– Три нераскрытых убийства за неделю – обычное дело для Ривер-стрит, – пробурчал Стив Харрисон, суетливо подвинувшись в кресле.

Его собеседница зажгла сигарету, и Харрисон заметил, что ее тонкие пальцы слегка дрожат. Ее гибкая фигура была экзотически красива, а темные волосы и красные губы казались похожими на восточные ночи и багряные рассветы. Но в ее карих глазах Харрисон заметил тень страха. До этого дня он видел страх в этих прекрасных глазах лишь однажды, и при воспоминании о том дне его охватила смутная тревога.

– Раскрывать убийства – это ваша работа, – ответила она.

– Дай мне немного времени. Когда имеешь дело с людьми из Восточного квартала, торопить события нельзя.

– Времени у вас меньше, чем вы думаете, – загадочно заметила она. – Если вы меня не выслушаете, то никогда не раскроете этих убийств.

– Я слушаю.

– Но вы не поверите. Скажете, что у меня истерика… что я вижу призраков и боюсь собственной тени.

– Послушай, Джоан, – воскликнул он, раздражаясь, – переходи к делу. Ты позвала меня к себе и сказала, что тебе грозит смертельная опасность. И вот я приехал, а ты говоришь загадками о тех трех мужчинах, которых убили на прошлой неделе. Излагай, пожалуйста, яснее.

– Вы помните Эрлик-хана? – неожиданно спросила она.

Стив невольно коснулся рукой тонкого шрама, который тянулся от виска к челюсти.

– Вряд ли я его забуду, – сказал он. – Монгол, провозгласивший себя Повелителем мертвых. Хотел объединить все восточные банды Америки в одну большую организацию, а сам встать во главе. И это ему бы удалось, не отвернись от него свои же люди.

– Эрлик-хан вернулся, – заявила Джоан.

– Что?! – детектив дернул головой и с недоверием уставился на нее. – О чем ты? Мы же с тобой сами видели, как он умер!

– Я видела, как его капюшон распался надвое, когда Али ибн Сулейман ударил его своей кривой саблей, – ответила девушка. – Видела, как он покатился по полу и остался лежать на месте. А потом дом загорелся, крыша рухнула, и среди пепла нашли лишь обугленные кости. И тем не менее Эрлик-хан вернулся.

Харрисон не ответил. Он сидел и ждал дальнейших объяснений, уверенный, что они последуют и непременно окажутся косвенными. Джоан Ла Тур была наполовину азиаткой и имела свойственную всем жителям Востока манеру говорить уклончиво.

– Как умерли те трое? – спросила она, хотя и знала ответ не хуже него.

– Ли Чинь, китайский торговец, упал с собственной крыши, – проворчал Стив. – Тогда люди на улицах услышали его крик и увидели, как он пролетел вниз. Это мог быть и несчастный случай – вот только китайцы-торговцы его возраста не забираются на крыши посреди ночи. Ибрагим ибн Ахмет, антиквар из Сирии, умер от укуса кобры. Это тоже мог быть несчастный случай, но я знаю, что кто-то подбросил ему змею через окно на крыше. Третий – Иаков Коссова, делец из Леванта, его просто зарезали в переулке. Во всех трех случаях – довольно грязная работа и ни одного очевидного мотива. Но они все же есть, только скрыты немного глубже, на Ривер-стрит. Когда я найду виновных, станут ясны и мотивы.

– И у вас нет никаких предположений? – воскликнула девушка, стараясь сдержать волнение. – Неужели не видите между ними связи? Не замечаете, что у них общего? Послушайте… раньше все трое так или иначе имели отношение к Эрлик-хану!

– Да ну? – отозвался детектив. – Только это не значит, что их убил его дух! Мы нашли среди пепла довольно много костей, но в других частях города остались члены его банды. Огромная организация распалась на части, когда потеряла лидера, но выжившие так и не были пойманы. И кто-то из них, возможно, теперь собирает старые долги.

– Тогда зачем им было так долго ждать? Эрлик-хан уже целый год как мертв. Говорю же, это сам Повелитель мертвых, будь он жив или мертв, но он вернулся и убивает людей – по каким-то своим причинам. Может быть, они отказались выполнять его приказы. К смерти приговорено пятеро. Трое уже мертвы.

– Откуда тебе это известно? – спросил Харрисон.

– Смотрите!

Джоан достала какой-то предмет из-под подушек дивана, на котором сидела, и, подойдя к детективу, развернула его перед ним.

Это оказался квадратный кусок материала, похожего на пергамент, только черного и глянцевитого. На нем было выведено в столбик крупным беглым почерком пять имен – словно пять мазков крови. Первые три – Ли Чинь, Ибрагим ибн Ахмет и Иаков Коссова – перечеркивали красные линии. Проговорив имена вслух, детектив вдруг осекся. Последними двумя, незачеркнутыми, стояли Джоан Ла Тур и Стивен Харрисон.

– Где ты это взяла? – настойчиво спросил он.

– Его просунули мне под дверь прошлой ночью, пока я спала. Если бы я не заперла все двери и окна, сегодня утром полиция нашла бы этот листок приколотым к моему трупу.

– Но я по-прежнему не понимаю, какая связь…

– Это страница из Черной книги Эрлик-хана! – воскликнула она. – Книги мертвых! В нее он вносил имена своих врагов, живых и мертвых. Я видела ее давно, когда служила ему, как раз перед той ночью, когда Али ибн Сулейман его убил[71]. У нее обложка из эбенового дерева, скрепленная нефритовыми шарнирами, и глянцевые черные страницы. Этих имен в ней не было, они были вписаны после того как Эрлик-хан умер, – и это его почерк!

Если услышанное и впечатлило Харрисона, он не подал виду.

– Он вел свои записи по-английски?

– Нет, по-монгольски. Это он только для нас так написал. Мы обречены, надежды нет. Эрлик-хан никогда не предупреждал своих жертв, если не был уверен, что они погибнут.

– Может, это подделка, – буркнул детектив.

– Нет! Никто не способен подделать почерк Эрлик-хана. Он сам вернулся из мертвых и написал эти имена! Сам ад не сможет сдержать этого дьявола!

Вся в страхе и возбуждении, Джоан начала терять самообладание. Она затушила сигарету, не докурив, и сорвала обертку с новой коробки. Затем вынула оттуда тонкую белую сигарету и швырнула коробку на стол. Харрисон, задумчиво ее подняв, вытянул одну сигарету для себя.

– Мы в Черной книге! Это смертный приговор, и обжаловать его нельзя!

Девушка чиркнула спичкой и уже почти поднесла ее, чтобы закурить, когда Харрисон, неожиданно выругавшись, выбил у нее сигарету. Она отпрянула, изумленная его резкостью, а детектив схватил коробку и принялся осторожно выкладывать на стол ее содержимое.

– Откуда это у тебя?

– Ну… полагаю, из лавки на углу, – ответила она с запинкой. – Там я обычно…

– Нет, эти не оттуда, – проворчал он. – Эти специально чем-то обработаны. Не знаю, что это, но я однажды видел, как человек упал замертво, стоило один раз затянуться такой штукой. В табак добавили какое-то дьявольское восточное средство. Когда ты мне звонила, ты выходила из квартиры…

– Я боялась, что мой телефон прослушивают, – ответила она. – И пошла в будку.

– Думаю, кто-то заходил сюда, пока тебя не было, и подменил сигареты. Я почувствовал этот запах, уже когда стал подносить сигарету к губам, он слабый, но его ни с чем не спутаешь. Понюхай сама, не бойся. Она смертельна, только когда зажжена.

Вдохнув запах, Джоан побледнела.

– Я же вам говорила! Это из-за нас Эрлик-хан лишился своей власти. И если бы вы не учуяли запах, мы оба уже были бы мертвы, как он и хотел!

– Ну, – проворчал он, – по крайней мере, мы поняли, что кто-то за тобой следит. Но я еще раз повторяю: это не мог быть Эрлик-хан, потому что выжить после такого удара, какой нанес ему Али ибн Сулейман, нельзя, а в призраки я не верю. Но тебе необходима защита до тех пор, пока я не выясню, кто это так легко подбрасывает отравленные сигареты.

– А как же вы сами? Ваше имя тоже в книге.

– За меня не переживай, – уверенно проговорил Харрисон. – О себе я в состоянии позаботиться сам.

По его виду создавалось впечатление, что так и было: холодные голубые глаза, огромные, скрытые под пальто мускулы, массивные, как у быка, плечи.

– Это крыло почти изолировано от остальной части здания, – продолжил детектив. – Значит, на третьем этаже здесь живешь только ты?

– Не только в этой части – на третьем этаже вообще больше никого нет.

– Это облегчает дело! – воскликнул Харрисон. – Кто-то мог проникнуть и перерезать тебе горло, оставшись незамеченным. Именно так и случится, когда они поймут, что сигареты тебя не убили. Тебе стоит перебраться в гостиницу.

– Это ничего не изменит, – ответила девушка с дрожью в голосе. Ей было явно не по себе. – Эрлик-хан все равно меня найдет. В гостинице люди постоянно ходят туда-сюда, на дверях там слабые, прогнившие замки, повсюду окна и пожарные выходы… Находиться там для меня еще опаснее.

– Что ж, тогда я пришлю нескольких полицейских сюда.

– Да и это не поможет! Эрлик-хан много раз убивал и при полицейских. Они просто не могут просчитать, что он выкинет.

– Так и есть, – пробормотал детектив, с тревогой поняв, что прислать сюда ребят из участка будет равносильно тому, чтобы понапрасну приговорить их к смерти. Предполагать, что за всем этим стоял мертвый монгол, было совершенно нелепо, но по телу Харрисона все же прошла дрожь, когда он вспомнил о том, что произошло тогда на Ривер-стрит… то, что он не упомянул в своем отчете из-за страха, что это сочтут за ложь или бред сумасшедшего. Мертвые не возвращаются… но то, что кажется нелепостью на Тридцать девятом бульваре, принимает совершенно иной вид в мрачных лабиринтах Восточного квартала.

