрасная Мария! Отныне в державу нашу пришли покой и процветание. И потому я хочу спросить тебя, прекраснейшая из смертных: готова ли ты разделить со мною трон сего государства? Согласна ли ты стать моей женой, Мария Петровна из рода князей Буйносовых?!

Василий Иванович преклонил колено и опустил голову.

– Да! Да! Да! – радостно воскликнула девушка и кинулась ему на шею.

Губы любящих друг друга мужчины и женщины крепко сомкнулись под радостные крики окружающих:

– Совет да любовь! Совет да любовь!

Торжественные пиры, данные Василием Шуйским в честь завоевания Тулы, смешались с торжествами предсвадебными. Волей Василия Ивановича Марию еще до свадьбы переселили в женские хоромы Великокняжеского дворца, и она сразу получила полную царицынскую свиту. Благодарственные богослужения сменялись охотой и катанием на санях, штурмы снежных крепостей – осмотрами тканей, самоцветов, украшений, привозимых иноземными купцами. Будущая царица готовилась к свадьбе – и князь Шуйский щедро раскрыл государеву казну, закупая для нее лучшие драгоценности, лучшие ткани, лучших лошадей… Все – самое лучшее, чего бы оно ни стоило!

Складывалось даже впечатление, что устроивший переворот узурпатор стремится превзойти невиданной пышностью, торжественностью и веселостью своей свадьбы бракосочетание царя Дмитрия Ивановича с Марией Мнишек.

Девятнадцатого января тысяча шестьсот восьмого года это наконец-то случилось!

После полных десяти лет любви, надежд, страстей и преград князь Василий Шуйский смог назвать очаровательную зеленоглазую княжну своей законной супругой! И смог подарить ей такую свадьбу, память о которой осталась в памяти потомков и разнеслась во все края обитаемого мира. С колокольным перезвоном и пышными столами на улицах, со скоморохами, скачками и кулачными боями, с каруселями и катаниями с крутых гор и щедрыми призами для победителей всех соревнований на всех площадях.

Потом были выезды по окрестным монастырям и известным храмам, охоты соколиные, загонные и медвежьи – и пиры, пиры, пиры…

Между тем в эти самые дни в Орел, в ставку царя Дмитрия Ивановича со всех краев необъятной православной Руси ехали посланцы. Убедившись, что видят перед собой истинного государя, сына Ивана Васильевича, они соглашались принять его власть: его суд, его законы, его право раздавать и изымать поместья, призывать ополчение на службу и получать тягло – налоги. Так неспешно, без грохота битв и шумных переворотов под руку законного правителя вернулись Псков и Великие Луки, Ивангород и Астрахань, Муром, Касимов, Арзамас, Суздаль, Углич, Кострома, Владимир и многие десятки других городов. К венчанному царю стали переезжать дьяки государственных приказов, князья, церковные иерархи, переходить ратное ополчение. В помощь державному другу прибыл со своими холопами знатнейший польский магнат князь Адам Вишневецкий, а вместе с ним – пан Тышкевич, пан Лисовский, пан Валавский. Причем все шляхтичи – со своими сотнями.

Весной государь Дмитрий наконец-то двинулся к своей столице.

Первым ему распахнул ворота Зарайск – разумеется, добровольно, без единого выстрела. Правда, этому попытался помешать стоящий неподалеку отряд рязанских бояр, присланный изменником Прокопием Ляпуновым, но почти весь полег под саблями польских наемников. Потом царские войска впустили Михайлов и Коломна, а Тула, которую князь Василий Шуйский осаждал больше полугода, встретила вернувшегося законного государя крестным ходом и хлебом-солью. Возле города Болхова перед Дмитрием Ивановичем частью разбежалась, а частью присягнула на верность перекрывающая путь на Москву шуйская армия. Дальше под руку Дмитрия перешли сам Болхов, Калуга, Звенигород и Можайск.

За Можайском навстречу правителю всея Руси вышла еще одна наспех собранная князем Шуйским армия, каковая… Внезапно развернулась и ушла обратно в столицу[23].

Продолжая охватывать свою столицу в кольцо, двадцать пятого июня государь Дмитрий Иванович выехал на Ходынский луг. Никаких сражений уже никем не ожидалось, а потому царская свита выглядела достаточно беспечно. Большинство всадников скакало без брони, хотя и с саблями на поясах. Кто-то в кафтанах, кто-то в ферязях. Царь и едущий справа от него князь Адам Вишневецкий – так и вовсе в переливчатых шелковых рубахах. Родовитость обоих позволяла мужчинам обходиться без показной мишуры, заменяющей знатное происхождение простым шляхтичам и боярам.

Однако надо признать, перед свитой шло, развернувшись к сече, три сотни казаков и две сотни польских гусар, за свитой – три сотни боярских детей. Так что добраться до лакомой добычи возможному ворогу оказалось бы весьма, весьма непросто.

– Это что, последняя русская армия?! – насмешливо спросил тощий, с приплюснутым носом пан Лисовский, одетый в серую плоскую кольчугу древнего плетения. Шляхтич указал пальцем в сторону текущей через просторное поле реки. – Они все еще надеются нас остановить?

Там, на просторе, действительно покачивались алые стяги над отрядом примерно из трех сотен одетых в сверкающую броню бояр.

Казачьи и польские сотни с двух сторон ринулись на храбрецов, конница закружилась, разошлась…

– Что за черт?! – привстал на стременах шляхтич. – Они играют?

Все три отряда выглядели совершенно целыми, нетронутыми схваткой.

– Гонец… – тихо ответил князь Вишневецкий.

Через поле мчался одинокий всадник с красным великокняжеским вымпелом под острием длинной пики.

Князь Дмитрий Трубецкой громко кашлянул, выехал чуть вперед, но одетый в броню всадник вдруг опустил свое копье, вонзив его в землю, сунул руку в поясную сумку, выхватил свиток, поднял над головой:

– Письмо Дмитрию Ивановичу от Василия Ивановича! – крикнул он, вполне разумно не упоминая титулов. Слегка придержав коня и прищурившись, нашел в свите низкорослого воина с двумя большими родинками на лице и протянул грамоту ему. Тут же отвернул и поскакал обратно, на ходу выдернув из земли свою пику и снова вскинув над головой.

Государь всея Руси осмотрел печать, поморщился. Выдернул из воска две нити, развернул бумагу. Тут же оскалился:

– Вот же старый паскудник!

– Что там? – заинтересовался Адам Вишневецкий.

– Если мы войдем в Москву, князь Шуйский обещает в тот же час повесить мою жену и мою мать. – Дмитрий смял грамоту в кулаке и зло отбросил в сторону. – Выродок! Чисто выродок!

– Он не посмеет!

– Когда крысу загоняют в угол, княже, – покачал головой государь всея Руси, – она способна на любое безумие. Шуйский это сделает! Два года назад он легко приказал зарезать меня и мою супругу. Полагаешь, он смутится повторить сей приказ еще раз?

– Тогда что ты станешь делать?

– Крысу надобно плотно обложить, дабы не сбежала, – ответил Дмитрий. – И немного подождать. Глядишь али сама от страха сдохнет али товарки сожрут. Шуйский ведь там не один!

– Разумно, – согласился князь Вишневецкий. – Сколько себя помню, какие токмо шайки не гонял, но во всех бандах своих атаманов чаще всего сдают их собственные подельники. Как виселицей запахнет, моментально атамана вяжут и волокут менять на свое помилование. Посидят москали в осаде, и глядишь, сами своего Шуйского скинут и в кандалах к тебе привезут.

– Дмитрий Тимофеевич! – окликнул князя Трубецкого государь. – Как полагаешь, каковое место для моего главного лагеря лучшим выйдет? Может, здесь?

– Слишком близко от твердыни вражеской, Дмитрий Иванович, – ответил опытный воевода. – Коли на вылазку шуйские решатся, даже пешие ратники здесь ужо через полчаса окажутся. А конные, почитай, так и сразу. Надобно хоть до Тушино отойти. Туда часа полтора бежать придется. Они запыхаются, мы же даже хоть сонные, и встать, и вооружиться успеем.

– Коли там удобнее, Дмитрий Тимофеевич, то командуй, – согласился царь. – Пусть будет Тушино!

11 июля 1608 года

Москва, Кремль

– Государь, тебя послы свейский и польский принять просят. Наедине, – войдя во время обеда в трапезную, шепнул князю Шуйскому на ухо Игнат, после чего так же тихо и скромно вышел.

– Что-то случилось, царь Василий? – тут же заинтересовалась Мария, одетая лишь в легкую шелковую рубаху.

После полуденного зноя в царицыных покоях было так жарко – не продохнуть. Вместо того чтобы открыть окна и наказать разгильдяев, допустивших подобную духоту, государыня, наоборот, разрешила свите раздеться. Вроде как и ничего особенного – откуда взяться чужим глазам на женской половине дворца? Да вот гляди же ты – царь обедать пришел. И глазки мужчины сразу забегали, забегали, а сердечко застучало… Да еще из-за жары пришлось и самому ферязь и шапку скинуть. И сапоги, и штаны бархатные… синие…

Дворовые девки вовремя исчезли, княгини из свиты к середине обеда тоже удалились – и Василий Иванович остался наедине со своей юной супругой. Статной, большегрудой, фигуристой. А шелк – он ведь так прозрачен! И к коже прилипает, и скользит, искрясь и переливаясь нежным перламутром, каждую выемку и каждый выступ подчеркивая…

Ну как тут, к лешему, можно вспомнить о еде?!

С женской половины государь вышел с изрядным опозданием, однако холоп встретил его в переходе и снова напомнил:

– Послы свейский и польский просят…

– Сколько они тебе отвалили, Игнат, что ты такой настырный? – спросил, оправляя ферязь, князь Василий.

– Сказывают, дело зело важное для державы твоей, государь, – не стал отвечать слуга.

К Василию пристроилась охрана из шести молодых рынд в белых кафтанах с бердышами. Справа и слева стало узко, холоп отстал и прозудел в затылок:

– Могу в малую Думную палату их призвать.

– Ладно, зови! – сдался Василий Иванович. – Всё едино все планы кувырком.

В малой палате он взошел на трон, опустил руки на подлокотники, выпрямил спину, прижался спиной к жесткому дереву…

Царский трон и любимая жена – это все, что ему осталось в этой жизни. Все остальное убегало, растекалось, исчезало между пальцами. От всей огромной державы токмо Рязань, Смоленск и Москва считали его своим царем. Нет земель – нет податей, нет денег. Князья, бояре, служивый люд разбегались, ровно цыплята под тенью ястреба – кто в Тушино, кто в свою усадьбу, кто и вовсе в чащобы лесные, разбоем промышлять. Дьяки, воеводы вместе с полками и приказами – тоже в Тушино перебрались. Посольский приказ убег и послы иноземные вместе с ним – опять же в Тушине дела заморские решают. А у венчанного на царствие государя Василия – только трон остался да жена… Хотя… Ради зеленоглазой Марии Василий отдал бы и свой трон!

Василий Иванович поднял веки и вдруг обнаружил, что послы уже стоят здесь, перед ним.

Граф Иоахим фон Мансфельд – молодой совсем, тридцати лет еще не стукнуло, – стоящий на тонких, затянутых в сиреневые чулки ногах, заканчивающихся в пышных полосатых пуфах. Похожие пуфы украшали и плечи. Тело между тряпочными шариками обтягивал коричневый бархат, за плечами посла болтался тоже бархатный плащ, не доходящий до колен. Рядом с графом замер князь Ян Друцкий-Соколинский – ровесник князя Шуйского, приличия ради стоящий в широкой горностаевой шубе, крытой парчой. Просторная одежда полностью скрывала тело, и правитель Москвы мог видеть только седую окладистую бороду посла, чуть розоватые щеки и мясистый с черными точечками нос.

– Вы хотели увидеть меня? – поинтересовался Василий Иванович, вслух удивляясь тому, что эти двое пришли к нему, а не самозванцу из тушинского лагеря.

– Король шведский Карл обеспокоен случившейся с тобою бедой, великий князь всея Руси, – поклонился граф Иоахим.

– Король польский Сигизмунд обеспокоен случившейся с тобою бедой, великий князь всея Руси, – повторил вслед на ним князь Друцкий.

– Король Швеции считает тебя братом, коему нужна помощь в трудный час.

– Король Польши полагает так же.

– Когда подданные любой державы восстают супротив своего властителя, это подает плохой пример рабам из соседних стран.

– Очень плохой пример! – Послы легко и просто говорили на два голоса, словно успели давным-давно спеться.

– Поэтому король шведский Карл искренне желает помочь тебе, государь Василий, в уничтожении твоего врага, – почтительно поклонился тонконогий граф.

– Король Сигизмунд тоже с радостью поможет тебе разгромить самозванца Дмитрия.

– Вы уверены, что он самозванец? – наконец-то заинтересовался князь Шуйский.

– Мы уверены, что его нужно уничтожить, – ответил князь Друцкий.

– Чем же вы можете помочь? – чуть наклонившись вперед, спросил Василий Шуйский.

– Между нашими державами долгие годы есть недопонимание по поводу земель, что лежат по берегам моря Балтийского и озера Ладожского, государь всея Руси, – сладко улыбнулся граф Иоахим. – Если ты, великий князь, откажешься от земель Новгородских, псковских и карельских в пользу шведской короны, это позволит навсегда устранить сии разногласия, установить вечную дружбу, и в знак этой дружбы король Карл готов предоставить тебе пятнадцать тысяч шведских воинов для разгрома твоих бунтовщиков.

– И как скоро шведская корона сможет направить сию армию к Москве? – спросил князь Шуйский.

