Эммет Глэнтон ударил по тормозам. Взвизгнули покрышки, старенький «Форд Ти[63]» занесло, и он остановился всего в нескольких футах от фигуры, внезапно, точно призрак, возникшей впереди среди темной, ветреной ночи.

– Какого дьявола ты этак вот прыгаешь прямо под колеса? – гневно закричал Глэнтон, узнав человека, замершего в нелепой позе в лучах фар.

Это был полоумный Джошуа, местный дурачок, работавший лесорубом у старого Джона Брукмэна, но… В таком расположении духа Глэнтон не видел Джошуа еще никогда. Широкое туповатое лицо парня, озаренное ярким светом фар, конвульсивно дергалось, пена хлопьями падала с губ, глаза покраснели, как у бешеного волка. Отчаянно размахивая руками, он невнятно хрипел. Изумленный, Глэнтон распахнул дверцу и вышел из машины. Встав в полный рост, он оказался на несколько дюймов выше Джошуа, но рядом с коренастым, могучим, точно горилла, недоумком его поджарая, мускулистая фигура совершенно не впечатляла.

Во взгляде Джошуа чувствовалась угроза. Куда только делась его обычная тупая апатия? Он кинулся к Глэнтону, оскалив зубы и зарычав, точно дикий зверь.

– Держись от меня подальше, дьявол тебя разрази! – прикрикнул на него Глэнтон. – Что это на тебя нашло?

– Ты едешь туда! – пролопотал недоумок, указывая на юг. – Старый Джон звонил тебе. Я все слышал!

– Да, звонил, – ответил Глэнтон. – Просил приехать, как можно скорее. Зачем, не сказал. И что с того? Хочешь, чтоб я подвез тебя обратно?

Джошуа подпрыгнул на месте, по-обезьяньи замолотил кулачищами по волосатой груди, заскрежетал зубами и завыл. По спине Глэнтона пробежали мурашки. Ночь была черным-черна, ветер выл в мескитовых зарослях под черным небом, да еще этот треклятый дурень выкидывал коленца, беснуясь посреди единственного островка света, точно злой дух, вызванный какой-то ведьмой из самого пекла!

– Нет, я не хочу ехать с тобой! – взревел Джошуа. – И ты не поедешь! Только попробуй – убью! Башку сверну вот этими руками!

Пальцы безумца потянулись к лицу Глэнтона, шевелясь, точно толстые, волосатые паучьи лапы. Его угроза вывела Глэнтона из себя.

– С чего это ты взбесился?! – рыкнул он. – Не знаю, зачем Брукмэн звонил, но…

– Я знаю! – взвыл Джошуа. Хлопья пены так и брызнули с его трясущихся жирных губ. – Я был за окном и все слышал! Она тебе не достанется! Я не могу без нее!

– Без кого?!

Глэнтон был совсем сбит с толку. Тайна за тайной! Непроглядная тьма, вой ветра за окном; из трубки спаренного телефона несется визг Джона Брукмэна – старик на грани истерики, умоляет, требует, чтобы сосед бросил всё, сел за руль и на полной скорости мчался к нему; бешеная гонка по исхлестанной бурей ночной дороге… А тут еще этот безумец ни с того ни с сего прыгает под колеса и грозится убить его!

Джошуа не ответил. Казалось, он утратил последние крохи здравого смысла и вел себя, точно маньяк-убийца. А под его рваной рубахой бугрились мускулы, способные разорвать человека на куски.

– Я никогда ее раньше не видел! – вскричал он. – Но я не могу без нее! Старому Джону она не нужна! Он сам сказал, я слышал! Если ты не приедешь, может, он отдаст ее мне! Езжай домой, или я убью тебя! Башку оторву и скормлю стервятникам! Ты, небось, думаешь, я – безобидный большой простофиля, да?!

Его басовитый рев сорвался в отвратительный, режущий уши визг.

– Ну, если хочешь знать, – заговорил Глэнтон, не сводя с него настороженного взгляда, – я всегда говорил, что тебя стоит опасаться. А Брукмэн – просто дурак, что держит такого у себя на ранчо. Я ждал, что в один прекрасный день ты окончательно свихнешься и убьешь его.