– Останьтесь здесь, со мной! – широко раскрыв глаза, Джоан схватила Харрисона за предплечья и неистово затрясла. – В этих комнатах мы можем защититься! Мы будем сторожить по очереди всю ночь. Не нужно полиции, их небрежность нас погубит. Вы проработали в квартале много лет и один стоите больше, чем все они вместе взятые. У меня есть инстинкт, который достался мне по восточной линии и позволяет чувствовать опасность. Сейчас я ощущаю ее для нас обоих, она уже близко и подкрадывается еще ближе. Она скользит вокруг, как змея в темноте!

– Я не могу здесь оставаться, – нахмурился Стив, хоть и с тревогой. – Мы не можем закрыться и ждать, пока они возьмут нас измором. Я должен действовать в ответ – выяснить, кто за всем этим стоит. Лучшая защита – это нападение. Но и оставить тебя без защиты я тоже не могу. Черт! – Он сжал кулаки и затряс головой, словно разъяренный бык.

– В городе есть еще один человек, кроме вас, кому я могу доверять, – вдруг сказала Джоан. – Он тоже стоит больше всей полиции. Под его защитой я могу спать спокойно.

– Кто это?

– Хода-хан.

– Неужели? Я-то думал, он смылся несколько месяцев назад.

– Нет, он скрывается на Левант-стрит.

– Но он же сам отъявленный убийца!

– Нет, это неправда. Он афганец, который воспитан по законам кровной мести. Его поступки продиктованы принципами, которые важны для него так же, как ваши для вас. И он так же предан своей вере, как вы или я. А еще он мой друг, готовый за меня умереть.

– Полагаю, это благодаря тому, что ты помогала ему скрываться от закона, – заметил Харрисон с испытующим взглядом, которого девушка даже не попыталась избежать.

Но развивать эту тему он не стал. Ривер-стрит – это не Саут-парк-авеню. Харрисон и сам не всегда использовал общепринятые методы – и это неизменно себя оправдывало.

– Сможешь с ним связаться? – спросил он коротко. Джоан кивнула. – Хорошо. Тогда позвони ему и скажи, чтобы приезжал. И еще добавь, что полиция его не тронет, а когда все закончится, он сможет вернуться в свое укрытие. Но после этого сезон охоты опять будет открыт. Звони отсюда. Даже если телефон прослушивают, придется рискнуть. А я уйду и позвоню из конторы. Ты же запри дверь и никому не открывай, пока я не вернусь.

Когда замок за ним щелкнул, Харрисон направился по коридору в сторону лестницы. Лифта в доме не было. Осторожно посмотрев по сторонам, он убедился, что крыло из-за особенностей планировки действительно практически изолировано. В стене напротив двери Джоан не было ни одной двери. Выйти к другим квартирам на этом этаже можно было, лишь спустившись по лестнице и затем поднявшись обратно на другой стороне здания.

Ступив на лестницу, детектив тихо выругался: на первой ступеньке под его каблуком хрустнул какой-то пузырек. Смутно заподозрив неладное, Стив наклонился и тщательно осмотрел осколки и пролитое содержимое. На ступеньке образовалась небольшая бесцветная лужица, от которой исходил едкий мускусный запах, но ничего смертельного в нем, похоже, не было.

– Похоже, что Джоан уронила чертовы восточные духи, – решил он. Быстро спустившись по извилистой лестнице, он вошел в контору, которая окнами выходила на улицу. За столом там дремал сонный служащий.

Харрисон позвонил начальнику полиции, сразу перейдя к делу.

– Слышишь, Хулиген, помнишь того афганца, Хода-хана, который месяца три назад зарезал китайца? Да, его. Так, слушай: мне он какое-то время будет нужен для дела, поэтому скажи ребятам, чтоб не трогали, если увидят. Только передай как можно быстрее. Да, это странно, но дело, которым я занимаюсь, само по себе странное. Мы стоим перед выбором: либо задействовать этого беглеца, либо позволить погибнуть законопослушной гражданке. Пока без подробностей. Это мое дело, и я разберусь с ним по-своему. Спасибо.

Повесив трубку, он ненадолго задумался, а потом набрал еще один номер, явно не имеющий отношения к полицейскому участку. Вместо громогласного баса начальника на другом конце провода раздался писклявый голосок, хорошенько сдобренный преступным жаргоном.

– Слушай, Джонни, – проговорил Харрисон со своей обычной резкостью, – ты говорил, что у тебя, вроде бы, есть зацепка по убийству Коссова. Так что там с ней?

– Врать не буду, начальник! – голос дрожал от возбуждения. – Есть одна штука, и большая! О, да! Но по телефону не могу, и выходить мне тоже опасно. Но если придете в курильню Шань Яня, расскажу. Вы со стула упадете, когда услышите, честное слово!

– Буду там через час, – пообещал детектив. Он вышел из кабинки и мельком взглянул на улицу. Стояла туманная ночь, какие часто бывают на Ривер-стрит. Движения не было – лишь отдаленный шум, доносящийся с более оживленной части улицы. Плывущий туман затенял свет фонарей, окутывал очертания редких прохожих. Идеальная сцена для убийства – оставалось только дождаться выхода актеров, чтобы те совершили темное действие.

Харрисон снова поднялся по лестнице. Она тянулась от конторы вверх сразу к третьему этажу, без выхода на второй. Да и вообще планировка дома, как и у большинства зданий Восточного квартала и его окрестностей, была довольно своеобразной. Жители в этих местах очень ценили уединение, и даже многоквартирные дома строились с учетом этой их страсти. Харрисон шагал по толстому ковру, устилавшему лестницу, не издавая шума, и лишь слабый хруст на верхней ступеньке вновь напомнил ему о пузырьке: он наступил на осколки.

Постучав в запертую дверь и отозвавшись на встревоженный голос Джоан, он был впущен в квартиру. Девушка теперь выглядела более спокойной.

– Я поговорила с Хода-ханом. Он уже в пути. Я предупредила его, что телефон могут прослушивать и наши враги могут уже знать о моем звонке и попытаться его остановить.

– Хорошо, – буркнул детектив. – И пока я буду здесь его ждать, мне нужно осмотреть твою квартиру.

Всего в квартире было четыре комнаты: сперва гостиная, за ней просторная спальня, а еще дальше – две поменьше, комната прислуги и ванная. Горничной сейчас не было – ее Джоан отпустила, как только перед ней встала угроза жизни. Коридор тянулся вдоль всех комнат, и в него выходили гостиная, спальня и ванная. То есть дверей было три. В гостиной одно большое окно выходило на восточную сторону и еще одно – на юг. Спальня выходила окном на юг, а комната прислуги – на юг и на запад. В ванной имелось окошко в западной стене, выходящее в небольшой дворик, окруженный переплетающимися аллеями и деревянными заборами.

– Три наружные двери и шесть окон, за которыми нужно следить, – и это только самое основное, – пробормотал детектив. – Я по-прежнему считаю, что нужно вызвать нескольких полицейских. – Но твердой убежденности в его словах не слышалось.

Он осматривал ванную, когда Джоан крикнула его из гостиной, сообщив, что вроде бы услышала, как кто-то скребется в дверь. С пистолетом в руке Стив распахнул дверь ванной и выглянул в коридор. Там оказалось пусто – и никакой страшной фигуры перед гостиной. Он закрыл дверь, успокоил девушку и, одобрительно кряхтя, завершил свой осмотр.

Джоан Ла Тур была дочерью Восточного квартала. Еще давным-давно она приняла меры для защиты от тайных врагов, расставив повсюду особые замки и засовы. Окна же были защищены тяжелыми, усиленными железом ставнями, и у нее нигде не было ни световых люков, ни кухонных подъемников, ни окон на крыше.

– Похоже, к осаде ты готова, – подытожил Харрисон.

– Готова. У меня есть консервы, их хватит на несколько недель. Вместе с Хода-ханом я смогу держать оборону сколько угодно. Если вам придется туго, лучше возвращайтесь сюда… если сможете. Здесь безопаснее, чем в полицейском участке. Лишь бы они не подожгли все здание.

Тихий стук в дверь заставил их встрепенуться.

– Кто там? – осторожно спросила Джоан.

– Это я, Хода-хан, сахиба, – донесся низкий, но сильный и звучный голос. Джоан, облегченно вздохнув, отперла дверь. Высокая фигура, величаво поклонившись, вошла в комнату.

Хода-хан оказался выше Харрисона, и хотя не был таким же крупным, как американец, в ширине плеч он ему не уступал. Одежда афганца не могла скрыть его жестких мускулов и тигриной гибкости движений. Его наряд являл собой необычное сочетание, которое, впрочем, на Ривер-стрит не казалось чем-то исключительным: тюрбан, удачно подчеркивающий ястребиный нос и черную бороду, и шелковый халат почти до колен. Брюки выглядели вполне обычно, зато талию обвивал шелковый пояс, а на ногах были турецкие туфли.

Но во что бы ни был одет афганец, в самом лице его чувствовалась необузданность и буйство характера, глаза сверкали невозможным для цивилизованного человека огнем, а мускулы, казалось, были готовы разжаться под халатом, словно пружины. Харрисон почувствовал себя так, словно в комнату вошла настоящая пантера – сейчас спокойная, но готовая в любое мгновение выпустить когти и с горящими глазами броситься в бой.

– Я считал, ты покинул страну, – проговорил детектив.

Афганец улыбнулся, сверкнув белыми зубами, обведенными густой черной бородой.

– Нет, сахиб. Песий сын, которого я ударил ножом, не умер.

– Значит, тебе повезло, – заметил Харрисон. – Если бы ты его убил, тебя бы повесили, уж наверняка.

– Иншаллах, – бодро отозвался Хода-хан. – Это дело иззат – чести. Пес накормил меня свининой. Но не будем об этом. Я пришел потому, что меня позвала мемсахиб.

– Хорошо. До тех пор, пока она нуждается в твоей защите, полиция не станет тебя арестовывать. Но когда дело кончится, все будет по-старому. Я дам тебе время вернуться в укрытие, если захочешь, а потом начну тебя искать, так же, как раньше. Либо у тебя будет возможность сдаться и предстать перед судом – в таком случае я обещаю проявить максимально возможное снисхождение.

– Ты говоришь честно, – ответил Хода-хан. – Я защищу мемсахиб, а когда наши враги будут мертвы, мы возобновим нашу вражду.

– Ты знаешь что-нибудь об этих убийствах?