– Как только ты поставишь свою подпись на договоре о передаче земель моему королю.

– Пятнадцать тысяч… – пересохшим голосом прошептал Василий Иванович.

– Если ты, великий царь, откажешься от города Смоленска и окрестных земель в пользу польской короны, а также отпустишь домой польских пленников, захваченных в Москве на свадьбе самозванца, – добавил польский посол, – король Сигизмунд отзовет из Русских земель всех своих подданных и под страхом смерти запретит им наниматься к твоему врагу. Без могучей шляхты войско Дмитрия ослабнет, и шведская армия сможет одолеть его без особых усилий.

– Отпустить Мнишеков? Они же сразу примкнут к самозванцу и зачнут добывать корону! Мелкая девка даже под угрозой виселицы от царского звания отрекаться не пожелала! Если она вернется к мужу, то все поверят, что он есть венчанный на царствие Дмитрий!

– Уверяю тебя, великий князь, король Сигизмунд заставит сию панну отречься от царского титула и признать своего мужа мертвым, – пообещал посол. – Возьми с Мнишеков твердую клятву, что они вернутся в Речь Посполитую, никуда в Русских землях не отворачивая, и отправь домой. Его величеству трудно объяснять своим подданным, отчего он помогает тебе в твоей борьбе, покуда ты держишь в плену знатного шляхтича с семьей.

– Могу ли я быть уверен в королевском слове ваших повелителей? – заколебался Василий Шуйский. – Что, если я передам оговоренные земли, а помощи потом не получу?

– Если ты, великий князь Руси, в знак своей доброй воли, отпустишь польских пленников, – степенно ответил князь Друцкий, – то король Сигизмунд, в знак своей доброй воли, отзовет шляхту в польские пределы, после чего ты передашь ему Смоленск.

– Пятнадцать тысяч шведских солдат будут готовы к оговоренному сроку, – пообещал граф Иоахим. – Твой посол сможет увидеть их, прежде чем поставить подпись под соглашением, и убедиться, что они получили все надобные приказы и готовы к походу. После подписания договора копейщики в тот же час перейдут границу и направятся к Москве или в иное место по твоему желанию.

Князь Василий Шуйский колебался всего несколько мгновений и решительно кивнул:

– Хорошо, да будет так! Вы получите Русские земли, я же хочу иметь им взамен обученную и добротно вооруженную армию! А Дмитрий должен лишиться любой помощи от шляхты и литвинов!

Послы переглянулись и склонили головы:

– Мы рады, что так быстро смогли понять друг друга.

Спустя две недели пан Юрий Мнишек поклялся на Библии, что, отпущенный вместе с дочерью из царских «гостей», он немедленно отправится в свой родной Сандомир, ни с кем не встречаясь, никуда не отворачивая и нигде не задерживаясь.

Воевода Мнишек оказался невероятно честным человеком. Его клятва стоила царю Дмитрию Ивановичу целых тридцать тысяч рублей. Поворачивать в Тушино за меньшие деньги пан Юрий категорически отказался.

6 сентября 1608 года

Ратный лагерь возле деревни Тушино

С самого раннего утра в Тушине началась суета. Едва поднялось солнце, холопы принялись убирать с главных проходов мусор и объедки, оттаскивать за палатки и срубы пьяных шляхтичей и казаков, засыпать липкую чавкающую глину где древесной щепой, где песком, где свежей соломой. Возле царского шатра были поставлены новые, крытые атласом навесы, приготовлены рулоны кошмы и ковров. Дальше, в глубине лагеря – в длинных палатках слуги носили на столы вино и всяческую особо вкусную снедь: соленую семгу и копченую осетрину, печеную телятину и розовую буженину, мед и ревень, персики и арбузы.

Когда солнце поднялось к зениту, наконец зазвенели литавры, загудели трубы, ударили барабаны. Выскочившие слуги быстро раскатали ковры, из шатров на них вышли богато одетые князья, шляхтичи, бояре, трое седобородых священников в синих рясах и с большими крестами на груди, а среди них – невысокий, рыжий, чуть кривоватый воин в коричневом вельветовом колете, выпущенном поверх просторных голубых шаровар, и в длинном собольем плаще, висящем на одном плече.

По соломе, застилающей дорогу, уже скакали гусары в малиновых кафтанах, с саблями на зеленых бархатных перевязях, в широких шапках с высокими страусовыми перьями, пришитыми посередь лба. Между воинами катилась дрожка, обитая бархатом, украшенная золотыми коронами и лебедями. Возок остановился напротив шатра, открылась дверца, и в дрожке выпрямилась крохотная женщина в сером платье с широкими юбками. Тонкие руки, белое точеное лицо. Легкая вуаль закрывала черные волосы, украшенные несколькими крупными разноцветными камнями…

– Марина! – не выдержав, кинулся вперед мужчина.

– Дми-итрий!!! – гостья, презрев условности, выпрыгнула из возка, перемахнув ступеньки, чуть пробежалась и кинулась мужу на шею. Супруги закружились, обнимаясь и покрывая лица друг друга поцелуями…

Порыв женщины был совершенно искренним. Два года в четырех стенах! Два года наедине с отцом, слушая его брюзжание, сетования о пропавших землях, лошадях и драгоценностях. Два года скучных разговоров с дряхлыми бородатыми стряпчими, то убеждающими ее не именовать себя царицей, не подписываться сим титулом, не называться царским именем, то выпытывающими, куда спрятаны, отправлены, куда даны государевы подарки, то угрожающими уморить, отправить в далекие чащобы, утопить, коли не смирится, не признается, не назовет своего мужа расстригой. А еще несколько раз ее даже расспрашивали, какими чарами она Гришку Отрепьева заворожила и как убедила русским царем назваться? Явственно намекая на костер за колдовство…

Но Марианна не сдалась, не отступила, не дрогнула ни разу! И вот теперь наконец-то свобода! Она вольна делать все, чего захочется, ехать куда пожелает, и она снова находится среди свиты, оказывающей ей царские почести!

Как же тут не обрадоваться, не опьянеть от вольного воздуха, не развеселиться?! Да на ее месте любая девка даже жабу поцелует и к сердцу прижмет! А государь Дмитрий Иванович все-таки красивее жабы! Хотя и не намного…

Искренне, счастливо смеясь, Марина взяла мужа за руку и вместе с ним вошла в шатер, легко ступая вдоль череды низко склоненных обнаженных голов, поднялась на стоящий на красной кошме трон, всего на полладони ниже мужниного, и первая сказала:

– Рада видеть вас всех в полном здравии, мои любезные подданные! Надеюсь вскорости я смогу одарить вас милостями уже в Грановитой палате, а не в здешних тряпочных домах!

Князья и бояре одобрительно загудели, а затем стали подходить к присяге, целуя руку и принося клятву верности – Дмитрий Иванович знакомил царицу со своим новым правительством. После присяги был пир, и только на нем государь решился спросить:

– Скажи, Марина, отчего твой отец ставит ваши палатки так далеко от моих шатров, чуть ли не на другой стороне лагеря?

– Разве ты забыл уговор, мой милый? – Женщина, улыбаясь, накрыла своей хрупкой ладонью руку супруга и тихонько сжала. – Я твоя целиком и полностью, душой и телом, когда ты царь… Ныне же ты опять застрял к трону на дальних подступах. В Москве ведь сидит Васька Шуйский, правильно? И многие называют его настоящим правителем.

Мария была рада видеть мужа – искренне, без оговорок. Но она не желала портить себе настроение необходимостью спать с бородавчатым карликом! И намеревалась отбрыкиваться от сей супружеской обязанности так долго, как это только получится.

Дмитрий, мгновенно помрачнев, откинулся на спинку кресла. Царица же, наоборот, засмеялась и вскинула свой кубок:

– Я хочу выпить за вас, храбрейшие из храбрых! За вас, не жалеющих живота своего во славу царского трона! За вас, бояре!

– Любо государыне! Любо государю! Долгие лета! – обрадовались гости и встали, поднимая кубки над головой.

После пира царицу ждал сюрприз. Любящий муж устроил ей бал! В примыкающем к пиршественной палатке шатре слуги застелили брошенный прямо поверх земли тесовый пол кошмой, превращая парусиновый навес в бальную залу, в углу появились невесть откуда выписанные семеро музыкантов – скрипачей, фонистов, трубачей, вспыхнули вдоль стен и под потолком свечи. Зазвучал торжественный ригодан, и государь всея Руси вывел свою прекрасную супругу в центр зала.

Ригодан, затем куранта – и в соответствии с этикетом хозяева бала уступили зал для гостей.

Однако никто выходить на танец не спешил…

Тогда оркестр вместо менуэта заиграл простенький деревенский полонез. В этот раз на танцевальном полу появились четыре пары – плохо стоящие на ногах от выпитого вина шляхтичи, пригласившие на тур нескольких из назначенных в царскую свиту боярских дочек. Но в следующем туре пар оказалось уже две. Бал стремительно угасал, позорно проваливался – и не желающая потерять праздника Марина попыталась взбодрить стоящих по краю гостей:

– Ну же, паны! Смелее, бояре! Какая музыка, какой вечер, какие дамы! – Она остановилась перед крепким мужчиной с пышными черными усами, облаченным в коричневую суконную ферязь с богатым золотым шитьем: – Вот ты, воевода! Ты отчего не танцуешь?!

– Не обучен, государыня, – басовито отозвался мужчина.

– Но это же так просто! Закружился, подхватил даму за талию, подбросил вверх, снова закружился. Вот как раз вольту играют! Пойдем! – Она потащила боярина на открытый пол. – Смотри, вот так подхватываешь, кружимся, и подбра-а-а-а-а-а-а!!!

Весело, как всегда в сем танце, подпрыгнувшая Марина внезапно вспорхнула в сильных руках под самый потолок, коснувшись макушкой парусины, и ухнулась вниз, вбок и в сторону. Воевода, ею же самой и закрученный, тоже потерял равновесие и рухнул на спину. Женщина упала ему на голову и на плечи, опрокинулась на живот.

Кто-то засмеялся, кто-то кинулся на помощь. Среди последних оказался государь, бережно удержавший за локти уже поднявшуюся супругу:

– Милая, ты как?

– Кажется, вина оказалось слишком много… – вскинула запястье ко лбу царица.

– Я прошу прощения, государыня, – виновато пробасил могучий воевода. – Сказывал же, необучен.

– Сие есть боярин Иван Мартынович Заруцкий, милая, – представил воина правитель всея Руси. – Он командует запорожскими казаками.

– Рада знакомству, – тяжело выдохнула Марина. – Голова кружится. Я, пожалуй, пойду.

– Подожди, милая! Твои палатки слишком далеко, а в лагере полно пьяной шляхты. Я вызову охрану.

– Не изволь беспокоиться, государь, – прогудел Иван Заруцкий. – Я провожу.

– Полагаюсь на тебя, Иван Мартынович, – наконец отпустил локти супруги Дмитрий. – Дорогая моя, до завтра! Отдыхай, у тебя был долгий день.

– До завтра, мой дорогой, – согласилась Марина и подала руку воеводе.

На улице оказалось зябко, дул холодный с моросью ветер, и женщина невольно ускорила шаг.

– Разве нам не нужно подождать твоей свиты, государыня? – удивился воевода.

– Это же бал, – отмахнулась Марина. – Бал всегда завершается приключением. Пусть веселятся.

– Значит, у нас приключение? – повеселел казачий атаман.

– Ночь, костры, мы вдвоем. Разве нет?

– Ой, а это тут кто? – поднялся из соломы кто-то темный, но воевода небрежно пихнул его обратно на землю.

– Да уж, тут может случиться всякое, – мрачно согласился Заруцкий.

По счастью, вскоре впереди появились палатки с гербами Мнишеков: рыцарский щит со страусовыми перьями. Марина торопливо нырнула в свою и с облегчением повела плечами. В очаге, в центре шатра, горел костер, так что было тепло и светло. Справа от входа стоял стол и скамья перед ним, слева – два сундука, дальше – тряпичные узлы. Постели царица не увидела, как и прислуги. Похоже, дворня не успела разобрать вещи, ее на что-то отвлекли.

– Еще раз прошу прощения, государыня, за неуклюжесть, – склонил голову воевода. – Я ничего не видел.

– Ты о чем, Иван Мартынович? – не поняла Марина.

– Ну, когда ты на меня села… Я ничего не видел…

– Совсем? – И тут шальной шкодливый бес кольнул подвыпившую молодую женщину веселым желанием слегка скромного воеводу подразнить. Царица поставила ногу на скамью и немного приподняла край юбки: – Не видел даже этого?

Атаман отрицательно покачал головой.

– И этого? – Женщина сдвинула край юбки выше. А потом еще чуть-чуть, почти до колена: – И этого?

– Паук… – спокойно ответил мужчина.

– Где-е?! – взвизгнула и отскочила Марина, смотря вниз. И не сразу сообразила, что задрала юбку чуть ли не до самой груди. – Ах ты похабный обманщик!

Она бросила платье, подскочила к атаману Заруцкому, размахнулась… Но не ударила, передумав в последний миг. Просто провела пальцем по его губам. И добавила:

– Охальник!

– Но он там был.

– Где?

– Здесь… – Мужчина опустился на колено и запустил обе руки ей под платье, скользя ладонями вверх по ногам.

Марина охнула и привстала на цыпочки, приоткрыв рот. Ее резко захлестнула целая волна чувств – и возмущение наглостью атамана, и удивление тому итогу, к которому привела милая невинная шутка, и непонимание, как теперь поступать, и странное томление от вторжения чужака в ее святая святых, ее сокровищницу. Гнев смешивался со сладострастием, гордость – со смирением, с желанием, с горячей непонятной тоской.