– Я не стану убивать Джона! – проревел Джошуа. – Я убью тебя! И ты будешь не первым! Это я убил моего братца, Джейка! Он раньше слишком часто колотил меня. Я взял камень, размозжил ему башку в кашу, а тело отволок в каньон и бросил в омут за порогами!

Лицо безумца задергалось, исказившись в гримасе маниакального веселья. Поведав ночной тьме свою ужасную тайну, он сверкнул глазами. Казалось, в глазах его пылает адский огонь.

– Так вот, значит, что сталось с Джейком! А я-то думал: с чего это он вдруг пропал, а ты пошел жить к старому Джону? Убил брата, а остаться одному в хижине у безлюдного каньона духу не хватило, а?

В мутных глазах маньяка вспыхнули искорки страха.

– Он не хотел лежать там, в омуте, – пробормотал Джошуа. – Стал приходить и скрестись в окно, а голова-то вся в крови! Просыпаюсь среди ночи и вижу: смотрит, смотрит на меня снаружи, пыхтит, булькает, а говорить не может – кровь в горле не дает… Но уж ты-то не вернешься мучить меня по ночам! – внезапно завизжал полоумный, качнувшись из стороны в сторону, будто готовый ринуться в атаку бык. – Я вобью кол тебе в грудь, а сверху навалю камней!

Не успев закончить эту тираду, он кинулся на Глэнтона.

Глэнтон прекрасно понимал: стоит попасть в захват – и эти ручищи переломят ему хребет, как щепку. Но знал он и другое: в девяти случаях из десяти маньяки стремятся вцепиться в глотку жертвы зубами.

Джошуа исключением не был. Он полностью обратился в зверя. Руки его слепо тянулись вперед, а челюсти щелкнули, будто волчья пасть. В лучах фар блеснули оскаленные, влажные от слюны зубы. Поднырнув под взмах огромной руки, Глэнтон изо всех сил ударил Джошуа в подбородок. Другой от такого удара лег бы на месте без чувств, но недоумок лишь покачнулся, а изо рта его брызнула кровь.

Прежде, чем он успел восстановить равновесие, Глэнтон ударил еще и еще. Джошуа дрогнул, зашатался, под градом ужасных ударов голова его моталась из стороны в сторону. Безумец был крепок, как бык, но нескончаемая череда ударов не позволяла маньяку оправиться – ослепляла, сбивала с толку, заставляя забыть о нападении.

Между тем Глэнтон начал уставать и терять надежду. Да когда же все это кончится? Стоит ослабить натиск – и Джошуа тут же придет в себя, снова бросится в атаку и…

Внезапно островок освещенного фарами пространства остался позади. От неожиданности Глэнтон едва не споткнулся. Его охватил страх. Что, если обезумевший маньяк нащупает его горло во тьме? В отчаянье он ударил наугад. Удар попал в цель – вскользь, но Глэнтон почувствовал, что противник падает.

Ноги Глэнтона подогнулись, и он рухнул на четвереньки, едва не свалившись со склона, круто обрывавшегося вниз. Припав к земле, он услышал, как бьется о камни, катится под уклон тело Джошуа. Теперь он понял, где находится. Здесь, в нескольких ярдах от дороги, начинался крутой склон добрых ста футов в высоту. При свете дня найти путь вниз не составило бы труда, но ночью легко можно было споткнуться и здорово разбиться об скальные выступы на дне. Именно так и вышло с Джошуа, не удержавшимся на краю под размашистым, нанесенным сплеча ударом Глэнтона.

Снизу несся рык и вой, точно по склону катился какой-то зверь. Но вскоре скрежет и стук сыплющихся камней и глухие, тяжкие удары падающего тела стихли, и наступила тишина. «Мертв? – подумал Глэнтон. – Или просто лежит без чувств там, на дне?»

Он окликнул безумца, но ответа не последовало. Внезапно Глэнтона пробрала дрожь. Что, если Джошуа беззвучно крадется наверх, к нему, на этот раз с камнем в руке – с таким же, как тот, которым он раздробил голову своего брата, Джейка, в кровавую кашу?

Но тут глаза привыкли к темноте. Теперь Глэнтон, хоть и смутно, но мог разглядеть скалы, валуны и деревья вокруг. Ветер, словно бы порожденный самим дьяволом, пронзительно свистел в ветвях и вполне мог заглушить шаги крадущегося… Опасность, притаившаяся за спиной, всегда кажется в тысячу крат ужаснее.