– Нет, сахиб. Мемсахиб позвонила мне и сказала, что ей угрожают монгольские псы. Я пришел быстро, по крышам, чтобы они не напали на меня из засады. Но никто меня не тронул. А сейчас я нашел кое-что за дверью.

Он раскрыл ладонь, показав кусочек шелка, явно оторванный от его пояса. На нем лежало нечто раздавленное, но Харрисон не мог определить, что это. Однако Джоан, негромко вскрикнув, отпрянула.

– Боже! Это черный скорпион Ассама!

– Да, и его жало несет смерть. Я видел, как он бегал перед дверью, ища вход. Кто-нибудь мог наступить на него, не заметив, но я был начеку, потому что услышал запах Цветка смерти, когда поднимался по лестнице. И когда увидел скорпиона, то раздавил его, прежде чем он смог меня ужалить.

– Что еще за Цветок смерти? – спросил Харрисон.

– Он растет в джунглях, где обитают эти хищники. Его запах манит их, как вино привлекает пьянчуг. К этой двери был проложен след из сока. Если бы дверь открыли до того, как я его убил, он прошел бы в комнату и отравил первого, кто попался ему на пути.

Харрисон выругался под нос, вспомнив тихий скребущий шум, который Джоан услышала за дверью.

– Теперь все понятно! Они положили бутылочку с этим соком на ступеньку, где я не мог на нее не наступить. И я наступил – она разбилась, и жидкость оказалась у меня на туфле. Потом я спустился по лестнице вниз, повсюду оставляя запах за собой. Вернулся наверх, еще раз туда наступил и прошел сюда. А затем какой-то дьявол выпустил скорпиона. Значит, они были в доме еще до того, как я спускался по лестнице! И может быть, прячутся где-то и сейчас! Но кто-то должен был прийти в контору, чтобы пустить скорпиона по следу… Я спрошу служащего…

– Он спит как убитый, – сообщил Хода-хан. – Даже не проснулся, когда я вошел и стал подниматься по лестнице. Да и пусть дом хоть кишит монголами – что это меняет? Здесь крепкие двери, а я в любой миг готов их встретить! – Он вытащил из-под халата страшный хайберский кинжал, в ярд длиной и острый как бритва. – Я убивал им, – объявил афганец с видом дикого бородатого горца, – патанов, индусов, русских… А эти монголы – псы, которые даже не заслуживают хорошей стали.

– Что ж, – проворчал Харрисон. – Я уже опаздываю на встречу. Мне не хочется уходить и оставлять вас отбиваться от этих дьяволов вдвоем, но дело не уляжется, пока я не разберусь с их бандой основательно, и именно этим я собираюсь заняться.

– Они убьют вас, как только вы покинете здание, – без тени сомнения заверила Джоан.

– Что ж, придется рискнуть. Если на вас нападут, все равно звоните в полицию – и мне, в притон Шань Яня. Я вернусь сюда до рассвета. Надеюсь, зацепка, которую я ожидаю получить, выведет меня прямо на того, кто все это устроил.

Стив прошел по коридору с неприятным чувством, будто за ним наблюдают. Дойдя до лестницы, осмотрел ее, словно ожидая, что она кишит черными скорпионами, и ступил подальше от разбитого стекла. Ему казалось, будто он уходит от своего долга, хотя и знал, что двое оставшихся наверху не хотели вызывать полицию и что если дело касается Востока, то лучше и следовать заветам Востока.

Служащий по-прежнему сидел, поникший, за столом. Харрисон пошевелил его, но это не помогло. Бедолага не спал – его явно чем-то опоили. Но сердце билось нормально, и детектив посчитал, что ему ничего не угрожает. Как бы то ни было, Харрисон не мог больше терять времени. Если он вынудит Джонни Клека ждать слишком долго, тот может испугаться и сбежать, а потом укрыться в какой-нибудь дыре еще на несколько недель.

Детектив вышел на улицу – там фонари давали тусклый свет из-за тумана, плывущего с реки. Он ожидал, что в него сейчас или метнут нож, или он обнаружит свернувшуюся кобру на сиденье своего автомобиля. Но ничего такого не произошло, хотя детектив и заглянул под капот и под откидное сиденье, чтобы убедиться, что туда не заложили бомбу. Наконец, удовлетворенный, он забрался внутрь, а девушка, наблюдавшая за ним с третьего этажа сквозь щель между ставнями, облегченно вздохнула, увидев, что он уехал невредимым.

Хода-хан прошелся по комнатам, одобрительно бормоча что-то себе в бороду и гася везде свет, после чего вернулся в гостиную. Там он также щелкнул выключателем, оставив гореть лишь маленькую настольную лампу. Та освещала только середину комнаты, тогда как все остальное находилось в тени.

– Негодяи теряются во мраке так же, как и честные люди, – глубокомысленно проговорил афганец, – а я в темноте вижу, как кот.

Он сел, скрестив ноги, у двери в ванную, которую оставил приоткрытой. Там он так слился с тенями, что Джоан различала лишь очертания его тюрбана и блеск в глазах, когда он поворачивал голову.

– Здесь мы и останемся, сахиба, – сообщил он. – Раз у них ничего не вышло с ядом и со скорпионом, следующими они наверняка отправят людей. Ложитесь на диван и поспите, если сможете. Я останусь сторожить.

Джоан послушалась, но уснуть никак не могла. Ее нервы были натянуты как струны. Тишина в доме давила на нее, а когда с улицы слышался какой-нибудь шум, это каждый раз заставляло ее встрепенуться.

Хода-хан сидел неподвижно, будто статуя, исполненный терпения и нерушимости гор, взрастивших его. Выросший на земле варваров, на краю мира, где для выживания требовались особые умения, он чувствовал все вокруг так тонко, что любому цивилизованному человеку это казалось невозможным. Даже тренированный Харрисон по сравнению с ним выглядел не столь чутким. Хода-хан до сих пор ощущал слабый аромат Цветка смерти, смешанного с едким запахом раздавленного скорпиона. Он слышал и определял источник каждого шума, раздававшегося снаружи дома, и знал, какие были естественными, а какие – нет.

Он первым услышал шорохи на крыше и шикнул на Джоан – она села на диване. Глаза афганца светились в темноте, как фосфор, а зубы тускло поблескивали в зверином оскале. Джоан вопросительно взглянула на него – ее слух ничего не улавливал. Но афганец не только услышал, но и сумел определить, в каком месте находился источник шума. А затем и Джоан различила слабое царапанье где-то внутри здания, хотя и не поняла, что это такое. Зато Хода-хан уже знал: кто-то пытался проникнуть сквозь окно в ванной.

Сделав девушке знак рукой, чтобы успокоить, Хода-хан встал и, словно крадущийся леопард, растаял в темноте спальни. Джоан взяла свой короткоствольный пистолет, пусть и не слишком на него полагалась, и нащупала на столе бутылку вина. Девушка дрожала всем телом и покрывалась холодным потом, так что ей позарез хотелось чем-то взбодриться. Она вспомнила случай с сигаретами, но бутылка была закупорена – это ее успокоило. Иногда даже мудрейшие действуют легкомысленно. Лишь отпив немного, Джоан почувствовала странный аромат и поняла, что человек, подменивший сигареты, мог с той же легкостью проделать это и с бутылкой, в том числе с закупоренной. Она откинулась на диване, чувствуя удушье.

Хода-хан времени не терял: не слыша других звуков в коридоре, он подкрался к двери ванной и услышал, как враги взломали ставни. Сработали они почти бесшумно – будь это какой-нибудь белый, уже поднялся бы такой грохот, как при взрыве в литейном цехе. И тем не менее дело было сделано. Затем афганец услышал, как в ванную спрыгнул кто-то тяжелый. Тогда Хода-хан распахнул дверь и тайфуном ворвался внутрь с кинжалом наготове.

В комнату проникло немного света, но его оказалось достаточно, чтобы разглядеть крупную фигуру с желтым лицом. Незнакомец еще не успел разогнуться после прыжка и казался растерянным. Взвизгнув, он начал было движение – но тут длинный хайберский кинжал с неизмеримой силой прорезал его туловище от паха до грудины.

Но Хода-хан и не думал останавливаться. Он знал, что в ванную пролез только один человек, но из открытого окна свисала веревка, которая тянулась сверху. Бросившись вперед, он схватился за нее обеими руками и дернул на себя, словно бык. Оставшимся на крыше и державшим веревку пришлось ее отпустить, чтобы не свалиться за край головой вниз, – в результате Хода-хан, сам не удержав равновесия, растянулся на трупе с веревкой в руках. Он восторженно вскрикнул, поднялся и плавно скользнул к двери, ведущей в коридор. Если у людей на крыше нет запасной веревки – что маловероятно, – то они временно выбыли из борьбы.

Афганец распахнул дверь и низко пригнулся – в косяк двери врезался топор, отколов крупную щепку. Хода-хан ударил один раз ножом снизу вверх, а затем, перескочив через скрюченное тело в коридор, вынул из скрытой кобуры большой пистолет.

Яркий свет коридора его не ослепил. Он увидел второго врага с топором, пригнувшегося у двери в спальню, и еще одного – в мандаринском шелковом халате, который пытался вскрыть замок на двери в гостиную. Хода-хан оказался между ними и лестницей. Едва они к нему повернулись, он уже выстрелил в живот тому, у которого был топор. В руке мандарина щелкнул автоматический пистолет, и Хода-хан почувствовал, как совсем рядом пролетела пуля. В следующее мгновение вновь прогремел его собственный пистолет, и мандарин, пошатнувшись, выронил оружие из руки, которая вдруг превратилась в кровоточащий обрубок. Затем афганец левой рукой вынул длинный кинжал и метнулся по коридору, словно ураган. Его глаза горели, а шелковые одежды развевались во все стороны.

Хода-хан проткнул мандарину голову насквозь, и тот рухнул так близко от его ног, что кинжал врезался в пол всего в нескольких дюймах от туфли афганца. Затем афганец взял паузу – но лишь для того, чтобы вонзить кинжал в человека с топором, которому до этого прострелил живот, – в бою афганец всегда придерживался законов гор. Затем, развернувшись, вбежал обратно в ванную. Выстрелил в окно, хотя люди на крыше оттуда уже не показывались, и бросился через спальню, на ходу включив свет.