Все разом смешалось в ее душе и разуме, и всесильная царица… Ничего не сделала – то ли растерявшись, то ли обрадовавшись тому, что кто-то посмел принять решение вместо нее. Достаточно просто расслабиться – и ощущать прикосновение к ногам выше чулок, и еще выше, взлететь в сильных руках, от которых потекла по телу горячая и одновременно колючая волна.

Атаман положил царицу на стол, и через миг горячая волна ударила вверх упругой плотью, окончательно смешивая мысли и сознание и оставляя только сладость. Острое, всепоглощающее томление, вихрем закручивающее душу и уносящее вдаль…

Марина пришла в себя от поцелуев – в губы, в глаза, в лоб.

– Ты что себе позволяешь, Иван Мартынович?! – грозно спросила женщина, и сама ощутила всю фальшь своего вопроса. Не очень-то ведь она и протестовала. И тогда царица спросила другое: – Паука-то хоть поймал?

– Сейчас проверю, спугнул или нет, – снова приподнял ее юбку казачий атаман, и Марина ощутила осторожные прикосновения губ к своим ногам. К коленям, над ними, к бедрам, все выше и выше. И она, словно в горячую ванну, опять стала погружаться в сладкую негу, тонуть, растворяться, не желая оказывать никакого сопротивления, наслаждаясь своим смирением и доступностью, кружась в тягучем нежном томлении, уносясь куда-то в высоту…

…и вновь очнулась на столе, торопливо одернула юбку.

Разум наконец-то взял верх над плотскими желаниями, женщина села на столе, тихо ругнулась:

– Вот проклятье!

– Теперь можешь отрубить мне голову, моя царица! – широко оскалился атаман. – Ради сего вечера мне ее не жалко!

– Не-ет, так просто ты не отделаешься, воевода, – пообещала Марина. – Вот только…

– Что?

– После того, чем мы тут с тобой занимаемся, Ваня, очень часто дети появляются! – резко сообщила женщина. – А я отдельно от мужа поселилась! Что мне теперь говорить, коли понесу?

– Что?

– Ты знаешь, где ночует Дмитрий? – Марина решительно спрыгнула на пол. – Веди меня к нему!

Через полчаса в палатке государя дрогнул полог, послышался шорох.

– Кто здесь? – приподнял голову государь.

– Неужели ты не ощутил сего своим сердцем?

– Марина? – изумился Дмитрий. – Это ты? Почему?

– Да я подумала: к черту договоры! – Женщина сдернула с царя одеяло. – Ты мой муж, я твоя жена! И да станет разная плоть единой! Владей мною и повелевай! – Ночная гостья села мужу на бедра и расправила подол платья. – Ты даже не представляешь, как я по тебе истосковалась!

Поутру, к восторгу обитателей Тушино, шатры царицы были перенесены вплотную к палатке государя. Семья властителей державы снова обрела единство!

* * *

Это было время, когда любовь и счастье победили везде. Когда митрополит Ростовский мог спокойно целовать глаза своей любимой супруги, радуясь тому, что все невзгоды остались позади. Когда князь Шуйский ласкал губами бедра своей ненаглядной Марии, надеясь на продолжение нового царского рода, когда царь Дмитрий Иванович каждый вечер крепко обнимал свою ненаглядную Марину, внезапно ставшую любящей и ласковой.

Счастлив был даже казачий атаман Заруцкий, нежданно-негаданно обретя любовь прекрасной царицы и впервые поняв, что мир состоит не только из сражений и золота.

Любовь и счастье правили в этом мире целый месяц.

А потом в ворота ростовского митрополичьего двора ударил слитный пушечный залп.

11 октября 1608 года

Ростов Великий, митрополичий двор

Слитный пушечный залп буквально смел ворота, и в облаках порохового дыма на двор ворвалась торжествующе вопящая толпа. Митрополит Филарет, в синей фелони, с большим золоченым крестом, предназначенным для крестного хода, во главе толпы местных жителей двинулся навстречу победителям.

– Остановитесь, несчастные! Одумайтесь! – громко потребовал он. – Вы же православные! Вы же христиане!

Ростовцы уже знали, что большинством нападающих были их соседи, плещеевцы. Еще вчера Плещеев-Залесский числился в числе городов, признающих правителем Руси князя Шуйского, но едва к городу подошел ратный отряд из Тушино, местные жители моментально присягнули царю Дмитрию Ивановичу. И не просто присягнули, а примкнули к тушинцам и вместе с ними пошли громить сторонников «поганого самозванца», каковыми все еще считались ростовчане. Хотя любви к Василию Шуйскому в Ростове было, разумеется, ничуть не больше, нежели в Плещееве-Залесском.

– Одумайтесь, православные! – увещевал, поднимая крест над головой, Филарет. – Мы же все братья во Христе! Мы же соседи!

«Соседи» тем временем распахивали двери амбаров и погребов, ломали крышки кладовых, обегали ростовцев, стремясь быстрее ворваться в храм, полный драгоценной утвари.

В клубах дыма во двор въехал всадник, одетый в железную кирасу и странную железную шапку, вытянутую в длину, с широкими полями. На лице вражеского воеводы красовались аккуратные черные усики и подбритая на щеках курчавая бородка в два пальца длиной, его плечи грел явно ворованный плащ – бобровый, крытый парчой; ноги прятались в вышитые цветочками женские валенки.

– Святитель Филарет? – поинтересовался на неплохом русском языке всадник и поклонился прямо с седла: – Дон Жуан Крузатти к твоим услугам! У меня к тебе приглашение от государя Дмитрия Ивановича. Царь желает тебя видеть.

– Это так-то вы в гости приглашаете?! – указал рукою на грабителей, на выбитые ворота митрополит.

– Что же я мог поделать, коли вы не открываете на обычный стук? – пожал плечами испанец. – Не все приглашенные едут к государю с радостью. Иных приходится везти кулем на телеге.

– Я поеду! Токмо останови сей разбой без промедления!

– Я воин, а не монашка, святитель, – покачал головой испанец. – Люди идут на войну ради обогащения. Коли запретить грабеж, кто станет сражаться, проливать кровь, рисковать жизнью? Кто станет слушаться командира, мешающего разбою? Однако ты другое дело, святитель. Насколько мне ведомо, ты есть пастырь всех сих христиан. Так останови их жадность и похоть! Я не возражаю. Пусть воцарятся мир и покой!

Митрополит Филарет посмотрел по сторонам и скрипнул зубами от бессилия.

Испанец усмехнулся и посоветовал:

– Стой здесь со своей паствой, святитель, и не шуми. Ведь все люди в душе своей добры и миролюбивы. Если не мешать им грабить и насиловать, то и они убивают далеко не всех. Не привлекайте внимания и наверняка останетесь живы.

Ростовчане после этого предупреждения плотнее сбились в толпу, задвигая молоденьких девиц и детей дальше к середине, выставляя ближе к краю мужчин, вцепившихся руками в рукояти ножей.

Разумеется, нож – это просто игрушка против копья или сабли, и уж тем более – против пушки. Однако у испанца не имелось ни приказа, ни желания истреблять местных жителей, и потому тушинские воины никого не тронули. Больше того – ближе к вечеру дон Жуан Крузатти приказал посадить святителя Филарета в сани и выступать в ставку, чем совершенно прекратил разорение города. Отведя душу, набив сумки и мешки самым ценным, что удалось найти, испанские наемники с легкостью подчинились, а переяславцы оставаться во враждебном городе без прикрытия их стволов и алебард не рискнули.

Тушинский лагерь поразил митрополита своей пышностью и размерами. Филарет ожидал встретить землянки, палатки и костры, возле которых дремлют на потниках, с седлами под головой грязные разбойники. А увидел – широкий, светлый город с церквями, торговыми рядами, срубами домов, конюшнями, амбарами и погребами. Правда, палатки и шатры здесь тоже имелись. Однако же не по причине походной скудости, а ровно наоборот – стоящие на улицах избы-пятистенки годились для жизни, но не для торжеств. В богатых шатрах устраивались пиры, балы и общие воинские собрания.

Упрекнуть Тушино можно было разве что в грязности улиц, состоящих из глины, тысячами ног, колес и копыт перемешанной с песком и соломой до совершенно болотного состояния. Однако наступающие холода обещали избавить военное поселение и от этой извечной для русских городов напасти.

Испанцы довезли своего гостя-пленника до одного из пышных шатров, подняли из саней, мимо охраны из полусотни боярских детей провели по толстому слою соломы к зеленому, с ликом Николы-чудотворца, пологу, протолкнули внутрь, и дон Жуан Крузатти звонко ударил себя кулаком по кирасе:

– Твой приказ исполнен, государь! Святитель Филарет здесь!

– Благодарю, капитан, – кивнул с высокого трона чуть кривобокий маленький повелитель всея Руси, запахнувшийся в рысий плащ, накинутый поверх коричневого вельветового колета.

Было похоже, митрополит попал в самый разгар заседания Боярской думы. За двумя длинными столами, стоящими бок о бок, перед троном сидели в шубах и плащах хорошо знакомые Филарету люди: князья Юрий и Дмитрий Трубецкие, двое князей Засекиных, князья Сицкий и Черкасский, Бутурлин и Рубец-Мосальский, Салтыков и Звенигородский – и еще многие другие, знать из знати, лучшие из лучших. Здесь же были дьяки разных приказов Иван Грамотин, Пётр Третьяков, Богдан Сутупов, Иван Чичерин, Федор Андронов, здесь были многие святители, и в том числе архиепископы Феоктист и Галактион[24]…

– Господь всемогущий! – невольно воскликнул, перекрестившись, митрополит Ростовский. – Да остался ли в Москве еще хоть кто-нибудь?

– Да полагаю, что и никто, святитель, – ответил с трона Дмитрий Иванович. – Токмо подлые предатели с русской кровью на руках. Бояре, прошу вас, дозвольте мне со святителем Ростовским наедине несколькими словами перемолвиться.

Бояре с князьями и дьяками поднялись и с поклонами ушли. Но не на улицу, а в стоящую за шатром избу. Вестимо – греться. Ибо под натянутой над столами парусиной изрядно подмораживало.

– Ведомо мне, святитель, что два года тому назад ты обрел в Угличе мое нетленное тело, – размеренно произнес царь Дмитрий и зачем-то коснулся родинки на своей щеке. – Не расскажешь, как сие смогло произойти?

– По просьбе князя Василия Шуйского, – кратко признал Филарет.

– Как же ты решился на подобное святотатство?

– Когда я попал в опалу, князь Шуйский спас моих детей. Выкрал из лап годуновских приставов. Он совершил сие опасное деяние ради меня вопреки воле тогдашнего царя. Я совершил свое деяние в знак благодарности. Это называется «дружба», государь.

– Васька спас твоих детей? – вскинул брови царь. – Не знал… Это многое объясняет. Но тогда почему ты не остался с ним?

– Не захотел святотатствовать. Покрывать имя свое позором.

– Значит, ты все-таки честен, митрополит Филарет? – улыбнулся Дмитрий Иванович. – Это хорошо.

Святитель слегка, одною головой, поклонился.

– Когда я услышал, что ты явил миру мое нетленное тело, митрополит, то больше всего мне захотелось отправить в Ростов своих людей, дабы тебя повесили, – признался царь. – Однако именно твоя супруга, инокиня Марфа, нашла меня в полном забвении, вернула мне имя, дала доказательства моего происхождения и возвела меня на трон. В ее отношении сей поступок стал бы черной неблагодарностью. И потому я решил предать твое преступление забвению.

– Почему же ты вспомнил про меня сейчас?

– По той же самой причине, – пожал плечами царь. – Ради твоей жены. Три года тому назад в награду за ее деяния мне искренне хотелось вернуть ей свободу и наградить со всей щедростью! Но, увы, постриг не имеет обратного пути. Я захотел возвысить ее в церковной иерархии! Но и тут, увы, женщинам не дано занимать великих постов в православной Церкви. Тогда я решил возвысить в патриархи хотя бы ее мужа! Однако к тому моменту, когда я получил таковую возможность, место патриарха уже занял Игнатий, первый из поклонившихся мне святителей. Так ты оказался всего лишь митрополитом. Но время прошло, все изменилось, и ныне я имею возможность исполнить свое желание. Я поручаю тебе, святитель Филарет, муж инокини Марфы, занять место православного патриарха всея Руси!

– Но на Руси уже есть патриарх! Святитель Гермоген.

– Святитель, устроивший святотатство, учинивший череду исцелений возле мертвого мальчика по пятнадцать увечных в день, а затем канонизировавший бедолагу? Еретика и лжеца нам нужно чтить патриархом? Ты, верно, шутишь, митрополит?

Филарет подумал, снова покачал головой:

– Я благодарен тебе за доверие, Дмитрий Иванович. Но я не могу принять этой чести. Я недостоин…

– А кто тогда достоин? Папский нунций?

– Почему нунций? – не понял Филарет.

– А почему нет? – выпрямился на троне царь всея Руси. – Если православный патриарх отказывается нести мирянам пасторское слово – значит, это сделает кто-то другой! Иезуиты, содомиты, сарацины, язычники. Свято место пусто не бывает, а души человеческие нужны всем!

– Ты можешь выбрать в патриархи кого-нибудь другого!

– Сейчас речь не о моем выборе, а о твоем, святитель! – возвысил голос Дмитрий. – Отрекаешься ли ты, святитель, от своего пастырского долга нести мирянам слово Божие, свет истины и глас совести?!

