Харрисон на всю жизнь запомнил тот бег по болотам, когда он следовал за Селией Помполой там, где не существовало никаких троп и пройти, казалось, было совершенно невозможно. К подошвам липла грязь, несколько раз они по щиколотки оказывались в мутной воде, но быстрые уверенные ноги Селии всякий раз находили твердую землю там, где по всем признакам ее и быть не могло, либо проводила его по трясине, угрожающе дрожащей под их весом. Она легко перескакивала с кочки на кочку и скользила между коварными участками черной жижи, где скрипели зубами невидимые чудища.

Харрисон с трудом за ней поспевал, потея и ощущая тошноту от скверного запаха вязкой грязи, в которой пачкался. Тем не менее он чувствовал, что в нем проснулся гончий пёс, и что теперь он готов пробираться по отвратительным болотам хоть неделю, если это приведет его к человеку, которого он преследовал. Небо затянули влажные дымчатые облака, сквозь которые луна проглядывала лишь время от времени, и Харрисон брел, как слепой, полностью положившись на свою проводницу, чье смуглое полуобнаженное тело было едва различимо в темноте.

Наконец послышался ритмичный стук барабанов. За черными деревьями показалось красное свечение.

– Жертвенный огонь! – выдохнула Селия, ускорив шаг. – Нужно торопиться!

Где-то в огромном уставшем теле Харрисона нашелся запас сил, позволивший ускориться и не отстать. Селия легко пробиралась по болоту, там где вода доставала детективу до колен. Как болотный обитатель, она обладала инстинктом, который направлял ее по безопасным участкам.

Затем Харрисон заметил впереди, как что-то блеснуло, и это уже была не грязь. Селия остановилась перед участком зловонной воды.

– Алтарь со всех сторон, кроме одной, окружен водой, – прошипела она. – Мы сейчас в самом сердце болота, так глубоко никто не заходит – кроме таких случаев, как у нас. Хижин здесь нет. Идите за мной! Там есть мостик, о котором, кроме меня, никто не знает.

В месте, где вялый поток сужался футов до пятидесяти, его пересекало упавшее дерево. Селия побежала по нему, ловко балансируя. Затем ее тоненькая призрачная фигурка оказалась на другой стороне, и ее заволок туман. Харрисон сел на бревно верхом и с позором принялся проталкивать себя вперед – он слишком устал, чтобы полагаться на то, что сможет сохранить равновесие. Его ноги висели примерно в футе над черной поверхностью, и Селия, с нетерпением ожидая его на дальнем берегу, тревожно поглядывала на отдаленное свечение. Но оглянувшись через плечо на детектива, она вдруг закричала, предупреждая об опасности.

Харрисон поджал ноги ровно в тот момент, когда из воды высунулось что-то огромное, подняв тучу брызг и страшно щелкнув могучими челюстями. Детектив быстро преодолел последние пару футов и ступил на берег, чувствуя себя более ошеломленным, чем мог бы это признать. Даже преступник с ножом в темной комнате не мог так подействовать на его нервы, как этот убийца из темных вод.

Земля здесь была тверже. Селия объяснила, что они на острове в самом сердце болот. Девушка принялась осторожно пробираться среди кипарисов, задыхаясь от переполнявших ее чувств. Мулатка вся взмокла от пота, и рука, которой она держала запястье Харрисона, была влажной и скользкой.

Через несколько минут, когда свечение среди деревьев стало совсем ярким, девушка остановилась и скользнула за влажную насыпь, потащив своего спутника следом. Выглянув оттуда, они увидели картину, поражающую своей первобытной дикостью.

Впереди находилась поляна, окруженная черной стеной из кипарисов. От внешнего ее края во мрак уходило нечто вроде естественной дамбы, по чьей поверхности тянулась утоптанная тропка, ведущая к самой поляне. Она же служила завершением той тропы, по которой Харрисон пришел на болота. По другую сторону поляны тускло мерцала вода, и в ней отражался свет факелов.

Там, обратившись спинами к дамбе, широкой подковой сидели с полсотни мужчин, женщин и детей с цветом кожи, как у Селии. Харрисон и не предполагал, что здесь жило столько народу. Взгляды их были сосредоточены на том, что находилось в центре подковы – огромном брусе черного дерева неизвестного происхождения. Очевидно, алтарь был привезен сюда из дальних земель. Предназначение бруса не вызывало сомнений, равно как и смысл безобразной, зловеще ухмыляющейся фигуры, что возвышалась позади него. Это был причудливо высеченный идол, чьи звериные черты казались живыми в дрожащем свете факела. Подсознание подсказало Харрисону, что и это чудовище не было вырезано в Америке. Желтый народ привез его с собой с Гаити, а еще раньше их чернокожие предки доставили его из Африки. Словно распространяя запах кричащих джунглей и навевая образы безликих древних существ, идол источал атмосферу Конго.