– Я забил псов, сахиба! – возвестил он. – Хвала Аллаху, они вкусили свинца и стали! Остальные на крыше, но они пока бессильны. Скоро на звуки выстрелов сбегутся люди – таков обычай сахибов, – а нам пока нужно решить, что мы будем делать дальше, какую ложь расскажем… О, Аллах!

Джоан Ла Тур стояла, вытянувшись в струнку, и сжимала край дивана. Лицо ее побелело, как мрамор, и застыло в таком выражении, словно она надела каменную маску ужаса. Широко раскрытые глаза горели странным черным огнем.

– Аллах, защити нас от Шайтана Проклятого! – воскликнул Хода-хан, сделав старинный жест, существовавший еще за несколько тысяч лет до ислама. – Что случилось с тобой, сахиба?

Он двинулся к ней, но девушка закричала, заставив его отпрянуть и покрыться холодным потом.

– Не подходи! – предостерегла она, и афганец не узнал ее голос. – Ты демон! Вы все демоны! Я тебя вижу! Я слышу твои раздвоенные копыта, что стучат в ночи! И вижу горящие глаза, что сверкают из теней! Держи свои когтистые лапы от меня подальше! – Изо рта у нее выступила пена, но она продолжала сыпать проклятия на английском и на арабском, и от ее слов у Хода-хана по коже забегали мурашки.

– Сахиба! – взмолился он, дрожа, как листок. – Я не демон! Я – Хода-хан! Я… – он протянул к ней руку, но девушка со страшным криком бросилась к двери и принялась срывать замки. Он метнулся к ней, пытаясь остановить, но Джоан, впав в бешенство, оказалась проворнее. Распахнув дверь и увернувшись от него, она выбежала в коридор, словно и не слышала отчаянных криков своего защитника.

* * *

Харрисон, покинув дом Джоан, поехал сразу в притон Шань Яня, который, маскируясь под захудалый кабак, находился в самом сердце Ривер-стрит. Время было позднее. У стойки жалось лишь несколько отщепенцев, а на месте бармена, как заметил детектив, работал китаец, которого он до этого ни разу не видел. Бармен взглянул на Харрисона равнодушно, но затем ткнул большим пальцем в заднюю дверь, завешанную темными шторами. Детектив отрывисто спросил:

– Джонни Клек там?

Войдя в дверь, Харрисон зашагал по короткому тускло освещенному коридору. Достигнув конца, уверенно постучал в следующую дверь, что предстала перед ним. В стоявшей там тишине услышал, как разбежались крысы. Стальной диск по центру двери сместился, и в открывшемся отверстии показался раскосый черный глаз.

– Шань Янь, открывай, – приказал Харрисон, и глаз отдалился. Послышался лязг замков и цепей.

Толкнув дверь, детектив вошел в комнату, освещенную едва ли лучше, чем коридор. Просторная и грязная, она была заставлена рядами коек, а в жаровнях горел огонь. Шань Янь направился к своему привычному месту за низенькой стойкой возле стены. Харрисону хватило одного взгляда на помещение, чтобы заметить знакомую фигуру в выцветшем шелковом пиджаке, расшитом золотыми драконами. Затем он пересек комнату, дойдя до двери, что находилась напротив стойки, за которую уселся Шань Янь. Это был опиумный притон, и Харрисон знал об этом – как знал и о том, что китайцы на койках спали опиумным сном. Почему Стив до сих пор не разогнал его так же, как многие другие притоны, было ведомо лишь ему одному. Но охрана правопорядка на Ривер-стрит вовсе не была таким рутинным делом, как, например, на Баскервилль-авеню. Харрисон действовал из соображений нужды и целесообразности. Иногда приходилось жертвовать некоторыми общепринятыми нормами, чтобы добиться чего-то более важного – особенно если на плечах у него лежала охрана правопорядка в целом районе – и в Восточном квартале в том числе.

В душном воздухе комнаты витал характерный запах, который ощущался даже поверх вони курева и немытых тел, – сырой привкус реки. Он чувствовался во всех притонах Ривер-стрит, поднимаясь от самых полов, будто неуловимый черный дух самого квартала. Заведение Шань Яня, подобно многим другим, было построено прямо на берегу реки, а задняя комната и вовсе нависала над водой на прогнивших сваях, которые жадно глодали темные воды.

Харрисон открыл дверь и вошел, затворив ее за собой. Уже собирался было поздороваться, но язык вдруг перестал слушаться, и он просто замер на месте.

Детектив стоял в тесной полутемной комнатке, где не было ничего, кроме грубого стола и нескольких стульев. От стоявшей на столе масляной лампы исходил бледный свет. И в этом свете он увидел Джонни Клека. Тот ровно стоял, прижавшись к дальней стене и раскинув руки в стороны, будто на распятии. Остекленевшие глаза были устремлены вперед, а неприятное крысиное лицо застыло в ухмылке. Он ничего не говорил, а Харрисон, проводя по нему взглядом, замер в ужасе. Ноги Джонни на несколько дюймов не доставали до земли!

Массивный пистолет Харрисона мигом очутился у него в руке. Джонни Клек был мертв, а его ухмылка была не чем иным, как гримасой ужаса и агонии. Его распяли на стене, пригвоздив тонкими кинжалами – они торчали из запястий и лодыжек. Уши также были прибиты к стене, чтобы удержать голову прямо. Но умер он не от этого. Рубашка Джонни была порвана на груди, и в этом месте зияла круглая темная дыра.

Резко почувствовав тошноту, Стив отвернулся, открыл дверь и вышел обратно в большую комнату. Освещение показалось ему еще более тусклым, дым – еще более плотным. Он уже не слышал бормотания, доносившегося с коек, огонь в жаровне горел странным голубым цветом. Шань Янь сидел, сгорбившись, за стойкой и двигал плечами так, будто передвигал костяшки на счетах.

– Шань Янь! – голос детектива прозвучал резко в царившем вокруг мрачном молчании. – Кто сегодня заходил в ту комнату, кроме Джонни Клека?

Человек за стойкой выпрямился и посмотрел на него. У Харрисона по коже пробежали мурашки. Поверх пиджака с золотыми драконами на него смотрело незнакомое лицо. Это был не Шань Янь, а кто-то другой – человек, которого он никогда не видел. Монгол. Он вздрогнул и уставился на детектива. Люди на койках тем временем бодро повскакали со своих мест. Оказалось, что это не китайцы, а такие же монголы, как и человек за стойкой, а их раскосые глаза не были одурманены наркотиками.

Бросив проклятие, Харрисон ринулся к наружной двери, но враги были начеку. Пистолет детектива прогремел, и монгол, уже в полушаге от него, пошатнулся. Но затем свет погас, жаровни опрокинулись, и налетевшие на Харрисона тела поволокли его в стигийскую тьму. Пальцы с длинными ногтями сжали ему горло, крепкие руки зафиксировали пояс и ноги. Где-то надо всем этим звучал свистящий голос, раздававший приказы.

Калечащая левая Харрисона работала, как поршень, сокрушая плоть и кости; правая орудовала стволом, как дубиной. Он пытался вслепую добраться до невидимой двери, с усилием волоча за собой противников. Детектив словно пробирался сквозь твердую массу – окутывающая его тьма, казалось, теперь состояла из плоти и костей. Сквозь пальто его задело ножом, ужалив кожу, а затем он стал задыхаться, когда его шею обвил шелковый шнур, лишая возможности дышать и впиваясь все глубже в плоть. Ничего не видя, Стив протиснул дуло к ближайшему телу и нажал на спусковой крючок. От ударной волны кто-то отшатнулся прочь, и удушающее напряжение ослабело. Глубоко вдохнув, детектив нащупал шнур и сорвал его с себя, но груда тяжелых тел сдавила его и что-то крепко приложилось к голове. После этого тьма взорвалась множеством искр, которые тут же погасли в стигийской черноте.

* * *

Когда к Стиву Харрисону вернулись чувства, в ноздри ему проник запах реки с оттенком засохшей крови, которая, как он затем понял, запеклась у него в волосах. Голова кружилась, и когда он попытался поднести к ней руку, то обнаружил, что руки и ноги у него связаны веревками, впивавшимися в плоть. Свет свечи ослеплял глаза, и какое-то время детектив не мог различить ничего, кроме нее. Но вскоре все вокруг стало приобретать очертания, и окружающие предметы выступили будто из ничего, чтобы он смог их распознать.

Он лежал на голом полу из нового, некрашеного дерева в просторном квадратном помещении с каменными стенами, тоже некрашеными и нештукатуреными. Таким же был и потолок, и по нему тянулись массивные балки, а почти ровно над детективом открывался люк, сквозь который, несмотря на свет свечи, виднелись звезды. Через него же поступал свежий воздух, а запах реки чувствовался еще сильнее, чем обычно. Мебели не было – свеча стояла в углублении в стене. Харрисон выругался, подумав, не в бреду ли это видит. Все было как во сне, все казалось нереальным и искаженным.

Он попытался сесть, но от этого у него поплыло перед глазами, так что пришлось, вновь ругнувшись, лечь обратно. Он разразился гневным криком, и через люк на него выглянуло лицо – желтое, квадратное, с мелкими раскосыми глазами. Стив метнул проклятие в это лицо, оно в ответ усмехнулось, а потом исчезло. Негромкий скрип открывающейся двери вызвал очередной поток ругательств Харрисона, и он изогнулся на полу, чтобы посмотреть на вошедшего.

И застыл в тишине, чувствуя, как по спине у него забегали мурашки. Когда-то он уже лежал так, связанный и бессильный, глядя на высокую фигуру в черном халате, чьи желтые глаза сверкали на него из тени капюшона. Но этот человек был мертв – Харрисон сам видел, как его зарезал саблей обезумевший друз[72].

– Эрлик-хан! – вымолвил он и облизнул внезапно пересохшие губы.

– Ага! – ответил знакомый глухой голос, от которого у него когда-то шел мороз по коже. – Эрлик-хан, Повелитель мертвых.

– Ты человек или призрак? – спросил Харрисон.

– Я живой.