Митрополит не отвечал, мучаясь в раздумьях. Ему очень не хотелось принимать участия в случившейся на Русской земле смуте, в войне между его другом и законным царем, открыто занимать чью-то сторону. Однако сидящий на троне коротышка был прав в главном. Защищать истинную веру, вершить церковные таинства и возносить молитвы Господу – это его, святительский долг. И этот долг никак не зависел от того, кто прав в случившейся смуте, а кто в ней виноват.

– На все воля Божья, – наконец произнес Филарет. – Если судьба посылает мне митру, значит, мой долг принять эту ношу, а не отказываться от нее. Я согласен стать твоим патриархом, государь.

– Не моим! – поправил его царь. – Патриархом всей Русской православной земли!

– Да, государь, – склонил голову Филарет.

– Сделай милость, хлопни ладонью по столу, – попросил кривобокий правитель. – Пусть сюда заглянет кто-нибудь из слуг и позовет бояр. Я должен представить правительству нового патриарха.

* * *

Обретя свободу и новое звание, патриарх первым делом послал за женой, но вернувшийся из Ростова гонец передал, что инокиня Марфа уехала из разоренного города в Москву. Филарет написал в столицу и наконец-то успокоил супругу, каковая уже воображала его растерзанным поляками и отданным на поругание иезуитам.

С самой Марфой и детьми все тоже оказалось благополучно.

Но едва только супруги решили снова съехаться вместе, как началась новая напасть. Польский король Сигизмунд созвал в январе сейм и призвал шляхту к оружию, собираясь посадить на пустой, по его мнению, русский престол своего сына Владислава. Поляки обрадовались и стали нападать на русское порубежье, разоряя Смоленские земли.

Военный лагерь в Тушине пришел в изрядное смятение. Из тридцати тысяч собравшихся здесь воинов больше пяти тысяч были польскими наемниками. Сигизмунд требовал их к себе, одновременно напоминая об обязанности воевать с русскими – и в царском войске воцарилась анархия. Поляки теперь не понимали, кому подчиняться, боярские и стрелецкие полки не знали, как относиться к ним, а Дмитрий Иванович не мог решить, как ему поступить в новых обстоятельствах? Идти на помощь Смоленску, который не признавал законной власти и был верен князю Шуйскому, или радоваться тому, что занятые подготовкой к войне смоляне больше не станут помогать изменнику?

В Тушине началась своя собственная, малая смута – и Филарет немедля предупредил жену, чтобы и носа сюда не казала.

В феврале пришло новое известие: князь Шуйский подарил Швеции все богатые и густонаселенные северо-западные Русские земли в обмен на войско для войны с собственной державой, и уже в марте шведские полки под командованием Якоба Делагарди вторглись в Новгородские земли, двигаясь в сторону Москвы и вытаптывая на своем пути малочисленные отряды боярского ополчения. В конце мая шведы раздавили у Тороповца отряд Яна Кернозицкого, спустя месяц завоеватели захватили Торжок, к концу лета – Тверь.

Шляхту охватила паника. Полякам нравилось безопасно сидеть в окружении Москвы и грабить безоружных селян, прикидываясь то татарами, то шуйскими дозорными, но совсем не хотелось драться с закованными в железо шведскими копейщиками! Между тем русский царь предпочитал воевать руками польских наемников, проливать польскую кровь, сберегая русских воинов для жизни на отчей земле. Поэтому, когда в сентябре польская армия осадила Смоленск, многие шляхтичи кинулись туда, к своему королю – сидеть за звонкое золото в другой осаде.

Оставшиеся поляки совершенно перестали выполнять приказы, требуя, однако, плату за службу, и как можно больше, и с задатком. И хотя шляхты в лагере была всего малая часть, но криков, скандалов и пьяных дебошей от них случалось куда более, нежели от всей остальной армии. Но хуже всего – безумие польских сотен разлагающе действовало на прочие полки…

16 ноября 1609 года

Ратный лагерь возле деревни Тушино

Учитывая походные условия, государыня всея Руси не воспользовалась для передвижения по лагерю каретой, а прошла по центральной улице пешком, остановилась перед шатром атамана Заруцкого. Телохранители откинули полог, нырнули под него, следом скользнули фрейлины. Только после этого царица Марина прошла под натянутую парусину и громко потребовала:

– Иван Мартынович, я желаю, чтобы хоть ты побеседовал с моим мужем! Он совершенно не желает передвигать нашего лагеря! Ни смрад его не смущает, ни собаки, валяющиеся меж палаток вперемешку со шляхтичами, ни вонь от выгребных ям! Ну сколько можно это терпеть, атаман?!

Казаки, коих под навесом перед домом любимого воеводы всегда пребывало в изрядном количестве, притихли. Кто-то побежал в дом, и почти сразу оттуда появился черноусый красавец в атласной рубахе и бархатных шароварах, опоясанный широким кушаком.

– Моя государыня, – склонился в низком поклоне атаман. – Умоляю, государыня, не станем обсуждать дела царские прилюдно! Прошу в дом…

– Здесь обождите, – кивнула свите царица и прошла в избу мимо почтительно склонившегося воеводы.

Казачий командир вошел следом и махнул рукой на дворню:

– Оставьте нас наедине! Богдан, проследи, чтобы никто беседы нашей не подслушал.

Пузатенький казак в белой рубахе – без шапки, с длинным чубом и столь же длинными свисающими усами, кивнул, обнажил сарацинский ятаган, вышел наружу и подпер створку своей широкой спиной.

– Наконец-то! – радостно выдохнула крохотная женщина и подпрыгнула, повисла у могучего воина на шее, прильнув в страстном поцелуе.

– Моя царица! – уже совсем другим тоном ответил мужчина и, подхватив почти игрушечную гостью на руки, понес в опочивальню, осторожно опустил на перину.

– Завязки, завязки! – замотала ногами царица.

Атаман спохватился, поднял ее, поставил на лавку перед собой, распустил шнуровку платья, одним движением снял одежду, вернул в постель, быстро разделся сам – и нырнул в сладкий омут вслед за своей любимой – к грудям пуговкой, звонкому смеху, точеным ручкам, крепким объятиям и колдовскому лону.

Когда истощившая свои фантазии крохотная повелительница обмякла на его груди, воевода пригладил черные жесткие волосы любимой и тихо сказал:

– Ты должна поехать со мной. Дмитрий уже не жилец, а тебя убьют вместе с ним.

– Кто убьет? – вскинулась царица.

– Да не пугайся так, я не про заговор, – успокоил ее атаман. – Супротив твоего мужа ополчились все, и шведы, и поляки. Он никому не нужен живым. Сигизмунду нужен свободный трон для сына, а шведам совсем не надобен законный царь, каковой не признает Русские земли за ними. Ты думаешь, Дмитрий сможет устоять сразу против самых двух могучих армий? Живой он не нужен никому! Его вот-вот разгромят и зарежут. Так что я вскорости уйду к Сигизмунду, тот десять золотых за всадника обещает. Поехали со мной!

– Ты с ума сошел! – поднялась Марина. – Ты знаешь, что он мне написал? Сигизмунд хочет, чтобы я вдовой шляхтичкой назвалась! Обещает Гродно в кормление, коли исчезну и о себе напоминать более не стану. Мне, русской царице!

– Тебя убьют! Вместе с Дмитрием!

– Лучше умереть царицей, нежели жить худородной шляхтичкой!

– Без Дмитрия мы будем вдвоем. Всегда, без уловок. И днем, и ночью… Любить тебя стану, ласкать, холить и нежить, в бархат кутать, жемчугами осыпать, смех твой ловить, прихотям твоим радоваться…

– Эк ты петь-то умеешь, воевода… – уже не так уверенно произнесла женщина. – Кем же я стану при тебе?

– Богиней!

– Даже и не знаю… – царица всея Руси легла на живот, сползла немного вниз, потом села, прикусив губу и играя бедрами. И вскоре казачий атаман тоже закусил губу, зачем-то пытаясь устоять перед ее сладким коварством. Но не выдержал, часто задышал, задрожал и выгнулся, отчего Марина, смеясь, свалилась на бок, тут же откатилась еще дальше, спрыгнула на пол и стала одеваться. Спрятав под бархат плечи, повернулась спиной к воеводе и потребовала: – Зашнуруй!

И только когда атаман Заруцкий завязал узлы, она наконец ответила:

– Я подумаю…

Подождав, пока казачий воевода облачится, царица распахнула дверь, сделала шаг наружу, обернулась и погрозила пальцем:

– Ладно, Иван Мартынович, на сей раз я вниму твоим уверениям. Но если ничего не изменится… – она гневливо вскинула подбородок, дернула плечом, отвернулась и направилась прочь из шатра, достаточно громко бормоча: – Он еще спорить станет! Оправдывать! А то я сама не созерцаю!

Свита пристроилась к царице по сторонам, охрана двинулась вперед, а Марина все еще словно бы переживала минувший разговор:

– Они всегда заодно! А тут просто дыхнуть нечем!

Свита молчаливо сочувствовала госпоже, у которой довольно часто случались серьезные размолвки с казачьим воеводой. И ведь никуда не денешься, с глаз не отошлешь – любимец государя, дьяк Казачьего приказа!

Вскоре Марианна вошла в царский шатер, но заседания Государевой думы, как полагала, застать не смогла. Царица прошла дальше, в избу и застала мужа читающим грамоты. Дмитрий поднял голову, на его лице тут же появилась улыбка. Коротышка вскочил, подбежал к супруге, обнял и поцеловал, махнул рукой на свиту:

– Снаружи подождите!

Царь всея Руси вернулся к столу, оттуда сказал:

– Нам надобно отъезжать, душа моя. Мы с боярами обсудили дела и обстоятельства возникшие и поняли, что надобно покидать сей лагерь. Полякам веры больше нет, совсем от рук отбились. Однако уходить не хотят. Силой гнать хлопотно. Проще отъехать самим. Опять же, так выходит, что Сигизмунд ныне Шуйскому врагом оказался, а Смоленск – город шуйский. Коли у Васьки шведская пехота объявилась числом в половину моей армии, пусть идет и защищает. А чтобы не боялся, осаду Москвы я на некоторое время сниму. Пред угрозой врага внешнего наша вражда с московским предателем не так важна. Надобно отбиться от Сигизмунда, меж собой опосля разберемся… Так что мы отбываем к югу, в Калугу.

– Как уезжать? Куда? – испугалась Марина. – Я не поеду!

Дмитрий удивленно поднял голову, и женщина горячо заговорила:

– Нет, ты торопишься! Здесь обжитое место, цивилизованные люди. Здесь богатый торг, запасы, здесь Москва рядом! С Василием договориться можно, раз такая беда. И с Сигизмундом… – она поняла, что заговаривается, и резко закончила: – Я не поеду!

– Милая, я тоже не хочу. Но надо!

– Не хочу! – воскликнула царица и выскочила из избы, оставив супруга в полном недоумении.

* * *

Этот разговор Дмитрий начинал еще несколько раз, упираясь в глухое: «Не хочу!»

Знал бы он, что точно такие же уговоры и так же часто царица Марина слышала от атамана Заруцкого! И точно так же отвечала воеводе отказом.

Хрупкая польская красавица никак не могла решить, что для нее важнее. Любовь – с великолепным Иваном Мартыновичем, непобедимым могучим воеводой, или царский титул – но рядом с бородавчатым карликом.

Как назло, любовь и титул больше не желали находиться рядом, разъезжаясь в разные стороны. И сердце гордой шляхтечки рвалось вместе с ними на части… Трон – или любовь? Любовь – или трон?

Ведь уехать можно только с кем-то одним!

Дмитрий Иванович оказался не способен распорядиться, чтобы жену связали по рукам и ногам и бросили в повозку. Дотерпев до самого предела, вечером двадцать шестого декабря царь вошел в дом-пятистенок Марианны и сказал:

– Оставляю тебе в охрану атамана Корелу и две сотни казаков. Решай скорее, и то как бы за тебя сие кто-то иной по-недоброму не решил! А мне пора.

И поутру государь всея Руси поднялся в седло, уводя кованую боярскую рать на юг, к Калуге. И буквально даруя влюбленной Марине объятия статного красавца!

Однако миновал «медовый» месяц, и в дверь царицы постучался одетый в броню и рысий плащ воевода Михаил Заруцкий.

– Прости, моя царица, но ждать воли твоей я более не могу, – прямо при всей свите пробасил он. – Дорога зовет. Оставляю тебе две сотни донцов в охрану, бо шляхта способна учинить всякое. Решай скорее, чего тебе по сердцу, а то как бы за тебя сие кто-то иной по-недоброму не решил. Всегда твой слуга!

Он поклонился и вышел прочь.

– Чего это он? – удивилась фрейлина княгиня Слуцкая, перекладывавшая старые платья из сундука, дабы не запрели, не слежались, не гнили.

– Дело ратное… – задумчиво ответила царица. – Бросай это тряпье и подай мне шубу. По торговым рядам желаю прогуляться. Хочу алого бархата купить. И себе, и тебе, и всем остальным.

– Зачем он нам надобен, государыня?

– Скоро узнаешь, – коварно улыбнулась царица Марианна.

Только женщина способна понять этот каприз хрупкой прекрасной государыни – потратить две недели на пошив алых гусарских мундиров для себя и своих фрейлин! Однако Мария знала, зачем она это делает. Ей была нужна твердая дата!

Тринадцатого февраля мундиры были готовы. Это означало, что пришла пора отдавать приказ.

Так царский титул или любовь?

– На белом снегу такой цвет особенно хорошо смотреться должен, да ведь, княжна? – спросила Марина свою кравчую, приглаживая ладонями красный бархат к телу и пытаясь разглядеть себя через маленькое фряжское зеркало в черепаховой оправе.