Харрисон не был суеверен, но при виде всего этого у него на руках выступила гусиная кожа. В глубине сознания зашевелились смутные воспоминания и всколыхнулись нечеткие чудовищные образы из тех первобытных времен, когда люди почитали богов наподобие этого.

Перед идолом возле бруса сидела старуха, которая выстукивала ладонями быстрый ритм на тамтаме. Барабан рычал, бормотал и грохотал, а сидящие вокруг негры покачивались и тихо пели в унисон. Их голоса звучали низко, но с заметными истеричными нотками. Отблески огней играли в их закатившихся глазах и на сияющих зубах.

Харрисон попытался найти Джона Бартоломью и Ун Шана, но безуспешно. Затем коснулся рукой своей спутницы, привлекая ее внимание, но та никак не отреагировала – ее тщедушное тельце лишь дрожало от напряжения, будто натянутая струна. Затем ритм песни резко изменился, и негры завыли, будто дикие волки. Детектив продолжил наблюдать.

Из теней деревьев, что росли позади идола, появился Джон Бартоломью. На нем была лишь набедренная повязка, и создавалось впечатление, будто вместе с одеждой он отринул всю свою цивилизованность и культурное развитие. Повадки, выражение лица – все в нем стало иным, теперь он выглядел истинным воплощением дикарства. Харрисон смотрел на его выпуклые бицепсы и рельефные мышцы торса, также отражавшие свет факелов. Но внимание детектива привлекло нечто другое. За Джоном Бартоломью неохотно плелся еще один человек – и при виде его толпа разразилась новым звериным криком.

Своей могучей левой Бартоломью держал косичку Ун Шана, которого тащил за собой, словно курицу на колоду. Китаец был совершенно наг, и его желтое тело блестело в свете огней, будто слоновая кость. Руки его были связаны за спиной, и, оказавшись во власти палача, он выглядел беспомощным, как малое дитя. Ун Шан и сам по себе был довольно щуплым, а на фоне громадного мулата казался и того меньше. Когда негры умолкли, уставившись на него красными в свете факелов глазами, повисла напряженная тишина и до Харрисона донеслись истеричные всхлипывания китайца. Он пытался упираться ногами, но пленитель неумолимо тянул его вперед. В правой руке Бартоломью сверкал огромный стальной полумесяц. Наблюдатели громко втягивали воздух, словно им хватило отступить лишь на шаг, чтобы вернуться в те джунгли, из которых они когда-то вышли. Казалось, негры теряли рассудок в кровавой вакханалии, которую прежде знали их предки.

Взглянув в лицо Бартоломью, Харрисон прочитал на нем подлинный ужас и безумную решимость. Он чувствовал, что мулат вовсе не испытывал удовольствия от этого дикого действа, в которое себя втянул. Он также понимал, что должен довести дело до конца – и что он сделает это. Теперь Бартоломью думал не о драгоценном сердце бога-змея, которое так жаждал заполучить, – но о том, что оказался во власти этих звериных дьяволопоклонников, и от них теперь зависела и его жизнь.

Харрисон встал на одно колено, вытащил револьвер и, наведя его, всмотрелся в направлении цели. Расстояние было невелико, но освещение казалось обманчивым. И все же он чувствовал, что должен довериться себе в том, что сумеет послать пулю точно в широкую грудь Джона Бартоломью. Если бы он вышел и попытался его арестовать, негры, впавшие в исступление, разорвали бы его на куски. А если убить жреца, их охватит паника. Он уже приготовился было нажать на курок, как что-то полетело в огонь. Он погас, и все погрузилось в глубокую тьму. А потом так же резко огонь вспыхнул вновь – на сей раз странным зеленым свечением, в котором смуглые лица показались гримасами утопленников.

За те мгновения, что стояла темнота, Бартоломью достиг бруса и, прижав к нему голову жертвы, застыл, будто бронзовая статуя, с занесенной над головой мускулистой правой рукой с широким стальным полумесяцем. А затем – прежде чем он смог снести одним махом голову Ун Шана так, чтобы та покатилась к уродливым ногам ухмыляющегося идола, и прежде чем Харрисон успел спустить курок, – что-то заставило всех присутствующих замереть на месте. В причудливом освещении возникла фигура – казалось, она скорее плыла в воздухе, чем ступала по земле. Толпа ахнула, и негры непроизвольно повскакали с мест. В зеленом свете, придавшем ее чертам отпечаток смерти, обливаясь потом, капающим даже с грязной одежды, Селия Помполой выглядела так кошмарно, словно была трупом утопленницы, восставшим из водяной могилы.

– Селия! – вырвался крик из множества глоток одновременно.

После этого поднялась суматоха.

– Селия Помполой! О боже, она вышла из воды! Вернулась из самого ада!

– Да, псы, вернулась! – воскликнула Селия вполне живым голосом. – Я, Селия Помполой, вернулась из ада, чтобы отправить туда Джона Бартоломью!