– Но я видел, как Али ибн Сулейман убил тебя! – воскликнул детектив. – Он разрубил тебе голову тяжелым клинком, острым, как лезвие бритвы. Он вложил в тот удар всю свою мощь, а он был крупнее меня. Твой капюшон распался надвое…

– И я, облившись кровью, почувствовал себя мертвецом, – закончил за него Эрлик-хан. – Но стальной шлем, который я ношу под капюшоном, спас мне жизнь, как спасал не раз и до этого. Страшный удар расколол его и пробил мне череп, вызвав сотрясение мозга. Но я выжил, и мои верные приверженцы, избежавшие клинка друза, вынесли меня по подземным туннелям, которые вели от моего дома. Так я избежал пожара. Но потом я еще несколько недель пролежал, как мертвец, пока не приехал мудрец из Монголии, вернувший мне чувства и рассудок. Зато сейчас я готов продолжить начатое с того места, где остановился, хотя многое придется изменить. Многие из моих бывших приверженцев забыли меня, и им придется заново узнать, кто здесь хозяин.

– Некоторые уже узнали, – проворчал Харрисон, вновь обретая хладнокровие.

– Верно. Нужно было подать несколько примеров. Один упал с крыши, другого укусила змея, третьего зарезали в темной аллее. Но затем пришлось заняться еще кое-чем. Джоан Ла Тур однажды предала меня, и она знает слишком много секретов, а поэтому должна была умереть. И чтобы она смогла вкусить ужас ожидания, я послал ей страницу из своей Книги мертвых.

– Твои мерзавцы убили Клека, – обвинил его Харрисон.

– Разумеется. Все телефонные линии в ее доме прослушиваются. Я сам слышал, как ты говорил с Клеком, поэтому-то тебя и не тронули, когда ты выходил из здания. Я знал, что ты сам ко мне придешь, и отправил своих людей захватить притон Шань Яня. Его пиджак ему больше не понадобится, так что один из ребят надел его, чтобы обмануть тебя. Клек каким-то образом узнал, что я вернулся, – эти доносчики и вправду не дураки. Но у него было время об этом пожалеть, прежде чем он умер от того, что ему проткнули грудь раскаленным стальным стержнем.

Харрисон ничего не ответил, и монгол продолжил:

– Твое имя я тоже вписал в книгу – как самого опасного противника. И еще потому, что ты обратил Али ибн Сулеймана против меня. Сейчас я восстанавливаю свою империю, но на этот раз она будет еще могущественнее. Сперва я укреплюсь на Ривер-стрит и создам политический аппарат, который завладеет всем городом. Люди в управлении даже не будут подозревать о моем существовании. Если их всех перебить, их легко сменят другие – те, кто окажется небезразличен к звону монет.

– Ты с ума сошел, – проворчал Харрисон. – Контролировать городские власти из притона на Ривер-стрит?

– Так и случится, – невозмутимо заверил монгол. – Я буду нападать, как кобра в темноте. Лишь те, кто мне подчинится, останутся жить. Мэр будет белым, и люди станут думать, что у него есть власть, но на самом деле править буду я, и я останусь невидимым. Таким человеком мог быть и ты, если бы оказался чуть умнее.

Монгол достал крупный предмет, который держал под мышкой. Им оказалась толстая книга с обложкой из эбенового дерева, скрепленная нефритовыми шарнирами. Эрлик-хан пролистнул черные, как ночь, страницы, и Харрисон увидел, что они исписаны багровыми буквами.

– Моя Книга мертвых, – проговорил монгол. – Многие имена из нее вычеркнуты. Еще больше добавлено после моего выздоровления. Некоторые могли бы тебя заинтересовать – например, имена мэра, начальника полиции, окружного прокурора, нескольких членов городского управления.

– После того удара ты, похоже, повредился мозгом, – прорычал Харрисон. – Неужели ты считаешь, что можешь заменить все управление, и тебе это сойдет с рук?

– Не только могу, но и сделаю это. Они умрут каждый по-своему, и мои люди займут их места. Не пройдет и года, как весь город окажется в моих руках, и никто не сможет мне помешать.

Харрисон лежал и наблюдал за странной фигурой, чье лицо было, как всегда, скрыто под капюшоном. От слов монгола детективу стало не по себе, и он уже не сомневался, что Эрлик-хан и в самом деле сошел с ума. Кровавые намерения этого мерзавца, все столь же ужасные, любому вменяемому человеку показались бы чересчур гротескными и невероятными. Но он еще и источал опасность, будто взбесившаяся кобра. Его чудовищный план был обречен на провал, но все равно – в руках монгола находилось слишком много жизней. И Харрисон, на которого город возложил обязанность защищать его от угрозы из Восточного квартала, лежал связанный и бессильный. Кипя от ярости, детектив разразился проклятьями.

– Бурлишь, как всегда, – презрительно усмехнулся Эрлик-хан. – Варвар! Полагаешься на пистолеты и ножи, пытаешься сокрушить империю голыми руками! Безмозглая рука бьет вслепую! Что ж, свой последний удар ты уже нанес. Слышишь, как пахнет рекой? Скоро она унесет тебя с твоими мечтами и стремлениями – все сольется с ее туманом.

– Где мы сейчас? – спросил Харрисон.

– На острове за городом, где начинаются болота. Раньше здесь были склады и фабрика, но теперь все заброшено – город разрастался в другом направлении – и уже двадцать лет превращается в руины. Я выкупил весь остров через одного из агентов и вот – восстанавливаю себе старый особняк, который находился здесь до того, как появилась фабрика. И никто об этом не знает, потому что работают здесь только мои люди, а посторонние на остров не заходят. С реки дома не видно – он скрыт за ветхими складами. Тебя сюда доставили на моторной лодке, которая стояла на сгнившем причале за притоном Шань Яня. Еще одна скоро привезет моих людей, которых я послал разделаться с Джоан Ла Тур.

– Полагаю, им там нелегко придется, – заметил детектив.

– Не переживай. Я знаю, что она позвала этого волка, Хода-хана. Моим людям действительно не удалось убить его по пути к ней, но, я думаю, встретиться с Клеком ты решил, потому что не слишком-то верил афганцу. Я ожидал, что ты все же останешься с девчонкой и попытаешься защитить ее сам.

Где-то внизу прозвучал гонг. Эрлик-хан не дрогнул, но поднял голову с явным удивлением. Он закрыл Черную книгу.

– Что ж, я потратил на тебя уже достаточно времени, – проговорил он. – Один раз я уже прощался с тобой в одном из моих подземелий. Тогда тебя спас сумасшедший друз, но сейчас ничто не расстроит моих планов. Из всех людей в доме есть только монголы, и они не знают иного закона, кроме моей воли. Я ухожу, но ты не останешься одинок. Один из моих людей скоро придет за тобой.

И с низким, пробирающим до дрожи смехом призрачная фигура исчезла за дверью. Затем снаружи щелкнул замок и воцарилась тишина.

Вдруг ее нарушил сдавленный крик. Он донесся откуда-то снизу и повторился еще с полдюжины раз. По телу Харрисона пробежала дрожь. Любой, кому доводилось бывать в психиатрических лечебницах, всегда мог узнать этот звук. То были крики сумасшедшей женщины. Когда они стихли, тишина показалась еще более угрожающей и гнетущей.

Харрисон разразился бранью, чтобы успокоиться, и в люке снова появилась ухмыляющаяся голова монгола в бархатной шапочке.

– Скалься, обезьяна желтозадая! – проревел Харрисон, натягивая свои веревки так сильно, что у него застучало в висках. – Если бы я мог разорвать эти веревки, я бы эту ухмылку тебе так подправил, чтоб она через затылок вылезла… – и он принялся подробно разбирать родословную монгола, особенно заостряясь на наиболее предосудительных моментах.

В середине своей шумной тирады Стив заметил, что обращенная к нему ухмылка резко сменилась гримасой испуга. Голова в люке исчезла, и снаружи раздался звук, похожий на удар мясницкого топора. Затем в люк заглянуло другое лицо – с растрепанной бородой и горящими, налитыми кровью глазами. Голова этого человека была увенчана сбившимся тюрбаном.

– Сахиб! – прошипел появившийся.

– Хода-хан! – вскрикнул детектив, вмиг оживившись. – Какого дьявола ты здесь делаешь?

– Тихо! – пробормотал афганец. – Проклятые услышат!

Пробросив в люк свободный конец веревочной лестницы, он живо спустился в комнату и, коснувшись пола босыми ногами, не издал ни малейшего шума. Свой длинный кинжал афганец держал в зубах – с его кончика капала кровь.

Сев на корточки рядом с детективом, Хода-хан освободил его такими резкими взмахами кинжала, что они грозили снять плоть с запястий не хуже, чем впившиеся в них веревки. Афганец едва владел собой от возбуждения, а его зубы, обрамленные густой черной бородой, сверкали, словно волчьи клыки.

Харрисон сел и потер опухшие запястья.

– Где Джоан? Говори быстрее, где?

– Здесь! В этом проклятом логове!

– Но…

– Это она кричала несколько минут назад, – перебил его афганец, и у Харрисона от чудовищного предчувствия по коже вновь забегали мурашки.

– Но то кричала сумасшедшая! – почти шепотом проговорил он.

– Сахиба теперь и есть сумасшедшая, – с горечью произнес Хода-хан. – Выслушайте, сахиб, а затем судите, лежит ли вина за это на мне.

После того как вы ушли, проклятые спустили с крыши человека на веревке. Я зарезал сначала его, а потом еще троих, которые пытались взломать двери. Но когда я вернулся к сахибе, она меня не узнала. Она стала убегать от меня по улице, но другие дьяволы, должно быть, таились где-то неподалеку, потому что, когда она бежала по тротуару, из тумана появился большой автомобиль и оттуда к ней высунулся монгол. Он затянул ее в машину, вырвав прямо у меня из рук. Я успел разглядеть его проклятое желтое лицо в свете фонаря.

Я понимал, что ей было лучше погибнуть от пули, чем угодить к ним, поэтому расстрелял все патроны вслед машине, но она унеслась, как Шайтан Проклятый от лица Аллаха, и я даже не знаю, сумел ли в нее попасть. Тогда я изорвал на себе всю одежду и проклял день, когда родился на свет, ведь преследовать их пешком я не мог. И вдруг Аллах возжелал, чтобы на улице появилась еще одна машина. За рулем был молодой человек в вечернем костюме – он явно возвращался после кутежа. Его охватило любопытство, и он затормозил у тротуара, чтобы увидеть мою печаль.