– Да, государыня! – согласилась молодая женщина.

Так титул или любовь?

Неожиданно в дверь избы постучали. Кравчая вышла наружу и вскоре вернулась со свитком:

– Государыня, тебе письмо…

Мария развернула грамоту и пробежала глазами несколько второпях начертанных строк:

«Тому Бог свидетель, что печалюсь и плачу я из-за того, что о тебе, моя надежда, не ведаю, что с тобою делается, и о здоровье твоем не знаю, хорошо ли, ты ж, моя надежда, любимая-с, дружочек маленький, не даешь мне знать, что с вами происходит. Моя-с птичка любименькая, верь мне! Прилетай ко мне, мое сердце. Мой-с ты друг, знай, что у меня за рана без тебя в сердце, а больше писать не смею!»

Любовь и нежность, которой повеяло от сего короткого послания, кольнули гордую шляхтечку в самое сердце… И весы, каковые на протяжении последних двух месяцев взвешивали все за и против, внезапно сломались, лопнули, с треском рухнули, определив единственно возможный путь раз и навсегда. Письмо дышало таким трепетным теплом, что на какой-то миг Марина совершенно забыла про облик того, кто его начертал, – и решилась!

– Дамы, по коням! – резко выкрикнула хрупкая гусарка, скрутила свиток и сунула себе за пазуху, на самое сердце[25]. – Приключения ждут!

14 февраля 1610 года

Москва, Варварка

Возле ворот захарьинского подворья остановились сани, груженные двумя сундуками и одним пухлым узлом. Сидящий на них седобородый мужчина, завернутый в добротную, пухлую шубу из куньего меха, застонал, распрямился, потянулся. Сказал возничему:

– Сиди, я сам, – и сошел на натоптанный до наката снег. Неспешно, с покрякиванием дойдя до ворот, постучал кулаком в калитку. Опять поморщился: – Вот проклятие! Что не отсидел, то затекло.

Окошко открылось, на гостя воззрился престарелый слуга со шрамом над бровью.

– Тюля, ты так и станешь таращиться али все-таки откроешь? – не выдержал гость.

– Федор Никитич?! Не может быть! – наконец выдавил из себя холоп.

– Конечно, не может, – согласился мужчина. – Не Федор Никитич, а патриарх Филарет. Ты открывать будешь али нет?

– Боярин вернулся-а-а!!! – во всю глотку закричал привратник и наконец-то кинулся к засовам.

Вскоре створки распахнулись, к мужу сбежала по ступеням монахиня, принялась целовать в лицо, потом обняла, снова начала целовать:

– Федя, Феденька вернулся!

Несколько москвичей от такого зрелища шарахнулись, закрестились. Но сани уже заползали во двор, а следом за ними вошли и супруги.

– Как же ты, Феденька, откуда?

– Двор государев из Тушина в Калугу переезжает, – ответил патриарх Филарет. – Я тоже собрался, да и подумал: а чего мне там делать, коли ты здесь? Вот и повернул.

– Все, теперь ты мой! – опять крепко обняла мужа инокиня Марфа. – Никуда более тебя не отпущу!

* * *

С отъездом государя тушинский лагерь начал таять, словно снежок, закатившийся в теплую избу. Казачьи, боярские полки один за другим снимались с места и уходили на юг, в новую царскую ставку. Царские приказы грузили документы в сундуки, ключники упаковывали вещи и припасы, длинные обозы один за другим выкатывались на дорогу.

Поляки бегали и протестовали, напоминали, что они тут главные и без их согласия ничего делать нельзя, несколько раз собирали воинский круг и на нем постановляли, что надобно остаться на месте, возмущались и махали саблями, при отъезде Яна Тышкевича дело дошло даже до перестрелки с убитыми и ранеными с обеих сторон, но русские бояре и холопы не обращали на ляхов никакого внимания и спокойно занимались своим делом. Гетман Роман Рожинский, называвший себя самым главным управителем в Тушине, даже попытался помешать переезду силой, но был бит мужиками и вскоре скончался «от истощения сил».

К середине марта в лагере осталась только шляхта. Брошенная хозяевами, она пометалась, повыла от тоски и безнадежности, а потом подожгла постройки и разошлась. Часть – к Смоленску, наниматься на службу к королю Сигизмунду, а часть – в Калугу, проситься обратно в войско русского царя.

В середине марта до Москвы добрались и шведские полки – десять тысяч королевских копейщиков и пять тысяч всадников графа Делагарди. Князь Шуйский так обрадовался сему явлению, что закатил торжества для всей Москвы – прямо как во время своей свадьбы. Столица гуляла несколько дней, а затем Василий Иванович приказал объявить сбор ополчения – идти вместе со шведами против польской короны.

Государь Дмитрий Иванович на это время тревожить своего врага перестал. Уничтожение польского врага казалось ему куда важнее личных обид. Если князь Шуйский готов защищать Русские земли от схизматиков – бить предателя в спину царь всея Руси не собирался.

В начале мая московская армия и вправду начала движение по Смоленской дороге навстречу корпусу гетмана Стефана Жолкевского, чтобы двадцать третьего июня развернуть свои порядки возле деревни Клушино.

Готовясь к битве, русские бояре ставили палатки, разводили костры, варили кулеш.

Шведские полки поставили шатер только для самого полковника, остальные воины обходились подстилкой да местом у общего для своего десятка котелка. В ожидании сражения шведские офицеры ходили без кирас, с однообразными, бритыми по моде, лицами и потому появление в их лагере еще одного сорокалетнего мужчины с узкими усами и маленькой бородкой клинышком, одетого в простой колет из английского сукна и обтягивающие чулки, не привлекло ничьего внимания.

Гость же подошел к шатру, откинул полог и постучал по одной из деревянных опор:

– Вы позволите, господин полковник?

Сидящий за столом столь же элегантный мужчина в бриганте – замшевой куртке, выдающей множеством заклепок наличие спрятанной под кожу брони – поднял голову, перевернул лежащую перед собой карту.

– Чем обязан?

– Полковник Яков Маржерет к вашим услугам! – слегка поклонился гость.

– О-о, какая честь! – поднялся полковник Делагарди. – Наслышан, наслышан!

– Я тоже наслышан о вас, граф. И потому решил потревожить визитом.

– Очень рад! – Швед щелкнул пальцами, указал появившемуся слуге на стол и предложил: – Бокал вина?

– С удовольствием! – Гость присел на предложенный стул.

– Я слышал, полковник Маржерет, вы успешно воевали за англичан?

– Было дело.

– И за царя Годунова?

– Да.

– И за царя Дмитрия?

– Разумеется.

– И даже за царя Шуйского?

– Не без этого.

– И за князя Трансильванского?

Гость развел руками.

– Какая интересная у вас жизнь!

– А вы, граф, как я слышал, служите исключительно шведской короне?

– Присяга превыше всего, полковник! – чуть склонил голову полковник. – Дворянская честь не позволяет мне нарушать однажды данного слова.

– Я тоже никогда не изменяю своему повелителю, – признался гость.

– Я могу узнать имя вашего сюзерена?

– Его величество Золото, граф!

Полковники рассмеялись, выпили вина из наполненных слугой кубков.

– Так куда послал вас ваш король на этот раз, полковник Маржерет?

– На службу к королю Сигизмунду, граф. В настоящий момент я состою в полку гетмана Жолкевского. И, кстати, гетман просил уточнить… Неужели, граф, вы и вправду собираетесь сражаться за царя Василия? Насколько он помнит уговор польской и шведской короны, мы пришли сюда, чтобы снять с русского медведя шкуру, а не драться за нее между собой!

– Передайте гетману, что шведский дворянин никогда не нарушает своего слова! – приподнял свой кубок граф Делагарди. – Однако коли уж русский медведь платит нам за походы по его дорогам, то почему бы напоследок и не прогуляться?

– Приятно слышать, граф.

– Мое почтение гетману, полковник…

В стороне от шведского шатра боярские дети тоже вели разговоры, но совсем на другую тему.

– Слыхал, побратим? – спросил боярский сын Терентий Любавин боярского сына Каштана Турева. – Сказывают, Васька Шуйский своего брата Скопина отравил. Из зависти. Тот, мол, всех побеждает, а у него не получается.

– Этот может, – размешивая ложкой варево из крупы и сушеной мясной крошки, согласился с соседом по Ярославским землям помещик. – Государя Дмитрия убил, государя Ивана отравил. Государь Годунов тоже странно умер. Мог и брата прикончить.

– Ну да… Половину земель одним схизматикам продал, половину другие схизматики топчут. А с третьими нам с тобой завтра рубиться. Положим животы свои на этой дороге, а Васька Шуйский опосля и эти земли продаст. Токмо детей своих попусту сиротами оставим.

– Не оставим, – ответил Каштан Тураев. – Я свою палатку и разбирать не стал. Как стемнеет, лошадь в возок запрягу, да и домой подамся. Коли цареубийце так надобно, пусть сам с ляхами дерется. А мне за него помирать не с руки.

– Да-а-а… – задумчиво ответил Терентий. – Коли со схизматиками воевать, так оно лучше к Дмитрию Ивановичу подаваться. Он царь законный, он не предаст. А Васька сперва поцелует, потом отравит. Потом детей твоих татарам продаст. Слушай, ты за кашей посмотри, а я пойду, холопу сворачиваться прикажу.

Боярский сын отправился к своей стоянке и махнул рукой слуге:

– Терентий, собирайся.

– Куда ты собрался? – грозно спросили из-за спины.

– А ты что, за Ваську голову класть собираешься? – обернувшись, спросил пожилого старосту Терентий Любавин. – Ну и дурак!

И прошел мимо своего воеводы обратно к костру.

– Ну… – пожал тот плечами. – Хотя… Мутный он какой-то. Не царь, а колдун. Токмо порча одна на землю нашу от него. Пусть за него немцы дерутся, коли он со свеями снюхался.

Тем временем из воинского лагеря, тихо поскрипывая, выкатилась телега. Потом еще одна и еще. Дозорные отъезжающих не задерживали. Они тоже складывали пожитки.

Ранним утром двадцать четвертого июня пятнадцать тысяч шведских воинов графа Делагарди споро свернули свой лагерь и походными колоннами ушли на север – к Новгороду. Стараниями «царя» Василия Шуйского – теперь уже не «Великому», а шведскому городу. В ратном лагере боярского ополчения полторы сотни проспавших общие сборы неудачников в недоумении крутили головами, осматривая опустевшее поле, покрытое черными оспинами погасших кострищ. И только холопы князя Василия Шуйского, поставившего свой шатер в полуверсте от основного лагеря, были уверены и безмятежны, спокойно готовили для своего хозяина завтрак, свежую одежду, чистили оружие и броню.

Воеводе надобно быть собранным вовремя, ведь до начала битвы оставалось всего два-три часа, не более!

24 июня 1610 года

Дорога у деревни Клушино

Гетман Жолкевский использовал казаков точно так же, как царь Дмитрий Иванович поляков: бросал вперед первыми, под вражескую картечь и на острия копий. Возле Клушино гетман опять же именно коннице Заруцкого приказал атаковать с рассветом врага – и жестоко просчитался!

Лихие сотни атамана Ивана Мартыновича помчались вперед, к огороженному возками русскому лагерю, перемахнули телеги – никого, однако, за ними не обнаружив, обогнули стреляющих из кустарника стрельцов. Чего делала в зарослях жалкая полусотня пищальщиков, никто так и не понял. Помчавшись дальше, конница нагнала обоз из пятнадцати телег – возничие, завидев врага, успели удрать в близкий осинник, – пронеслась дальше и ворвалась во вражескую ставку: несколько крытых атласом шатров, полковые вымпелы, богатая кухня с несколькими большими котлами, подвешенными над длинным очагом.

Слуги с визгом кинулись кто куда, возле коновязи раздались выстрелы, какой-то чумной мальчишка попытался выставить копье…

На этом все и кончилось.

К тому времени, когда к месту битвы подошли главные польские полки, ставка была разграблена дочиста, и гетману досталась в добычу только груда бумаг да недоеденный князем Василием Шуйским все еще чуть теплый цыпленок.

Такой же оказалась и вся остальная война. Казаки шли походным маршем по Смоленской дороге, по трое в ряд, вскинув копья к небесам, следом за ними так же гордо скакали разношерстные отряды гордой победами шляхты. И единственное, что мешало стремительному наступлению армии, так это медлительность тяжело груженного войскового обоза.

Единственным тревожным известием стало сообщение о том, что царь Дмитрий, узнав о поражении русской армии, бросился наперехват наступающим полякам, стремясь оседлать Литовский тракт и не пропустить королевскую армию в свою столицу. Но на пути законного государя грудью встали воеводы князя Шуйского и не допустили подобной катастрофы. Войска Дмитрия Ивановича освободили Серпухов, Боровск, Пафнутьев монастырь, но завязли в боях, потеряли драгоценное время и первыми до Москвы не успели.

Посему главную опасность для наступающей армии составили москвичи. Наконец-то согнав с трона ненавистного «царя» Ваську, они готовились оборонять свой город до последней капли крови, доставали из кладовых оружие и броню, чистили пищали, закупали свинец и порох и звали себе во спасение законного правителя…

По счастью, подельники свергнутого князя, провозгласившие себя новым правительством России, позаботились и об этом. В ночь на двадцать седьмое августа поставленная ими, особо доверенная стража отворила ворота и впустила польскую армию в город. Сотники и боярские дети князей Мстиславского, Воротынского, Лыкова, Шереметева повели по стенам, по башням и казематам, по оружейным погребам и крепостным воротам польские отряды – и везде поменяли русские караулы на польские.