По пути к машине Глэнтона бил озноб. Вся кожа покрылась мурашками. На каждом шагу чудилось, что в следующий миг жуткий безумец прыгнет на спину сзади, из темноты и вопьется зубами в шею. Наконец, облегченно вздохнув, он прыгнул в кабину, снял машину с ручника – и старый «Форд Ти» затарахтел прочь по темной ночной дороге.

Джошуа – живой ли, мертвый – остался позади, и столь мрачны были чары тьмы и ненастья, что мертвый Джошуа внушал не меньший ужас, чем Джошуа живой.

В завесе тьмы впереди замерцала красная точка – свет в доме Джона Брукмэна, и Глэнтон вновь облегченно вздохнул. Брукмэна он не любил, но этот твердокаменный старый сквалыга, по крайней мере, был в здравом уме, а после встречи с озверевшим маньяком в темном сердце этой злой ночи Глэнтон был рад обществу любого – лишь бы тот был в своем уме.

У ворот Брукмэна стоял автомобиль, и Глэнтон узнал его. Машина принадлежала Лему Ричардсу, мировому судье из Скерлока – небольшой деревушки в нескольких милях к югу от ранчо Брукмэна.

Глэнтон постучал в дверь.

– Кто там?! – заорал Брукмэн изнутри. В его голосе слышалась странная, совсем не свойственная старику дрожь. – Отвечай живо, не то стреляю сквозь дверь!

– Это я, Глэнтон! – поспешил крикнуть Эммет в ответ. – Ты же сам просил меня приехать, не так ли?

Загремела цепочка, заскрежетал ключ в замке, и дверь распахнулась внутрь. Казалось, черная ночь влетает в дом следом за Глэнтоном вместе с ветром, от дуновения которого огонек лампы заморгал, тени заплясали по стенам, а Брукмэн со стоном захлопнул за Глэнтоном дверь – прямо в черное, как смоль, лицо непрошеной гостьи. Трясущимися руками он запер дверь и накинул цепочку.

– Твой треклятый работник пытался убить меня по пути сюда, – зло заговорил Глэнтон. – А ведь я предупреждал, что этот недоумок в один прекрасный день окончательно спятит…

Окинув взглядом комнату, Глэнтон умолк на полуслове. Кроме них с Брукмэном здесь были еще двое. Первым был Лем Ричардс, мировой судья, низенький, невозмутимый, напрочь лишенный воображения человек, сидевший у камина и безмятежно жевавший табак.

Второй была девушка. Увидев ее, Эммет Глэнтон испытал настоящее потрясение. Ему вдруг вспомнилось, что руки его загрубели от ежедневной работы, что на нем рабочая рубаха и порыжевшие башмаки… На него словно пахнуло ароматом из мира мишурного блеска, ярких огней и вечерних платьев, почти забытого за тяжким трудом в попытках сколотить состояние в этом первозданном краю.

Скромное, но очень дорогое платье наивыгоднейшим образом подчеркивало ее юную стройную фигуру. Ее красота ослепила Глэнтона с первого же взгляда, но, взглянув на нее вновь, он пришел в ужас. Она была бледна и холодна, точно мраморная статуя, а взгляд широко раскрытых глаз был таким, будто в дом через открытую дверь только что вползла змея.

– О, прошу прощения, – неловко сказал он, снимая поношенный стетсон. – Знай я, что здесь леди, вовсе не стал бы врываться столь бесцеремонно…

– Вздор, вздор! – зарычал Джон Брукмэн.

Обойдя стол, он взглянул на Глэнтона. Тени морщин чернели на его лице, освещенном лампой. Лицо его совсем осунулось, мутный животный страх в горящих глазах внушал омерзение. Брукмэн торопливо заговорил, глотая слова и время от времени поглядывая на большие часы, глухо тикавшие на каминной полке, отсчитывая секунды:

– Глэнтон, у меня закладная на твое ранчо. Через несколько дней время платить по ней. Как думаешь, потянешь платежи и дальше?

«Да будь ты проклят!» – подумал Глэнтон. Неужели Брукмэн позвонил и заставил его мчаться сюда среди ночи по продуваемой всеми ветрами дороге только затем, чтобы поговорить о закладной? Но новый взгляд на бледную, сжавшуюся на стуле девушку подсказывал: за всем этим кроется что-то еще.