И, хвала Аллаху, я подскочил к нему, приставил кинжал к ребрам и заставил быстро ехать вслед. Он был сильно напуган и сделал все, что я велел. Проклятая машина уже было скрылась, но вдруг я мельком увидел ее и велел парню прибавить скорости. Мы понеслись за ней, словно верхом на коне Пророка[73]. Наконец машина затормозила у берега. Я сказал парню тоже остановиться, и он, только сделав это, выскочил и убежал прочь, перепуганный.

Я бросился в темноту, жаждая крови проклятых, но не успел добежать до берега, как увидел, что из машины вышли четверо монголов. Они несли мемсахиб, связанную и с кляпом во рту. Они сели в моторную лодку и поплыли по реке к острову, который торчал из воды темным облаком.

Я метался по берегу, как сумасшедший, и был уже готов броситься в воду и поплыть, хоть было и не близко, как наткнулся на лодку, прикованную к свае цепью. Правда, она была весельная. Я провозгласил хвалу Аллаху, перерубил цепь кинжалом – видишь зазубрину? – и быстро погреб вслед за проклятыми.

Они были далеко впереди, но Аллах пожелал, чтобы их мотор заглох почти у самого острова. Так что я воодушевился и, уже слыша, как они бранятся на своем поганом наречии, вознадеялся, что сумею их нагнать и перебить до того, как они узнают, что я следую за ними. В темноте они меня не видели, как и не слышали моих весел из-за того, что шумели сами. Но прежде чем я до них добрался, проклятый мотор снова заработал, и они достигли пристани на болотистом берегу раньше меня. Правда, затем псы долго возились, привязывая свою лодку, так что я уже был недалеко, когда они понесли мемсахиб сквозь тени разваливающихся хижин, которые повсюду там стояли.

Вскоре я уже ринулся за ними, желая убить, но не успел нагнать, прежде чем они дошли до двери большого каменного дома – этого дома, сахиб, что стоит среди всех тех гнилых строений. И пусть он огорожен железным забором с острыми, как лезвие, пиками на верхушках, но, хвала Аллаху, это не могло помешать тому, кто закален Хайберскими горами! Так что я перелез через него, лишь немного порвав халат. Внутри была еще одна стена, каменная, но она уже превратилась в развалины.

Я пригнулся в тенях возле дома и увидел, что окна были зарешечены, а двери выглядели достаточно крепкими. К тому же в самом доме внизу было полно вооруженных людей. Поэтому я взобрался по стене – хотя это было нелегко, – и залез на крышу, которая в том месте, на углу, была плоской и имела парапет. Я ожидал, что там окажется часовой, так оно и вышло, но этот неверный был слишком занят тем, что дразнил своего пленника, поэтому не видел и не слышал меня, пока я не вонзил в него кинжал и не отправил в ад. Вот его кинжал, пистолета у него не было.

Харрисон машинально взял кривой, с тонким лезвием клинок.

– Но отчего же Джоан стала сумасшедшей?

– Сахиб, на полу я заметил разбитую винную бутылку и бокал. У меня не было времени его осматривать, но я знаю, что вино, судя по всему, было отравлено соком фрукта, известного как черный гранат. Она не могла выпить много – иначе уже умерла бы, изойдя пеной, как бешеная собака. Однако даже малое количество отнимает разум. Такой фрукт растет в джунглях Индокитая, и белые люди говорят, что это все сказки. Но это не так: я три раза видел, как мужчины умирали, выпив его сок, и еще много раз – как мужчины, и женщины тоже, теряли из-за него рассудок. Я бывал в тех дьявольских местах, где он растет.

– Боже! – Харрисон чувствовал тошноту, все его тело трясло. Но он все же сомкнул свои железные кулаки, и в его лютых голубых глазах загорелось пламя. Слабость от ужаса и отвращения сменилась холодной яростью – опасной, как жажда крови, которую чувствует дикий волк.

– Может быть, она уже мертва, – глухо проговорил он. – Но что бы с ней ни было – мы отправим Эрлик-хана в ад. А теперь дерни дверь.

Та казалась крепкой на вид – из тикового дерева, обитая бронзой.

– Заперта, – пробормотал афганец. – Будем выбивать.

Он уже собирался хорошенько приложиться к двери плечом, как вдруг остановился. Длинный хайберский кинжал сверкнул молнией, оказавшись у него в руке.

– Кто-то идет! – прошептал Хода-хан, и секунду спустя слух Харрисона, выросшего в цивилизации, а потому обладающего менее острыми чувствами, тоже различил чью-то кошачью поступь.

Стив сработал мгновенно. Он толкнул афганца так, чтобы тот встал за дверью, а сам сел посреди комнаты, обмотав лодыжки куском веревки и затем вытянувшись во весь рост на полу и спрятав руки под себя. Собой же он закрыл и остальные обрезки веревки, так что со стороны казалось, будто он лежит, связанный по рукам и ногам. Афганец, поняв его замысел, широко улыбнулся.

Харрисон проделал все это с такой отточенной быстротой ума и мышц, что любые задержки и небрежности были исключены. Он завершил задуманное в считаные секунды и без лишнего шума. А едва улегся, в замке повернулся ключ и дверь распахнулась. В проеме возник громадный монгол – наголо выбритый, и со столь бесстрастным выражением лица, что походил на медного истукана. В одной руке он держал эбеновую колоду причудливой формы, а в другой – булаву, подобную вооружению всадника из войска Чингисхана, – прямую железную дубину с круглой головкой, утыканной стальными шипами, и, чтобы не выпадала из руки, с набалдашником на другом конце.

Он открыл дверь нараспашку и не заметил Хода-хана – афганец остался за ней. Хода-хан не стал колоть врага, потому что не видел коридора и не мог знать, сколько человек следовало за первым. Но монгол оказался один, и он не стал закрывать за собой дверь. Подойдя к человеку на полу, он слегка нахмурился, увидев свисавшую из люка лестницу, – оставлять ее в таком виде было не принято, – но не выказал никаких подозрений и даже не окликнул человека на крыше.

Не стал он и осматривать путы на ногах Харрисона. Детектив вел себя точно так, как монгол и ожидал, и, как обычно бывает в таких случаях, чувства врага притупились. Когда он наклонился, Харрисон увидел через его плечо, что Хода-хан выскользнул из-за двери бесшумно, как пантера.

Поставив булаву на пол головкой вниз, монгол оперся на нее и, схватив одной рукой Харрисона за рубашку на груди, поднял его голову и плечи, чтобы подложить под них колоду. В этот момент руки детектива, будто две жалящие змеи, выпростались из-за спины и сомкнулись у противника на горле.

Тот не вскрикнул: раскосые глаза монгола мгновенно выпучились, а губы раздвинулись в гримасе удушья. С резким рывком он выпрямился, потащив Харрисона за собой. Но хватка детектива не ослабла, и вес крупного американца заставил их обоих вновь приникнуть к полу. Желтые руки отчаянно пытались сорвать с шеи железные пальцы Харрисона, но затем великан, дернувшись в судороге, застыл в короткой агонии, а его глаза налились кровью. Тогда Хода-хан вонзил кинжал между лопаток монгола, так что кончик лезвия выступил сквозь шелк на его груди.

Харрисон подобрал булаву и удовлетворенно крякнул. Это оружие отвечало его нраву куда лучше, чем кинжал, что дал ему афганец. Спрашивать, как им пользоваться, не приходилось: останься он связан и один в комнате, когда вошел палач, его мозг оказался бы размозжен круглой головкой и вывален в полую эбеновую колоду, так удобно подходящую под размеры человеческого черепа. Способы казней Эрлик-хана были самыми разнообразными – от изощренных и размеренных до грубых и резких.

– Дверь открыта, – сказал Харрисон. – Идем!

Ключей на теле монгола не оказалось. Детектив сомневался, что ключ, оставшийся в замке, пригодится еще хоть где-нибудь в этом доме, но все же запер дверь и сунул его в карман, надеясь, что это не позволит быстро обнаружить тело.

Они оказались в тускло освещенном коридоре, который выглядел таким же грубым и неотделанным, как и комната, из которой они только что вышли. На дальнем конце в темноту уходила лестница, и афганец с детективом осторожно спустились по ней. Харрисон шел, придерживаясь за стену, Хода-хан же, казалось, действительно видел во тьме, как кот: он ступал уверенно и не издавая шума.

Тем не менее дверь первым обнаружил Харрисон. Ведя рукой по поверхности стены, он почувствовал, что гладкая штукатурка сменилась деревом – невысокой и узкой панелью, которой едва хватало на то, чтобы протиснуться взрослому человеку. Если закрыть стену гобеленом – как наверняка и собирался сделать Эрлик-хан, когда дом будет достроен, – такая дверь послужила бы тайным ходом.

Шедший следом Хода-хан, заметив, что детектив остановился, напрягся: снизу в этот момент донесся шум. Возможно, кто-то поднимался по лестнице, возможно, нет, но Харрисон поступил, как ему подсказывал инстинкт. Он надавил на дверь, и та бесшумно открылась на своих смазанных маслом петлях. Ногами Стив нащупал узкие ступеньки. Шепнув афганцу, что увидел, он вошел в проем, и Хода-хан двинулся следом. Затем он прикрыл дверь, и друзья очутились в полной темноте, окруженные с обеих сторон изогнутыми стенами.

– Да они тут целый замок строят, – пробормотал Харрисон, задумавшись, насколько толстыми были эти стены.

Они с Хода-ханом стали пробираться во тьме такой плотной, что даже афганцу ничего не было видно. Внезапно оба остановились. Харрисон прикинул, что они были на уровне второго этажа, и из-за стены до них стали доноситься приглушенные голоса. Детектив попытался нащупать еще одну дверь или хотя бы смотровую щель, но ничего такого поблизости не оказалось. Зато прижавшись ухом к стене, он начал разбирать, о чем говорилось за стеной, и когда сзади на него шикнули сквозь сжатые зубы, он понял, что афганец тоже прислушивался к голосам.

Первый голос принадлежал Эрлик-хану – этот низкий и звучный тембр ни с чем нельзя было спутать. От второго – жалобного, бессвязного плача – у Харрисона на лбу выступил пот.