Вот так готовые сражаться за свою свободу москвичи проснулись жалкими польскими рабами.

27 августа 1610 года

Москва, Варварка

Во второй половине дня перед воротами захарьинского подворья остановилась телега, выстланная несколькими охапками сена, и вместе с нею – полусотня польских гусар.

– Эгей, отворяй! – застучали они в ворота. – Филарет русский здесь прячется?! Давайте его сюда!

Скоро заскрипели створки. А попробуй не открой – быстро вышибут.

Радостные шляхтичи ворвались на двор, тут же полезли в двери и под навесы в поисках чего можно украсть. Сдержал себя в руках только молодой, еще безусый сотник в расшитой катурлином суконной куртке и широкополой шляпе с сиреневым петушиным пером. К нему и обратился Филарет, спускаясь по ступеням в богатом патриаршем одеянии и с посохом в руке:

– Чего тебе надобно, чужеземец?

– Да ты и надобен, святитель. Ты ведь патриарх всерусский? Так вся Россия отныне королю Сигизмунду принадлежит! Стало быть, и твое место отныне не здесь, а рядом с польским королем, твоим господином. Приказ гетмана Жолкевского, наместника московского! Сам на возок залезешь али подсадить?

– Нет, нет! Не пущу! – сбежала следом монахиня и обняла святителя. – Феденька, сокол мой ясный! Не оставляй!

– Не нужно, Ксюшенька… – тихо прошептал патриарх. – Вспомни о детях, они опять токмо на тебе. Не дразни ляхов, эти могут и зарезать. Береги себя, сердце мое. Люблю… Бог даст, еще свидимся. Очень тебя люблю…

Филарет крепко поцеловал плачущую жену, на краткий миг обнял, отстранил и, величаво опираясь на посох, прошествовал к позорному возку, сел на его край, положил посох рядом и задумчиво расправил подол мантии.

– Поехали! – крикнул сотник, и разочарованные шляхтичи стали выбираться из разных углов двора, пряча уворованное в чересседельные сумки, поднимаясь в стремя и выезжая за ворота.

Заплаканная женщина еще долго сидела на нижних ступенях крыльца, глядя прямо перед собой.

Верная Полина, поначалу крутившаяся в стороне, где-то через час набрала в ковш колодезной воды и подошла к хозяйке.

– Вот, матушка, выпей, – предложила она. – Может, легче станет.

Инокиня Марфа отодвинула ковш и вздохнула:

– Вели собирать вещи. Чего нам теперича здесь делать? Домой лучше поедем, в Кострому. В тамошних лесах будет куда спокойнее.

Между тем в пирах для знати и в загулах простых шляхтичей польская армия продолжала праздновать свою великую победу. И храбрый атаман Иван Мартынович Заруцкий – тоже. Ведь он был в числе победителей, он был обласкан и возвеличен, получил награды и свою долю добычи из богатых кремлевских подвалов!

И все же на душе статного усатого красавца не было радости. Не приносили былого восторга ни слава, ни вино, ни женщины. Словно бы упала в сердце непонятная горчинка, и чего бы ни делал – все получается не так. Мед не больно сладок, вино – недостаточно хмельное, слава – не шибко приятная, ветер – несвежий и солнце – неяркое. И вроде все, как всегда, все правильно – но сосет, сосет в душе непонятная тоска…

Очередной пир, устроенный гетманом в сверкающей золотом Грановитой палате, был таким же, как всегда: смех, здравицы в честь короля и его сына, во славу короны и непобедимого польского оружия, и за скорую победу над загнанным куда-то в Калугу русским царем.

– Пан Сапега сам напросился в последний поход супротив Димитрия пойти! – поведал раскрасневшийся пан Мархоцкий соседним шляхтичам. – Страсть как хочет девку царскую отловить и всенепременно в мундир гусарский нарядить, прежде чем ее оприходовать.

– В гусарский?! – Воины захохотали. – Так Ян Сапега, выходит, содомит?

– Да при чем тут содомит? – отмахнулся пан Мархоцкий. – Самый что ни на есть честный мужчина! Али вы ничего про сию историю не ведаете?

– Какую такую историю? – тут же навострили уши пирующие. – Сказывай, сказывай, просим!

– Сие чудо чуть менее семи месяцев назад случилось, в середине февраля, – отвалившись на обитую бархатом спинку белого резного стула, начал сказывать, подкручивая усы, пан Николай Мархоцкий. – Полковник Сапега тогда еще на стороне царя русского сражался и город Дмитров от шведов оборонял. Прижали его копейщики графа Делагарди изрядно, острог разломали, внутрь полезли и совсем уже в угол зажали, по счастью возле ворот. И вот тут вдруг влетает в ворота девка, в гусарском красном бархатном мундире, на белом коне, да с ружьем у седла, да саблей на боку. Увидела случившееся, саблю выхватила, на стременах поднялась да как закричит: «Что же вы трусите, шляхтичи?! Я, баба, и то не боюсь, а вы испугались! За мной, паны, в атаку!» Шведы от зрелища такового остолбенели, а удальцы сапеговские глядь: ан это царица русская пред ними! Сиречь, Марина, жена Димитрия. Ну, тут они взялись все дружно да в копья и ударили. И выбили шведов из города напрочь! Вот такая история. Царица же в Дмитрове переночевала да дальше поскакала. К мужу своему, в Калугу. Ну, а сапеговцы все с тех пор на этой бабе в красном гусарском мундире просто помешались, так она всем им в сердце запала! Мундир ладный, по ней впритирку сшит, прямо как голая в нем, но в бархате. Грудь выпирает, бедра распирают, волосы черные, лицо белое… Они теперича ею прямо грезят, такое вожделение Маринка у всех вызвала! Я так мыслю, как Сапега Калугу возьмет, у бабенки тяжелая неделька выйдет. Да не по одному разу!

Шляхтичи дружно расхохотались, а атаман Заруцкий ощутил, как по всему телу побежали колючие мурашки. Весь хмель из его головы мгновенно выветрился, тело и сознание наполнились холодом. Воевода поднялся, вышел из-за стола, направился к дверям.

Никто не обратил на это внимания – мало ли кому до ветра понадобилось отлучиться? Но казачий воевода шел не до ветра. Вернувшись на свое подворье, он поманил чубатого Богдана и негромко распорядился:

– Передай по сотням, чтобы собирались. Завтра на рассвете выходим.

Польским привратникам повезло – они не стали спрашивать, куда собрались казачьи полки. Иначе висеть бы ляхам на воротах в назидание сотоварищам! Но стража решила – раз едут, значит надо, и потому армия воеводы Заруцкого вместе с обозом благополучно выехала на Калужский тракт.

– Куда идем, атаман? – полюбопытствовал скачущий стремя в стремя слуга.

– Шляхту резать идем, – спокойно ответил Иван Мартынович. – Обозы грабить, панов рубить, холопов себе забирать.

– А чего, можно? – не поверил собственным ушам толстый чубатый запорожец.

– Гуляем, Богдан, – подмигнул казаку атаман. – Веселись, воинство православное, весь мир наш!

Задохнувшись от восторга, слуга поворотил коня и помчался вдоль скачущих сотен, привлекая внимание залихватским посвистом:

– Веселись, гуляй вольница! Бей купцов, вешай ксендзов, режь ляхов! Чтобы и корня поганого польского более не осталося-а-а-а!!!

Тридцатого сентября Калуга зазвенела вся колокольным звоном, наполнилась радостным гомоном. Из Московских ворот вышел на подвесной мост государь Дмитрий Иванович с супругой – одетые в бархат, в крытые парчой меховые плащи, в сверкающих самоцветами коронах. Царица Мария несла перед собой весьма заметный животик, а потому и некоторая ее неуклюжесть, и особо почтительное отношение к супруге Дмитрия имели свое оправдание.

Спешившийся чуть в отдалении воевода Иван Заруцкий, сверкающий панцирной кольчугой и хорошо начищенным островерхим шлемом, подкрутил усы, громко отчеканил по дощатому настилу с десяток шагов и преклонил колено:

– Прости, государь! На пути к тебе я заблудился. Но я тебя нашел, и пусть сии пленники станут оправданием моей медлительности! – Атаман указал на связанных шляхтичей, поставленных возле рва на колени. – Армии Яна Сапеги больше нет. Кончилась!

– Встань, дружище! Я всегда верил тебе, Иван. Доверяю, как себе самому! – Царь Дмитрий Иванович крепко обнял казачьего атамана. – Я знал, ты вернешься! Не все в этом мире измеряется золотом. Есть еще и совесть!

Когда государь отпустил своего преданного воина, тот приложил ладонь к груди и склонил голову:

– Государь, для твоей супруги у меня тоже есть подарок. Дозволь, я ей покажу?

– Да, конечно. – Дмитрий взял Марианну за руку, вложил ее ладонь в руку своего воеводы. – Вечером жду тебя на пир. Там и обсудим, как нам дальше Русскую землю от ляхов вычищать!

Царь ушел обратно в город, а воевода Заруцкий провел женщину к себе в обоз и указал на роскошную кибитку, крытую сверху кожей ровной и глянцевой, а по бокам – тисненой, с наведенным золотом изображением львов. Открыл боковую дверь, опустил железную лесенку:

– Теперь посмотри, какова она внутри!

Марина, опираясь на его ладонь, поднялась. Иван Заруцкий вскинул руку, останавливая свиту и охрану:

– Вы что, все вместе туда набиться собрались? Что там внутри с царицей случиться может? Сейчас выйдем! – Он поднялся по лесенке, затворил дверь. Повернулся к Марине, и она тут же вцепилась в него горячим поцелуем:

– Ты вернулся ко мне, мой рыцарь! Ты вернулся, мой любимый! Я так ждала! Я так истосковалась! – Женщина попятилась, забралась на столик, села и приподняла юбку: – Тебе можно, моя радость. Но только осторожно, хорошо?

Иван Заруцкий развязал пояс, подступил к царице, крепко обнял, целуя шею, лицо, глаза. Вдруг спросил:

– Коханечка, признайся, а с гусарским нарядом, это правда?

Марина откинулась, громко и счастливо расхохоталась. Потом снова качнулась к любимому, закинула руки ему за затылок и шепотом пообещала:

– Когда бременем разрешусь, мой любый, я его для тебя надену!

В это самое время государь Дмитрий Иванович вернулся на заседание Боярской думы, сел на трон, ударил ладонями по подлокотникам и изрек:

– Ну что же, бояре, ситуация выправляется! Атаман Заруцкий опасность сапеговскую от нас убрал, из Стародуба, Козельска, Почепа и Мещевска мы поляков выбили. Бегут, ляхи, бегут. Мне на верность присягнули Вятка и Казань, прислали казну и ратных людей. Я так мыслю, пришла пора снова к Москве выдвигаться и кольцом ее обкладывать, дабы ляхи с шуйскими прихвостнями ни с Польшей, ни с предателями в иных городах и весях сношаться не могли.

– Опасно, Дмитрий Иванович, – громко вздохнул плечистый, дородный князь Дмитрий Трубецкой. – С юга и севера мы отбились, однако же с востока Рязань остается. Ее война затронула слабо, деньги и ратники есть. Супротив нашей армия втрое меньше будет, но коли мы на Москву пойдем, а они в спину ударят… Беда выйдет превеликая…

– Рязань ведь от шуйской шайки отреклась! – мотнул головой низкорослый государь.

– От Москвы, может, и отреклась, да тебе не присягнула, – ответил многоопытный воевода. – Прокопий Ляпунов там заправляет, каковой нас всех возле Тулы предал. Он тебя пуще Сигизмунда поганого боится! Тот ведь просто нехристь нерусская, а у тебя на Ляпунова обида. Так что как увидит предатель слабину, может ударить. А коли мы под Москвой воевать крепко увяжемся, этой слабины половина России выйдет!

– Что же это творится… – яростно потер подбородок Дмитрий. – Почему нам всем перед ворогом внешним никак не объединиться, обиды прежние откинув? Грыземся русские с русскими, а поляки со шведами тем временем наши земли делят и людей православных вырезают!

– Русская победа, государь, – это твоя победа! Сего Ляпунов и иные изменники пуще всего и боятся! Не верят, что простишь. Гнева твоего опасаются. Так что не сомневайся, государь. Начнешь побеждать, ударят в спину обязательно!

– Но сидеть так просто, державу на поругание отдав, тоже нельзя, Дмитрий Тимофеевич! – сжал кулаки государь. – Надобно хотя бы дорогу из Москвы на Польшу перекрыть, дабы хоть эти связи обрезать. У нас теперь казаки появились. Пусть Иван Мартынович к Серпухову выдвинется и там закрепится. Как полагаете?

– Разумно, – согласился князь Трубецкой.

– Разумно, – согласились остальные бояре.

– Значит, решено! – подвел итог государь.

5 октября 1610 года

Поле перед городом Серпухов

Беда случилась, когда не ждали. Воевода Иван Заруцкий осматривал укрепления острога, недавно захваченного поляками, когда со стены раздался пищальный выстрел. Случается такое сплошь и рядом. Обычно осажденные стреляют не из желания попасть – разве с трехсот шагов из пищали в человека угадаешь? Чай, не лук! Стреляют просто из желания отогнать. Ну и на «авось».

Грохнул одинокий выстрел – и казачий атаман, резко дернувшись и даже не вскрикнув, повалился из седла.

– Заруцкого убили!!! – Запорожцы тут же подхватили своего слабо дышащего командира, отвезли в лагерь. Там старый знахарь, окурив раненого дурман-травой, разрезал рану под правой рукой и вытащил застрявшую сразу под перебитым ребром пулю, старательно набил кровоточащую рану болотным мхом. Бледного от потери крови воеводу повезли в Калугу.