С этими словами она, точно фурия, метнулась в зеленом свете, сверкнув невесть откуда взявшимся ножом, который был теперь у нее в руках. Бартоломью, на мгновение оторопевший при виде своей пленницы, пришел в себя. Отпустив Ун Шана, он отступил в сторону и резко взмахнул своим тяжелым ножом – в этот момент Харрисон увидел, как под его блестящей кожей заходили мускулы. Но Селия подскочила к врагу, словно болотная пантера, и, увернувшись таким образом от его лезвия, по рукоятку всадила свой нож Джону Бартоломью под сердце. Мулат, издав сдавленный хрип, пошатнулся и упал, потянув девушку за собой, пока она пыталась высвободить клинок. Затем Селия оставила его и поднялась, тяжело дыша, с выпученными глазами и изогнутыми в дьявольской ухмылке красными губами. Негры завопили и отпрянули назад, все еще пребывая в заблуждении, что перед ними в самом деле восставшая из мертвых.

– Псы! – вскричала она, словно само воплощение ярости. – Глупцы! Свиньи! Вы что, потеряли рассудок, забыли все, чему я вас учила? Как вы позволили этой мертвой собаке превратить вас в зверей, коими были ваши отцы? О-о-о!..

Оглядевшись в поисках оружия, она схватила горящую головешку и яростно бросилась с ней на толпу. Люди закричали, обжигаясь и уворачиваясь от летящих искр. Они завывали, сыпали проклятия и вопили. Наконец исступленная толпа бросилась прочь по дамбе, но обезумевшая жрица устремилась вслед, громко их понося и продолжая избивать. Вскоре они исчезли в темноте, и доносившиеся с их стороны крики слышались все слабее.

Харрисон встал, тряхнул головой, отгоняя увиденную сцену, и подошел к затухающему огню. Бартоломью лежал мертвый, направив остекленевший взгляд на луну, что пробивалась сквозь расползающиеся облака. Ун Шан, сжавшись, бормотал что-то бессвязное по-китайски, когда Харрисон поднял его на ноги.

– Ун Шан, – устало проговорил детектив, – вы арестованы за убийство Ли Кэ Цуна. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

Этот постулат, казалось, придал всей обстановке немного здравомыслия, резко разбавившего невероятный ужас того, что происходило до этого. Китаец не сопротивлялся. Ошеломленный, он лишь причитал:

– Это разобьет сердце моему почтенному отцу. Он предпочел бы, чтобы я умер, чем впал в бесчестье.

– Об этом нужно было думать раньше, – твердо заявил Харрисон.

Следуя привычке, он перерезал веревку, связывавшую руки Ун Шана, и потянулся за наручниками, но вдруг вспомнил, что потерял их вместе с пальто.

– Ладно, – вздохнул он. – Думаю, они вам не понадобятся. Пойдемте.

Положив тяжелую руку на голое плечо арестованного, Харрисон то ли повел, то ли толкнул его в направлении дамбы. От усталости у детектива слегка кружилась голова, но он был также полон решимости вывести своего пленника с болот и посадить его в тюрьму. Не ощущая больше страха перед болотным народом, он хотел поскорее вырваться из этой атмосферы гниения и грязи, в которой, казалось, и так пробыл уже невыносимо долго. Ун Шан, искоса глядя на него, почувствовал это настроение, и страх исчез из черных глаз китайца.

– У меня есть десять тысяч долларов, – залепетал он. – Я спрятал их перед тем, как негры меня спрятали. Если вы меня отпустите, я все отдам…

– А ну молчать! – устало прохрипел Харрисон, с раздражением толкнув преступника. Ун Шан споткнулся и упал на колени – его голое плечо выскользнуло из хватки детектива. Харрисон нагнулся к нему, потянувшись, но в этот момент китаец вскочил с толстой палкой в руке и крепко стукнул ею по голове детектива. Тот отшатнулся, чуть не лишившись равновесия, и Ун Шан в последней отчаянной попытке вырваться на свободу бросился прочь – но не по перешейку, а прямо в черную воду, мерцающую за рядом кипарисов. Харрисон инстинктивно выстрелил, не целясь, но беглец устоял и, добежав до воды, прыгнул в нее.

Голова Ун Шана была еле видна в тенях висячих папоротников. Затем ночь пронзил безумный крик, и вода вспенилась, потревоженная. Детектив увидел извивавшегося, скорчившегося от ужаса китайца, и рядом с ним промелькнуло более длинное и темное тело. А в следующий миг покрасневшая вода сомкнулась над Ун Шаном навсегда.

Харрисон шумно выдохнул и сел на полусгнившее бревно.

– Что ж, – устало произнес он, – вот и всё. Так даже лучше. Для семьи Уна благо, что он умер так, а не на электрическом стуле. Они, в отличие от него, люди достойные. Если бы дело дошло до суда, мне пришлось бы рассказать, что Селия зарезала мерзавца Бартоломью, и я бы возненавидел себя, если бы ее стали судить за убийство этой крысы. А так все разрешится. Он сам на это напросился. Внучка Ли Кэ Цуна получит свои деньги. Ну а меня ждет цивилизация с пуховыми перинами и жареными стейками.