– Нет, – проговорил монгол, – я вернулся не из ада, как тебе кажется из-за варварских предрассудков, а из убежища, о котором ваша безмозглая полиция ничего не знает. От смерти меня спас стальной шлем, который я всегда ношу под капюшоном. Что, теряешься в догадках, как сюда попала?

– Я не понимаю! – ответил голос Джоан Ла Тур. Она была на грани истерики, но, без сомнения, находилась в своем уме. – Я помню, как открыла бутылку вина, а едва отпила, поняла, что туда что-то подмешали. Потом я будто отключилась… помню только черные стены и какие-то уродливые фигуры, прячущиеся во тьме. Я целую вечность бежала по огромным темным коридорам…

– Это были галлюцинации, вызванные соком черного граната, – объяснил Эрлик-хан. Хода-хан стал сыпать себе под нос проклятия, пока Харрисон не ткнул его локтем, призывая к тишине. – Если бы ты выпила его больше, то умерла бы, как бешеная собака. А так у тебя лишь помутился рассудок. Но мне известно противоядие – и я дал тебе препарат, который вернул тебе разум.

– Почему? – промолвила девушка в замешательстве.

– Потому что я не хочу, чтобы ты умерла, как свеча, погашенная в темноте, моя милая белая орхидея. Я хочу, чтобы ты была в себе, когда вкусишь последнюю чашу позора и агонию смерти, медленную и мучительную. Утонченной натуре – такая же и смерть. А рьяному быку – грубая, бычья, какую я выбрал для твоего дружка Харрисона.

– Одно дело выбрать, другое – убить! – пылко возразила она.

– Его приговор уже исполнен, – невозмутимо объявил монгол. – Палач уже заходил к нему, так что голова мистера Харрисона сейчас должна быть похожа на взбитое яйцо.

– О боже!

От горя и боли, излившихся в этом стоне, Стив содрогнулся, едва сдержавшись, чтобы не успокоить Джоан, крикнув, что это ложь.

Затем девушке пришло в голову еще одно мучительное воспоминание.

– Хода-хан! Что вы сделали с Хода-ханом?

Когда афганец услышал свое имя, его стальные пальцы сжались на предплечье Харрисона.

– Когда мои люди забирали тебя сюда, у них не было времени с ним возиться, – ответил монгол. – Они не ожидали взять тебя живой, но когда случай привел тебя к ним в руки, им нужно было торопиться. А он не так уж важен. Конечно, он убил четырех моих лучших людей, но это мог сделать даже какой-нибудь волк. Ума у него нет. Этот афганец – все равно что твой детектив: всего лишь безмозглая гора мышц, не способная противостоять такому интеллекту, каким обладаю я. Но вскоре я его навещу, а потом брошу его труп в выгребную яму.

– Аллах! – Хода-хан заметно дрожал от ярости. – Лжец! Я сам скормлю твои желтые кишки крысам!

Лишь твердая рука Харрисона удержала взбесившегося мусульманина от того, чтобы попробовать проломить стену и добраться до врага. Детектив снова пошарил по поверхности, пытаясь нащупать дверь, но всюду был лишь голый камень. Эрлик-хан еще не успел оборудовать свой недостроенный дом теми лазейками, которые обычно бывают в таких ходах.

Они услышали, как монгол властно хлопнул в ладоши и в комнату вошли несколько человек. Прозвучал отрывистый приказ на монгольском, и вслед раздался пронзительный крик то ли боли, то ли страха, после которого мягко закрылась дверь и наконец наступила тишина. Хотя Харрисон и Хода-хан ничего не могли видеть, инстинктивно они знали, что помещение по ту сторону стены опустело. Детектив чувствовал, что практически задыхается от бессильной ярости. Он был заперт в этих дьявольских стенах, а Джоан Ла Тур вели неизвестно куда, чтобы предать какой-то страшной казни.

– Валлах! – бушевал афганец. – Они забрали ее, чтобы убить! Ее жизнь под угрозой, а вместе с ней и наш иззат! Клянусь бородой Пророка, пусть мне хоть отрубят ноги, но я сожгу этот проклятый дом! А потом затушу огонь монгольской кровью! Во имя Аллаха, сахиб, мы должны что-то сделать!

– Идем! – гаркнул Харрисон. – Где-то должна быть еще одна дверь!

Они вновь бросились по винтовой лестнице, и примерно в тот момент, когда достигли уровня первого этажа, Харрисон наконец нащупал дверь. Не успел он найти ручку, как она сама открылась перед ним. Должно быть, в доме услышали, как они бежали, – и когда створка отворилась, внутрь заглянула бритая голова, обрамленная прямоугольником света. Монгол сощурился в темноту, и Харрисон обрушил ему на макушку булаву. Почувствовав, как шипы проткнули череп, он испытал мстительное удовлетворение. Монгол упал в узком проеме лицом вниз, и Стив, перескочив через него, влетел в комнату, не успев даже выяснить, находился ли в ней кто-то еще. Но помещение оказалось пустым. Пол устилал толстый ковер, на стенах висели черные бархатные гобелены. Двери здесь были из тикового дерева и украшенные бронзой, а арки над ними – позолочены. Хода-хан в такой обстановке выглядел совершенно неуместным – босой, в измочаленном тюрбане и с кинжалом в запекшейся крови.

Но Харрисон не стал останавливаться, чтобы предаваться философским размышлениям. Не зная дома, он распахнул наугад первую попавшуюся дверь и увидел широкий коридор, так же, как и та комната, устланный ковром и обвешанный гобеленами. В дальний его конец, за атласный занавес, висевший от потолка до пола, уходила колонна людей – высоких, в черных шелках, уныло понуривших головы, будто вереница призраков. Назад они не оглядывались.

– За ними! – воскликнул детектив. – Они, должно быть, идут к месту казни…

Хода-хан уже несся по коридору, словно беспощадный вихрь. Толстый ковер заглушал шаги, так что даже огромные ботинки Харрисона не издавали шума. Пробегая в тишине по этому фантастическому проходу, он явственно ощущал нереальность происходящего – словно все совершалось во сне, в котором законы природы не имели действия. И даже в тот момент Харрисон успел подумать, что вся эта ночь была похожа на кошмар, который мог случиться только в Восточном квартале с его насилием и преступностью, будто превращавшими тамошнюю жизнь в дурной сон. Эрлик-хан выпустил силы хаоса и безумия на волю, убийства пошли чередом, и его собственное сумасшествие передавалось всем, кто оказывался в этом водовороте.

Хода-хан был готов ворваться сквозь занавес, и уже заносил в руке нож и набирал в грудь воздух, чтобы закричать, но Харрисон успел вовремя схватить его. Мускулы афганца были так напряжены, что детектив сомневался, что сумеет удержать его силой, но здравомыслие все-таки не покинуло горца.

Отодвинув Хода-хана в сторону, Стив выглянул за занавес. Там находилась огромная двустворчатая дверь, которая была частично открыта и вела в еще одну комнату. Афганец выглянул через его плечо, плотно прижавшись бородой к шее детектива.

Комната была просторная и, как и остальные, завешана черными бархатными гобеленами, расшитыми золотыми драконами. Пол устилали плотные коврики, а с инкрустированного слоновой костью потолка свисали фонари, разливавшие красный свет, в котором вся обстановка чудилась нереальной. Люди в черных халатах, стоявшие в ряд вдоль стены, могли показаться тенями – если бы только не их блестящие глаза.

На кресле эбенового дерева, похожем на трон, восседала мрачная фигура. Она была неподвижна, как изваяние – лишь полы ее халата слабо покачивались в циркулирующем воздухе. Харрисон ощутил, как у него закололи волосы на задней стороне шеи – точно как у собаки встает дыбом шерсть на загривке при виде врага. Хода-хан забормотал бессвязные проклятия.

Трон монгола находился у боковой стены. Там он и сидел в гордом одиночестве – величественный, как идол, погруженный в думы о гибели человечества. В середине комнаты стояло нечто, в чем с тревогой угадывался жертвенный алтарь, – странно изогнутый камень, привезенный, может быть, из самого сердца пустыни Гоби. И на этом камне лежала Джоан Ла Тур – белая, как мраморная статуя, с раскинутыми в стороны, будто на кресте, руками и свисающими по краям кистями и ступнями. Широко раскрытыми глазами она смотрела в потолок, обреченно осознавая, что ее ждет, и желая лишь поскорее умереть, положив конец мучениям. Сама пытка еще не началась, но костлявый, голый по пояс дикарь уже сидел на корточках возле алтаря, разогревая бронзовый прутик в котелке, наполненном горящими углями.

– Черт! – слетело с губ пришедшего в ярость Харрисона.

В следующее мгновение его оттолкнул в сторону Хода-хан, стремительно ворвавшийся в комнату, с взъерошенной бородой и горящими глазами. Кинжал он держал наготове. Эрлик-хан, встрепенувшись, вскочил на ноги. Афганец уже мчался вперед, словно ураган, несущий разрушения. Палач выпрямился ровно в тот момент, чтобы встретить длинный клинок, рассекший ему череп до самой челюсти.

– А-а-ай! – вырвалось из десятков монгольских глоток.

– Аллаху акбар! – завопил Хода-хан, вздымая окровавленный кинжал над головой. Метнувшись к алтарю, он принялся рубить путы Джоан так неистово, что, казалось, мог запросто расчленить девушку.

Затем со всех сторон к нему повалили люди в черных халатах, не понявшие, что вслед за афганцем в комнате появилась еще одна зловещая фигура – и стала действовать пусть не столь самозабвенно, но с равной свирепостью.

Они заметили Харрисона, лишь когда тот принялся размахивать булавой налево и направо, сбивая людей, словно кегли. Пробив себе путь в недоумевающей толпе, американец добрался до алтаря. Хода-хан уже освободил девушку и теперь метался, шипя, как кот, и сверкая зубами и каждым волоском своей взъерошенной бороды.

– Аллах! – крикнул он, брызнув слюной в лица наступающих монголов, а потом, пригнувшись, будто собираясь прыгнуть на них, вскочил и прорвался к эбеновому трону.

Скорость и непредсказуемость его движения потрясала. Эрлик-хан, сдавленно каркнув, выстрелил почти в упор, но промазал, и тогда из глотки Хода-хана вырвался оглушительный крик, а его кинжал вонзился в грудь монгола, выйдя из спины на ширину ладони.