– Атаман Заруцкий ранен! – Это известие обрушилось на бояр во время очередной Думы. Наскоро закончив обсуждение закона «О вдовьей доле» и оставив Григория Отрепьева выписывать своим красивым почерком царский указ, Дмитрий поспешил в лагерь за стенами крепости, где располагались казачьи сотни.

Его ничуть не удивила свита царицы у шатра атамана – понятно, что Марианна встревожилась здоровьем доверенного казачьего воеводы. Свою охрану государь тоже оставил снаружи. Откинул полог и тихо, дабы не потревожить раненого, вошел внутрь…

– Коханый мой, ненаглядный, сокол мой, не покидай меня! Не оставляй меня одну с этим уродом! – Узнав голос Марины, Дмитрий замер. – Токмо ради любви нашей живу, токмо ради встреч наших существую! Витязь мой, не уходи! Дитя у нас вскорости родится, не забывай сего, коханый! Шевелится ужо в животике, ножками бьет.

Царь всея Руси оглушительно сглотнул, но его не услышали.

– Откуда дитятко? – слабым шепотом спросил Заруцкий.

– Так после встречи нашей последней тушинской понесла, ты ее помнишь? Димка к тому дню уехал ужо давно. Выходит, токмо твоим дитя может быть, больше некому…

– Что?! – не выдержав, закричал Дмитрий и кинулся через шатер вперед, не откидывая, а срывая полог, ворвался в спальню: – Ты мне изменяла?!

Бледный атаман дернулся в постели, но не смог не то что встать – даже руки поднять.

– Так ты мне изменяла?! – Ладонь сама опустилась на пояс, нащупала рукоять ножа, и царь выдернул косарь.

– Не тронь его! – закричала Мария, становясь перед постелью и раскидывая в стороны руки. – Хочешь, меня убей, а его не тронь!

– Польская шлюха!!! Ты изменяла с ним!

– А ты чего хотел?! – взвизгнула царица. – В зеркало на себя посмотри! Бородавчатый карлик! Я с тобой токмо ради титула спала, и то тошнило! Я токмо с Иваном о любви узнала! Да будь ты проклят, урод!

– А-а-а!!! – Дмитрий вскинул нож…

…и замер.

Даже в самом лютом гневе он не мог убить беззащитную беременную женщину.

Как не мог зарезать и беспомощного раненого.

– А-а-а!

Дмитрий со всей силы вогнал косарь в древесину опорной стойки шатра и выскочил наружу. Увидел всадника, толкнул его с коня, сам заскочил в седло и дал шпоры, во весь опор уносясь куда-то под солнце, сам не зная куда. Спустя час, когда со скакуна уже падала кровавая пена, он оказался на излучине реки и со всего хода врезался в воду. Но конь дальше на глубину не пошел, запутался в водорослях. Мужчина соскользнул с седла, отплыл к берегу и сел на присыпанную снегом корягу, схватившись руками за голову.

Спустя некоторое время послышался топот: это охрана наконец-то догнала своего государя – несколько касимовских татар и пятеро казаков Корелы вместе с атаманом. Воины тут же спешились, отпустили подпруги, стали выхаживать вымотанных скакунов. Старшие дозоров направились к царю.

– Дмитрий Иванович, ты чего?! – вышел вперед, за корягу, атаман Корела.

– Моя жена шлюха, Андрей! – выдохнул мужчина. – Моя жена есть поганая польская шлюха… Я покорил для нее величайшую державу, я выстроил для нее трон, я сделал ее царицей! А она оказалась мелкой, грязной шлюшкой…

– Хочешь, мы отрубим ей голову? – с готовностью предложил Корела.

Дмитрий поднял на него взгляд, и атаман сразу все понял.

– Ох уж эти бабы, – присел он рядом с царем. – И жить с ними нельзя, и убить рука не поднимается. Может, хоть Заруцкого тогда зарубить?

– Его казаки – это четверть нашей армии. Если они захотят отомстить, у нас в Калуге такая смута начнется… Что поляки умрут от восторженного хохота.

– Я вижу, Дмитрий Иванович, в тебе заговорил государь!

– Из меня никудышный государь, Андрей, – покачал головой царь всея Руси. – Те, кого я милую, пытаются меня убить. Те, кого возношу, предают. Те, кого нанимаю, начинают мною командовать. Я обещал не проливать русской крови, но в моей державе четвертый год творится резня. Я обещал сделать страну свободной, и она оказалась в польском и шведском рабстве. Я обещал сделать ее богатой, но в иных краях уже жрут от нищеты собак и лягушек. Я обещал сделать ее образованной, и в ней закрылись последние приходские школы. И даже моя собственная жена оказалась обычной польской шлюхой!!! – Он ударил себя кулаком по колену. – Из меня не получилось правителя, атаман. Даже самого плохонького. Похоже, царем мало родиться, и им невозможно стать по книгам. Царем можно только вырасти!

В этот раз Андрей Корела предпочел промолчать.

– Ты помнишь, атаман, в чем я поклялся присягнувшей мне царской армии? – вздохнул Дмитрий Иванович. – Я пообещал им всем, стрельцам и боярским детям, что они никогда не пожалеют о своем выборе! Когда сейчас я вспоминаю эту свою клятву, мне хочется пойти и утопиться.

– Не надо топиться, государь, это большой грех, – внезапно сказал стоящий за спиной царя Петр Урусов. – Коли хочешь умереть, скажи мне, я тебя зарежу!

Дмитрий и Андрей одновременно повернули к татарину головы, и тот пожал плечами:

– Воля государя – закон. Самоубийство – грех.

– Я полагаю, это была шутка? – мрачно предположил атаман.

– Смотри, татарин, ты сам предложил, – еще более зловеще скривился сын государя Ивана Васильевича и поднялся на ноги. – Что-то я продрог. Дайте мне сухой плащ и лошадь с сухим седлом и давайте возвращаться.

Спустя шесть часов все они, втроем, сидели в жарко натопленной горнице у сонного воеводы Дмитрия Трубецкого и пили горячее вино, закусывая его яблоками и грушами, вылавливая фруктовые дольки из густой сладкой патоки.

– У меня больше нет жены, Дмитрий Тимофеевич, – негромко поведал царь всея Руси, – я больше не жду ребенка и не желаю быть государем. И я не хочу, чтобы блудливая полячка считалась правительницей Русских земель. Из меня никчемный государь, воевода. Жалко, что я понял это слишком поздно. Но у меня все равно остается долг перед предками, создавшими православную державу и возвеличившими ее. Я знаю, что меня недолюбливают в Нижнем Новгороде и ненавидят в Рязани. Но я также знаю, что они желают изгнания ляхов и шведов с Русской земли не меньше меня. Раз только я один мешаю русскому единению и русской победе, то пусть меня не станет! Напиши в эти города, что я умер. Предложи им объединить армии и разгромить захватчиков. Перестав убивать друг друга, мы с легкостью управимся с иноземной напастью.

– Как это умер? – не понял боярин.

– Поехал на охоту и был зарублен злыми татарами. На такие мелкие кусочки, что и опознавать оказалось нечего. Погиб, умер, исчез!

– Но как же… Как быть с тобой?

– Когда я уходил из дома своего воспитателя, Дмитрий Тимофеевич, – признался Дмитрий, – то Григорий Васильевич открыл мне одну тайну. После беды в Угличе мой дядюшка Афанасий сделал для меня вклад в английское торговое дело. На тот случай, коли тайна моя откроется и придется бежать. Дабы я от нищеты не страдал в скитаниях своих. Давно бы сии сокровища потратил, но за ними за море плыть надобно. Вестимо, настала пора воспользоваться дядюшкиной закладкой. Так выйдет лучше всего и для меня, и для всей моей державы.

– Англичане обманут, недорого возьмут, – пробормотал воевода и тоже потянулся к вину.

– На такой случай ты мне из казны немного золота отсыплешь, Дмитрий Тимофеевич, – слабо улыбнулся царь всея Руси. – Ты ведь пожертвуешь на благое дело немного казенных денег?

– Казенная казна – твоя казна, государь, – задумчиво пригладил бороду воевода.

– Вот и договорились, – облегченно вздохнул Дмитрий Иванович. – Ну что, Андрей, поедешь со мной за море?

– Куда же мне деваться, государь? – пожал плечами атаман. – Я матери твоей поклялся за тобой до смерти приглядывать.

– А ты, Петр?

– Не поплыву, – мотнул головой татарин. – Дикие люди, холодные города, чужая вера. Коли ты уходишь, то я в степь уйду.

– Дело твое, Петр, – кивнул Дмитрий. – Неволить не стану. Ну, коли дело решено, станем собираться.

* * *

Путь в заморскую державу путники выбрали самый простой: на север до Ивангорода, а там сесть в порту на корабль, и прямо на остров. Ватага атамана Корелы, узнав о планах государя, уменьшилась почти впятеро – уплывать в далекие края захотелось немногим. Однако даже полусотня всадников с пиками и саблями при небольшом обозе все равно отбивала охоту задавать вопросы у вооруженных отрядов, что иногда попадались путникам на дороге. На постоялых дворах нос в дела проезжих тоже не совали. Раз люди исправно платят за постой – значит народ честный. Чего попусту любопытствовать?

К Рождеству Христову Дмитрий Иванович со свитой наконец-то добрался до Ивангорода и снял небольшой дом под крепостной стеной. И приготовился скучать. До весны и прихода первых кораблей надобно было ждать еще не меньше трех месяцев. А коли весна припозднится, то и четырех.

Однако поскучать не удалось. В феврале шведы накидали на полной промоин лед Наровы жердяных щитов, перешли реку и обложили город заслонами, стреляя из пушек по восточным воротам и требуя впустить королевского коменданта – «по уговору с русским царем Василием».

Ивангородцы в ответ ругались и ворот не открывали. Шведы требовали покорности и тревожили покой горожан редкими выстрелами. Они явно никуда не торопились и хотели заполучить крепость неповрежденной.

Дмитрий Иванович наблюдал эту картину два месяца, поначалу удивляясь смирению горожан перед подобной наглостью, потом злясь, а к концу марта начал приходить в бешенство.

Двадцать четвертого марта он взорвался:

– Да вы кто здесь все собрались, люди русские али бабы трусливые? Сколько можно погань всякую терпеть на своей земле? Отчего отпора не даете схизматикам?! – наорал он на стоящих у восточных ворот стражников.

– Так ведь они держава, а мы что? – уныло ответил один из караульных. – Царь Васька Шуйский нас всех свеям подарил и обороны нашей поддерживать не станет. А куда нам в одиночку супротив всей Швеции?

– Не было никогда царя Шуйского и не будет! – рявкнул на него Дмитрий. – Я есмь русский царь и никому вас никогда не отдавал! На морду мне посмотри, нечто не узнаешь? Вот родинки царские, вот волосы рыжие… Хватит спать! Снимайте тюфяки с башен и за ворота ставьте! Корела, седлайте коней, надевайте броню! Готовьте атаку!

– Да, государь! – встрепенулся атаман, тоже давно озверевший от унылого зрелища. – Сей миг людей подниму!

– Пушки к воротам, служивый, заряжать ядрами! – повторил царь всея Руси. – Когда вернусь, чтобы все было готово!

Он вслед за атаманом побежал к снятому дому. Казаки уже седлали коней, разбирали с возков кольчуги и юшманы, вешали на бока сабли. Двое воинов помогли царю застегнуть бахтерец и подняться в седло, дали в руки рогатину. Полусотня двинулась к воротам.

Ивангородцы, побросав все дела, высыпали на улицы, стали подниматься на стены.

Когда всадники выдвинулись, шесть тюфяков и вправду лежали на земле, смотря жерлами в сторону ворот.

– Как створки разойдутся, сразу пали по шведскому заслону, – приказал Дмитрий Иванович и опустил личину: – Давай!

Полсотни шведских копейщиков, вот уже два месяца скучающих у ворот, услышав скрип опускающегося моста, поднялись, побежали к наваленным у рва фашинам.

– Русские сдаются! – закричал кто-то из солдат. – Они открывают ворота!

Ворота и вправду распахнулись, чтобы тут же ударить по завалу и столпившимся копейщикам крепкими чугунными ядрами. Фашины разлетели в стороны, брызнула кровь, закувыркались куски тел, а из порохового дыма стремительно вылетели одетые в железо всадники, держа в руках низко опущенные копья.

Дмитрий опять оказался в конной атаке во вторых рядах – едва грохнул залп, стоящие по сторонам казаки успели сорваться с места раньше. Поэтому, пролетая через мост, государь смог увидеть только со стороны, как нескольких шведов пронзили стальные наконечники, других сбили с ног тяжелые конские тела, а потом по ним просто прошли кованые копыта, не оставляя уже надежды подняться.

– Ур-ра-а!!! За царя-а-а-а!!! – Лава вырвалась на волю, расходясь в стороны, и через считаные минуты ударила в главную цель: по шведскому лагерю.

Перемахнув в длинном прыжке опрокинутую телегу, Дмитрий увидел выскочившего из палатки бритого шведа, чуть наклонился, подправляя направление удара, и вогнал пику ему под ребра. Тут же поднял руку, выворачивая и выдергивая рогатину, снова приготовил ее для удара, продолжая скакать между палаток. На дальнем краю навстречу повернулся пехотинец в кирасе и с алебардой. Царь налетел на него, откидываясь назад и влево. Острие алебарды скользнуло по прочным пластинам бахтерца, а хорошо поставленный удар копья пробил кирасу на всю длину наконечника. Дмитрий бросил рогатину – все едино теперь не выдернуть, выхватил саблю, повернул коня. Увидел драпающего в одной рубахе мужчину, нагнал и рубанул вдоль спины, повернул к другому, с алебардой, пришпорил коня. Направленное в грудь острие встретил саблей и отвел в сторону, а врага просто опрокинул лошадиной грудью и добил прямо из седла быстрым точным уколом.