– Я считаю, потяну, – коротко ответил он. – Справлюсь – особенно если ты не будешь постоянно отвлекать меня от дел.

– Я так и сделаю! – Трясущейся рукой Брукмэн полез в карман. – Смотри! Вот закладная! – Он бросил бумагу на стол. – И тысяча долларов наличными! – Увесистая пачка банкнот шлепнулась на стол прямо перед изумленным Глэнтоном. – Все это твое – и закладная, и деньги – если ты сделаешь для меня одну вещь!

– Какую же?

Брукмэн ткнул костлявым пальцем в сторону съежившейся от страха девушки.

– Женись на ней!

– Что?!

Развернувшись, Глэнтон вновь воззрился на девушку. В ее ответном взгляде чувствовался очевидный страх и оторопь.

– Жениться на ней?..

Он изумленно провел ладонью поперек лба. Внезапно ему невероятно отчетливо вспомнилось, сколь одинокую жизнь вел он в последние три года.

– А что думает об этом юная леди? – спросил он.

Брукмэн зарычал от нетерпения.

– Кому какое дело, что она думает? Она – моя племянница, моя воспитанница, и сделает так, как я скажу! Ты для нее – не самая плохая партия. Не какая-то неотесанная деревенщина. Ты – джентльмен по рождению и воспитанию, и…

– Ни слова об этом, – буркнул Глэнтон, отстранив старика и шагнув к девушке.

– Вы согласны выйти за меня? – спросил он напрямик.

Она ответила долгим, напряженным, исполненным отчаяния взглядом. Должно быть, от нее не укрылась доброта и честность в его глазах. Внезапно вскочив, она рванулась к нему, схватила обеими руками его смуглую ладонь и вскричала:

– Да! Да! Прошу вас, возьмите меня в жены и заберите от этого…

Кивком головы она указала на Джона Брукмэна. Ее жест был исполнен страха и ненависти, но старик и глазом не повел. Он вновь со страхом взглянул на часы и нервно хлопнул в ладоши.

– Быстрей! Быстрей! Лем привез лицензию, согласно моим указаниям. Он вас и поженит – немедленно, сейчас же! Станьте здесь, у стола, и возьмитесь за руки.

Ричардс тяжело поднялся и подошел к столу, листая на ходу потрепанную книгу. Все эти драмы и тайны не стоили для него ни гроша. Ему просто предстояло зарегистрировать еще один брак.

Так Эммет Глэнтон и оказался у стола об руку с девушкой, которую видел впервые в жизни, перед мировым судьей, бормочущим ритуальную формулу, которая вот-вот скрепит их брак. Только теперь он услышал имя девушки – Джоан Цукор.

– Берешь ли ты, Эммет, эту женщину… – монотонно бубнил судья.

Механически ответив на вопрос, Глэнтон невольно стиснул тонкие пальчики невесты. В этот миг он увидел лицо, прижавшееся к стеклу снаружи – бледную, в потеках крови, маску самой смерти, лицо полоумного Джошуа.

Во взгляде, брошенном маньяком на Глэнтона, полыхала безумная ненависть, при взгляде на стоявшую рядом женщину в глазах безумца вспыхнул тошнотворный огонь вожделения. Затем лицо его скрылось. За окном вновь осталась лишь непроглядно-темная ночь.

Кроме Глэнтона, безумца не заметил никто. Получив от старого Джона плату, Ричардс степенно проковылял к выходу, и дверь захлопнулась за ним. Глэнтон и девушка, не успевшие оправиться от неожиданности, безмолвно смотрели друг на друга, но старый Джон не дал им передышки. Он вновь бросил взгляд на часы – стрелки показывали десять минут двенадцатого – едва ли не силой сунул в руки Глэнтона закладную и пачку банкнот и подтолкнул его с девушкой к двери. Лицо его было мертвенно-бледно, но теперь к непонятному страху в его глазах прибавилась искорка дикого торжества.

– Поди вон! Вон из моего дома! Забирай свою жену и ступай! А я умываю руки! Я за нее больше не в ответе! Теперь это – твоя забота! Подите оба вон, да поживее!