Не сбавляя хода, Хода-хан налетел на падающего врага, бросая его на эбеновый трон – тот раскололся в щепки под тяжестью двух тел. Затем, вскочив и вытащив окровавленный кинжал, Хода-хан поднял его высоко над головой и по-волчьи завыл.

– Йа, Аллах! Пес в стальном шлеме! Почувствуй вкус моего кинжала в своих кишках и отправляйся в ад!

Раздался протяжный вдох, когда монголы, выпучив глаза, уставились на черную фигуру, обагренную кровью, нелепо раскинувшуюся на обломках трона. И в то мгновение, когда они стояли, застыв на своих местах, Харрисон подхватил Джоан и ринулся к ближайшей двери, крича:

– Хода-хан! Сюда! Быстрее!

Монголы, взвыв и лязгая клинками, бросились за ними. Чувствуя близость их стали, детектив помчался еще быстрее. Хода-хан бежал наискосок через комнату, чтобы встретиться с ним у двери.

– Скорее, сахиб! Вниз по коридору! Я вас прикрою!

– Нет! Бери Джоан и убегайте! – Харрисон буквально перебросил девушку афганцу в руки и, повернувшись обратно к комнате, поднял булаву. Как и Хода-хан, похожий на берсерка, он пылал тем безумием, какое порой охватывало мужчин в разгар битвы.

Монголы напирали – они тоже были вне себя от жажды крови. Их квадратные лица исказились в исступлении. Они преградили дверь своими телами, прежде чем Харрисон успел ее закрыть. Его задевали лезвия, но он взял булаву обеими руками и стал работать ею, как заведенный, сея хаос среди тех, кто пытался протиснуться в проем, кого толпа продавливала к нему. Свет фонарей, безумные лица, превращающиеся в кровавое месиво под его ударами, – все расплывалось, словно в алом тумане. Стив забыл сам себя и стал просто перенесшимся на пятьдесят тысяч лет в прошлое человеком с волосатой грудью и налившимися кровью глазами, вооруженным дубиной. Человеком, всецело отдавшимся инстинкту убивать.

Нанося удар за ударом, кроша черепа и брызжа кровью себе в лицо, ему хотелось взвыть от не поддающегося пониманию восторга. Он не чувствовал ножей, что его ранили, – и даже едва осознавал, что подступавшие к нему враги быстро пятились, устрашенные гневом, что он изливал. Когда их поток иссяк, Стив так и не смог закрыть дверь – ее преградила отвратительная масса раздавленной и сочащейся кровью плоти.

Вскоре он уже, лихорадочно дыша, бежал по коридору, движимый то ли смутным инстинктом самосохранения, то ли осознанием долга, каким-то образом всплывшим поверх его всепоглощающего порыва хватать врагов и бить, бить, бить – до того, как его самого захлестнула багровая волна смерти. В такие моменты желание умереть, пав в бою, становится почти равным желанию жить.

В оцепенении, пошатываясь, врезаясь в стены и отскакивая от них, Харрисон добрел до дальнего конца коридора. Хода-хан возился с замком, Джоан стояла рядом, но ее так качало, что казалось, девушка вот-вот упадет. Толпа с криками неслась по коридору вслед за ним. Харрисон, смутно соображая, отпихнул Хода-хана в сторону и, занеся над головой окровавленную булаву, выбил замок одним мощным ударом – болты повылетали из своих отверстий и врезались в крепкую створку, словно та была сделана из картона. В следующее мгновение они вошли в проем, и Хода-хан захлопнул то, что осталось от двери – она провисла на петлях, но каким-то образом держалась. На каждом косяке имелись тяжелые металлические скобы, и Хода-хан нашел и вставил туда железный прут как раз вовремя, чтобы сдержать нахлынувшую толпу.

По другую сторону двери монголы завыли и зачиркали ножами, но Харрисон знал, что пока они не высекут достаточно дерева, чтобы прогнуть дверь, прут будет держать ее на месте. Пока к нему постепенно возвращался разум, детектив стал чувствовать дурноту, но устремился вслед за своими спутниками. Мельком Харрисон заметил, что он ранен в икру, бедро, руку и плечо. Кровь пропитала его исполосованную рубашку и ручьями стекала по предплечьям. Монголы ломились в дверь, рыча, как шакалы над падалью. Дыры в двери расширялись, и сквозь них Стив уже видел врагов, которые бежали по коридору с ружьями в руках. И как только он подумал, почему они еще не стреляют, причина стала ему ясна: беглецы оказались в помещении, которое служило складом боеприпасов. Одна из стен была заставлена ящиками с патронами, и как минимум в одной коробке лежал динамит. Но ни ружей, ни пистолетов Харрисон не видел. Очевидно, они хранились в какой-то другой части здания.

Хода-хан пытался взломать замок на двери напротив, но в какой-то момент остановился, чтобы осмотреться. Затем вдруг с криком «Аллах!» бросился к открытому ящику, вытащил что-то, повертел в руках, выругался и уже было замахнулся, но Харрисон схватил его за запястье.

– Не бросай это, идиот! Ты взорвешь нас к чертям! Они боятся сюда стрелять, но очень скоро проломят дверь и перережут нас. Так что помоги Джоан!

Предмет, схваченный афганцем, оказался ручной гранатой – единственной в этом пустом ящике, как успел заметить Харрисон. Детектив распахнул дверь и, когда они вышли и оказались в свете звезд, закрыл ее обратно. Джоан шла, пошатываясь, афганец ее придерживал. Они догадались, что очутились в задней части дома, и устремились по открытому пространству в поисках убежища. Увидели крошащуюся каменную стену, примерно по грудь высотой, и забежали в зиявший в ней широкий проем, но сразу же были вынуждены остановиться. C губ Харрисона слетело проклятие, когда в тридцати шагах его взору открылся стальной забор – тот самый, о котором рассказывал Хода-хан. Он достигал десяти футов в высоту и был увенчан острыми пиками. Дверь за их спинами проломилась, и зазвучали яростные выстрелы. Беглецы очутились в ловушке. Если бы они попытались перелезть забор, монголы просто перестреляли бы их, как мартышек.

– Бежим за стену! – гаркнул Харрисон, толкая Джоан за каменную преграду. – Пусть они за все заплатят, прежде чем возьмут нас!

Дверной проем заполнило множество лиц, на которых теперь сияли торжествующие ухмылки. В руках у многих преследователей были ружья: они знали, что их жертвам не из чего стрелять и некуда бежать, так что теперь можно палить, ничего не опасаясь. Пули щелкали по стене, и в этот момент Хода-хан с протяжным криком взобрался на ее вершину и зубами вырвал чеку своей гранаты.

– Ля иляхха илляхах, Мухаммад расул уллах[74]! – проголосил он и метнул снаряд – но не в людей, которые, завопив, пригнулись, а им за спины, точно в склад!

В следующий миг ночь наполнил страшный грохот, и ослепляющая огненная вспышка разорвала тьму. В этот момент Харрисон успел увидеть на фоне пламени Хода-хана, который отлетал назад, выпростав руки. Но мгновением позже вновь наступила кромешная тьма и раздался громоподобный шум обрушения дома: стены дрогнули, балки раскололись, крыша провалилась, и все посыпалось, этаж за этажом, до самого покореженного фундамента.

Сколько Харрисон пролежал, как мертвец – ослепший, оглохший и парализованный и присыпанный обломками, – он не знал. Сперва он почувствовал, что лежит на чем-то мягком, – чем-то, что корчилось и стонало. У него было смутное ощущение, что с этим нечто следовало обращаться бережно, поэтому Стив принялся сбрасывать с себя осколки булыжников и бетона. Не в силах пошевелить рукой, детектив все же сумел выкопаться и кое-как встать на ноги. В оставшихся от его одежды лохмотьях Харрисон выглядел, как пугало. Он пошарил среди обломков, схватил девушку и потянул ее к себе.

– Джоан! – Его собственный голос звучал будто издалека, пришлось перейти на крик, чтобы она услышала. Их барабанные перепонки при взрыве едва не лопнули.

– Ты ранена? – он коснулся ее здоровой рукой.

– Кажется, нет, – запинаясь, отозвалась она. – Что… что случилось?

– От гранаты Хода-хана взорвался динамит. Монголам на головы обрушился дом. А мы были за стеной – это нас и спасло.

Сейчас стена представляла собой груду расколотых камней, заваленных отброшенными остатками каменной кладки и сломанных балок, а те ее участки, что выстояли, заметно покосились. Харрисон ощупал сломанную руку и попытался собраться с мыслями – в голове у него все плыло.

– Где Хода-хан? – вскрикнула Джоан, судя по виду, наконец, стряхнувшая с себя оцепенение.

– Я поищу его, – Харрисон боялся того, что может найти. – Его сдуло со стены, как соломинку ветром.

Спотыкаясь об обломки булыжников и древесины, он обнаружил афганца – тот неестественным образом прижимался к металлическому забору. Ощупав его, Харрисон понял, что у афганца сломаны кости, но, тем не менее, он все еще дышал. Джоан прохромала к нему, припала на колени рядом с Хода-ханом и, истерично зарыдав, коснулась его своими быстрыми пальчиками.

– Он не такой, как цивилизованные люди! – воскликнула она, и слезы заструились по ее покрытому пятнами и ссадинами лицу. – У афганца жизней больше, чем у кошки. Если мы доставим его к врачу, он выживет… Ты это слышишь? – Она возбужденно схватила Харрисона за руку, но он тоже слышал: это был шум мотора. Вероятно, полицейский катер – власти желали выяснить, что взорвалось на острове.

Джоан принялась отрывать куски от своей многострадальной одежды, чтобы остановить кровь, что сочилась из ран афганца, когда тот – о чудо! – вдруг пошевелил своими разодранными губами. Харрисон склонился ближе, чтобы разобрать обрывки слов:

– Проклятие Аллаха… китайский пес… свиное мясо… мой иззат.

– Не беспокойся об иззате, – пробормотал Харрисон, глядя на развалины, похоронившие изуродованные тела, некогда бывшие монгольскими преступниками. – После того, что ты проделал этой ночью, перебей ты хоть всех китайцев Ривер-стрит – в тюрьме тебе не сидеть.