Огляделся.

Схватка закончилась. Часть казаков уже спешилась и бегала по палаткам, семеро волокли к Нарве две из четырех шведских пушек. Загрохотали выстрелы, ядра ударили по переправе, сметая жердяные щиты, раскалывая и без того коварный лед.

– Готово! – наконец распрямился атаман Корела, командовавший стрельбой, оглянулся: – Бросайте лагерь, бездельники! Все по коням и руби шведов из остальных заслонов, пока не разбежались!

Через два часа все было кончено. Воины Дмитрия Ивановича полностью зачистили берег реки от шведов, и казачья полусотня возвращалась в город под колокольный перезвон, пушечную стрельбу и радостные крики:

– Государь с нами! Царь Дмитрий вернулся!

Передохнув всего день, казаки вместе с двумя сотнями ивангородцев совершили вылазку к Яму и вырезали обложивших его осадой шведов. Через день вернулись назад с новыми пушками и неплохой добычей. Отдохнули – и ушли вверх по Нарове и Чудскому озеру, сбив осаду со Гдова и истребляя шведских и польских фуражиров. К концу апреля Дмитрий, имея под рукой уже четыре сотни всадников, вышел ко Пскову.

Город ворота не открыл, однако к государю всея Руси вышло из него около сотни крепких мужчин, желающих защищать родную землю от захватчиков. Отряд продолжил свой путь, свернув сперва к Порхову, а от него дойдя до Копорья. Зачистив от свеев все приморские земли, к середине лета Дмитрий благополучно вернулся в Ивангород.

Уже на следующий день через Нарву переплыла лодка под белым флагом. На берег сошел маленький сухонький старичок с бритым лицом, одетый во все черное: черные чулки, куцая черная курточка, черная шляпа с широкими полями и само собой – черным пером.

Дмитрий спустился к гостю на берег, и тот тут же вскинул подбородок.

– Король Карл возмущен безобразиями своих ингерманланских подданных! – заявил старичок. – По уговору с царем Василием Шуйским все прибалтийские земли принадлежат шведской короне! Король требует немедленно прекратить разбой и принять его наместников во все города от Чудского озера до Новгорода!

– Нет, и никогда не было на Руси никакого царя Василия Шуйского! – отрезал Дмитрий. – Есть только я, Божьей милостью царь всея Руси Дмитрий Иванович, сын Ивана Васильевича! И другого государя в державе нет!

– Шведская корона не признает Дмитрия Ивановича!

– А я не признаю шведской короны! – Царь развернулся и пошел обратно к крепости.

Засидеться на месте государю не позволили. От Пскова пришло известие, что его взял в осаду генерал Эверт Горн. Казаки помчались на выручку. Вступать в открытое сражение с умелой шведской пехотой Корела не стал – просто перекрыл все дороги вокруг Пскова крепкими разъездами. И оказавшись возле осажденного Пскова в собственной, более широкой осаде, генерал спустя два месяца отступил.

В конце ноября на берегу Нарвы опять появился уже знакомый Дмитрию старичок. В этот раз он снял шляпу, поклонился и сообщил:

– Король шведский полагает, что Дмитрий Иванович имеет право на свою волю в делах русского народа. Поэтому он предлагает Дмитрию Ивановичу место пожизненного наместника Пскова и окрестных земель и титул графа.

– Королю Швеции не должно быть никакого дела до русского народа, – вежливо ответил Дмитрий. – Иначе он получит ответ, равноценный его претензиям.

– Очень жаль, – надел шляпу старичок и отплыл.

А уже через неделю Дмитрий получил от вольного города Пскова приглашение войти в его пределы и принять древнюю твердыню под свою защиту.

Четвертого декабря тысяча шестьсот одиннадцатого года царь всея Руси прибыл во Псков и в тот же день отправил казаков к шведам с «ответным визитом»: расстрелять из четырнадцати пушек город Юрьев и хорошенько разграбить тамошние деревни. Дабы соседи крепко помнили, что каждый долг – платежом красен.

* * *

Между тем из Москвы на север с каждым днем приходили все более радостные вести. Расчет сына Ивана Грозного и его советников оказался точен. После исчезновения Дмитрия Ивановича рязанцы перестали донимать царскую армию своими нападениями, и князь Трубецкой вполне успешно обложил Москву осадой. Больше того – вскоре к нему присоединились нижегородцы князя Дмитрия Пожарского и рязанское ополчение, и все вместе русские полки успешно взяли Москву, загнав шуйскую шайку и поляков в цитадель – в Кремль и Китай-город.

Правда, потом Прокопия Ляпунова за давнюю измену все-таки зарезали, после чего многие нижегородцы, рязанцы и казаки ушли, но царская армия князя Трубецкого все едино осталась твердо стоять в осаде.

В середине января под стенами Пскова появился большой казачий отряд – почти три сотни сабель. Посмотрев на вооруженных гостей с высоты башни, Дмитрий велел ворот не открывать и вышел к ним из города через тайницкую калитку.

Увидев царя, один из казаков спешился, двинулся навстречу. В двух шагах скинул шапку и преклонил колено:

– Прими мое почтение, государь!

– Раз видеть тебя в добром здравии, Иван Мартынович, – кивнул ему Дмитрий.

– Царица Марина передает тебе свое раскаяние и просит ее простить. Винится, что глупостей пустых и обидных напрасно наговорила. Сказывает, испугалась очень, когда с ножом тебя увидела.

– Бог простит, – кратко ответил царь.

– Ты должен вернуться, Дмитрий Иванович, – поднялся с колена атаман Заруцкий. – Без тебя в русских ратях настал полный разброд и шатание. Истинного государя нет, каждый своей волей все воротит. Марину и сына ее за честно рожденных не признают, Трубецкой засел возле Москвы, ако сыч, никого не слушает и денег никому не дает… Ты нам нужен, государь! Всей земле православной нужен!

– Ты знаешь, почему ты до сих пор жив, Иван Мартынович? – вдруг спросил государь. – Почему спокойно стоишь под стенами моего города и разговариваешь со мною свободный и невредимый? Такое возможно только потому, что я вырвал подлую тварь из своего сердца! Совершенно, с корнями! И у меня больше нет на тебя зла. Передай Марине, пусть не надеется. Я не стану делать ее русской царицей. Я не вернусь…

Государь мотнул головой и пошел обратно ко Пскову.

Однако в марте от казачьего ополчения приехало еще двое посланцев: Казарин Бегичев и Нехорошка Лопухин. Увидев на торгу государя и признав его, они страшно обрадовались, принесли подарки: трофейные польские сабли и большой самоцвет, а потом долго уговаривали вернуться, ибо без истинного царя – нет и согласия.

Дмитрий отказался, проводил гостей. Но в конце марта прибыл Иван Плещеев, привез целовальные грамоты от московских детей боярских и обычных столичных жителей, звал в столицу. Потом пришло письмо от Дмитрия Трубецкого, потом целовальные грамоты из Арзамаса и Алатыря.

Государь Дмитрий Иванович начал колебаться…

17 мая 1612 года

Псков, Кислинская башня

Дмитрий Иванович вслед за Отрепьевым спустился в каменный сводчатый подвал, посмотрел на качающегося на дыбе мужика лет сорока, с раздвоенной черной бородой, потом перевел взгляд на атамана Корелу.

– Вот, горожане подметные письма передали, – протянул тот государю несколько свитков. – И этого тоже они споймали.

– Чего в грамотах? – спросил царь.

– Князь Дмитрий Пожарский призывает тебе не верить, – ответил Григорий, – хватать тебя и вязать и к нему отправлять али к свейскому наместнику. А буде псковичи сего не сотворят, то полки честные русские и свейские совместно придут и город разорят, дабы суд над вором справедливый учинить. Над тобой то есть.

– Этот паскудник признался, – кивнул на обмякшего мужчину Корела, – что прислал его князь Пожарский, дабы тебя отравить али зарезать. Но лучше всего супротив тебя горожан возмутить, дабы сомнений в воровской сущности твоей не осталось.

– Да что же это такое? – смял грамоты Дмитрий Иванович. – Стоит мне где-то появиться, как все люди благие дела любые сразу забывают и супротив меня грызню устраивают, со всякой самой страшной мерзостью соединяясь и Россию разоряя! Русский князь совместно со шведами русский Псков воевать собрался! Что же сие за безумие такое повальное?! Почему он не против поляков, не против шведов сражается, а вместе со схизматиками – и супротив меня?!

– Князю Пожарскому нельзя оставлять тебя в живых, государь, – ответил Григорий Отрепьев. – Он из тверского рода, потомок Всеволода Большое Гнездо. Если Шуйские иссякли и царский род иссяк, то они следующие по старшинству. Особливо с учетом того, что прочая знать кто семибоярщиной опозорился, а кто в плену у Сигизмунда томится. Но покуда ты жив, путь на престол ему закрыт. Поэтому он никогда не признает тебя истинным Дмитрием и не успокоится, пока ты не умрешь!

– Так пусть бы сперва ляхов изгонял, а уж опосля со мной сие решал!

– Не-ет, государь, все как раз наоборот, – покачал головой писарь. – Коли ляхов прямо сейчас одолеть, то ты на престоле накрепко утвердишься. А если тебя сперва убить, а уже потом захватчиков разгромить, то после победы случатся выборы. И Дмитрий Пожарский на них первый кандидат! И потому, покуда ты жив, ляхи ему нужны в Кремле, а свеи для него – лучшие друзья!

– Вот проклятье! Из тебя, Гришка, государь лучше, чем из меня, получается, – признался Дмитрий. – Мне бы такие хитрости и в голову не пришли. Со мною же, так опять выходит, Русской земле одна токмо разруха грозит.

Царь подумал, походил. Вздохнул:

– Зря мы останавливались, зря. Стоило показаться на свет, и все прежние беды начинают вырастать на прежних местах.

Он прошелся от стены к стене еще раз и кивнул на пленника:

– Снимите!

Казаки отпустили веревку, положили мужика на пол, окатили водой из ведра. Тот закашлялся и зашевелился.

– Скажи, несчастный, – склонился над ним государь, – тебе чего больше хочется, смерти или славы и богатства?

Пленник чуть отполз на локтях, посмотрел Дмитрию в глаза. Прохрипел:

– Богатства, коли не шутишь.

– Тогда поезжай к князю Пожарскому и скажи, что я мертв.

– Но ты же жив…

– Это только до завтра, дурень. Завтра я исчезну. А ты поедешь к князю Пожарскому и скажешь, что я мертв. Что псковский народ восстал, связал меня, тебе отдал, и ты повез меня в Москву. Но на тебя напали злые татары, изрубили меня на мелкие кусочки и даже опознавать оказалось нечего. За столь радостную весть князь тебя наградит и возвысит.

– Лучше я скажу, что утопил тебя в болоте, – ответил заметно успокоившийся пленник.

– Это хорошо, – распрямился государь. – Ты начинаешь соображать. Отлежись здесь до завтра, отдохни. Когда придешь в себя, отправляйся к Пожарскому.

Восемнадцатого мая тысяча шестьсот двенадцатого года отряд из полусотни казаков атамана Корелы с обозом вышел из ворот Пскова и растворился в утреннем тумане.

И это последнее известие, что сохранилось в истории о царе всея Руси Дмитрии Ивановиче, младшем сыне государя Ивана Грозного – четырежды убитом, но так и не оставившим потомкам ни одной своей могилы.

14 марта 1613 года

Кострома, Ипатьев мужской монастырь

Просторный двор монастыря наполнили десятки знатных бояр, опирающихся на дорогие посохи, одетых в парадные московские шубы. Они гомонили, переглядываясь, покашливая и к чему-то готовясь. На крыльцо углового каменного дома неожиданно выскочила простоволосая монашка, сбежала вниз, сжимая на горле ворот беличьей душегрейки.

– Что с моим мужем? – сиплым голосом спросила она. – Зачем вы приехали?! Что с Филаретом?!!

– Нет пока вестей, матушка, – переглянулись князь Мстиславский и князь Голицын. – В плену томится. Но мы не к тебе, Марфа, мы за твоим сыном. По единодушному решению Великого Земского собора сей отрок по родству своему и благонравию избран новым государем всея Руси!

– А-а-а-а… – Женщина посмотрела на одного, на другого. Попятилась обратно на крыльцо, торопливо заскочила в дом и захлопнула тяжелую тесовую дверь.

Бояре недоуменно переглянулись. Князья Мстиславский и Голицын поднялись по ступеням, громко постучали.

– Подите прочь! – громко крикнул изнутри женский голос.

– Отворяй, Марфа, мы к твоему сыну пришли! – степенно поведали бояре.

– Идите вон!

– Отворяй, Марфа! Волею всей земли Русской и народа православного твой сын Михаил избран на великое царствие! Покажи его нам!

– Подите вон! Сына своего не отдам! Последнюю кровиночку свою вам на растерзание не допущу! Не отда-ам! Убирайтесь прочь!!! Нет! Не отда-ам!

Шестнадцатилетний Михаил сидел в это время в дальней светелке и пытался разглядеть происходящее снаружи через радужное слюдяное окно.

До его венчания на царство оставалось еще целых пять месяцев.

До его встречи с любовью – четыре года.

И в силу семейной традиции – любовь царя Михаила тоже заставит вздрогнуть всю огромную православную страну.