Прячась в тени, я обошел небольшую поляну, чтобы оказаться напротив той стены, в которой не было окон. В непроглядной темноте, где ни один отблеск света не мог выдать моего присутствия, я выскользнул из-под деревьев и приблизился к зданию. У самой стены я споткнулся обо что-то массивное и подавшееся под моей ногой, и чуть не рухнул на колени. Мое сердце едва не выскочило из груди от страха, что шум может выдать мое присутствие, но изнутри дома все еще гремел чудовищный хохот, перемежающийся с поскуливанием человеческого голоса.

Я наткнулся на Эшли, точнее – на его тело. Он лежал на спине, слепо уставившись вверх, откинув голову, едва державшуюся на окровавленных остатках шеи. Его горло было разорвано, зияя бесформенной раной от подбородка до ключиц, вся одежда стала скользкой от крови. Несмотря на то, что мне и прежде приходилось сталкиваться с ужасной гибелью, я почувствовал тошноту.

Подобравшись к дому, я безуспешно принялся разыскивать какую-нибудь щель между бревнами. Смех прекратился, и теперь изнутри раздавался тот пугающий, нечеловеческий голос, от которого у меня затряслись поджилки. Как прежде, я с некоторым трудом сумел разобрать слова:

– Черные монахи Эрлика не убили меня. Вместо этого они решили сыграть шутку, крайне остроумную с их точки зрения. Просто убить меня было бы слишком милосердно. Они решили, что куда забавнее будет поиграть со мной, как кошка играет с мышью, а потом отправить обратно в мир, оставив отметину, от которой мне никогда не удалось бы избавиться. Они называют ее меткой гончей. И они воистину отлично справились с работой. Никто лучше них не умеет изменить человеческую природу. Черная магия? Ха! Эти дьяволы – величайшие ученые мира. Все, что этот жалкий западный мирок знает о науке, – лишь скудные капли, просочившиеся из тех черных гор. Тамошние дьяволы могли бы завоевать мир, если бы захотели. Они знают такое, о чем наши современники не смеют и гадать. Например, они знают о пластической хирургии больше, чем все ученые мира вместе взятые. Они понимают работу желёз лучше любого европейца или американца. Они знают, как приостановить или усилить их работу, чтобы получить нужный эффект. И боже мой, каков эффект! Взгляни на меня! Взгляни, черт тебя побери, и лишись рассудка!

Я крался вдоль стены, пока не достиг окна, и заглянул внутрь сквозь щель между ставнями.

Ричард Брент, связанный по рукам и ногам, лежал на диване посреди комнаты, шикарная обстановка которой смотрелась нелепо в этих первобытных лесах. Его бледное лицо лишилось всякого человеческого подобия, в выпученных глазах застыло выражение ужаса человека, оказавшегося наконец лицом к лицу со своим страшнейшим кошмаром. В другом углу на столе лежала беспомощно распростертая и совершенно обнаженная Глория. Ее руки и ноги удерживали веревки, одежда грудой лежала рядом на полу, как будто грубо сорванная с тела. Повернув голову, девушка широко распахнутыми глазами смотрела на высокую фигуру в центре комнаты.

Незваный гость стоял спиной к окну, за которым я прятался, и лицом к Ричарду Бренту. С виду он казался обыкновенным человеком – высоким и сухощавым мужчиной в облегающих одеждах и в чем-то вроде плаща, висевшего на широких плечах. Но при виде него меня охватила странная дрожь, и я наконец понял, чем был тот ужас, что я ощущал с того самого момента, когда эта поджарая тень возникла на тропе над телом Джима Тайка. В нем было что-то противоестественное, не сразу очевидное из-за того, что он стоял ко мне спиной, но в его фигуре определенно присутствовал намек на какую-то ненормальность. И мои чувства были ужасом и отвращением, которые всякий человек чувствует по отношению ко всему ненормальному.

– Они превратили меня в этот кошмар и прогнали прочь, – вещал он своим отвратительным чавкающим голосом. – Но изменение не произошло в единый день, месяц или год! Они играли со мной, как демоны играют с обреченными душами на раскаленных сковородах ада! Много раз я мог умереть вопреки их усилиям, но меня подкрепляли мысли о мести! Все эти черные годы, наполненные пытками и болью, я мечтал о том, как однажды отплачу тебе за все, Ричард Брент, порождение зловоннейших бездн преисподней!

И вот, наконец, началась охота. Оказавшись в Нью-Йорке, я отправил тебе фотографию моего… лица. А вместе с ним – письмо, описывавшее все, что произошло со мной, и то, чему только предстоит случиться. И ты, дурак, решил, что можешь от меня сбежать? Неужели ты подумал, что я бы предупредил тебя, не зная, какова моя добыча? Я хотел, чтобы ты страдал, предчувствуя гибель, чтобы ты жил в страхе и прятался, как преследуемый зверь. Ты бежал, а я следовал за тобой от одного побережья до другого. На время тебе удалось ускользнуть, спрятавшись здесь. Но рано или поздно я должен был унюхать тебя вновь. Когда черные монахи Ялгана превратили меня в это, – он поднял руку, видимо, указывая на свое лицо, и из глотки Ричарда Брента вырвался слабый крик, – они также наделили меня частью качеств того существа, которое копировали.

Мне недостаточно убить тебя. Я хочу насладиться местью до последней сладостной капли. Именно ради этого я отправил телеграмму твоей племяннице, единственному созданию во всем мире, до которого тебе есть дело. Мой план исполнился в точности, за одним небольшим исключением. Бинты, которые я носил с тех пор, как покинул Ялган, зацепились за ветку, и мне пришлось убить идиота, взявшегося провести меня к твоему дому. Никому не позволено увидеть мое лицо и остаться в живых. Кроме, разве что, Топа Брэкстона, который, впрочем, больше похож на обезьяну, чем на человека. Я повстречался с ним вскоре после того, как в меня выстрелил этот Гарфилд, и решил довериться ему, видя в нем ценного союзника. Он слишком примитивен, чтобы чувствовать при виде меня такой же страх, как тот другой негр. Он считает меня каким-то демоном, но, пока я не настроен к нему враждебно, не видит причин не заключить со мной соглашения. Мне повезло встретить его, так как он позаботился о возвратившемся Гарфилде. Я хотел было прикончить его сам, но он слишком ловко обращается с оружием. Ты мог бы поучиться у местных жителей, Ричард Брент. Их жизнь сложна и полна насилия, они упорны и опасны, как равнинные волки. А ты… ты так мягок и ослаблен благами цивилизации. Ты умрешь слишком быстро. Будь ты таким же, как Гарфилд, я мог бы сохранять тебе жизнь многие дни, растягивая твои страдания.

Я позволил было Гарфилду уйти, но этот идиот вернулся, и его пришлось прикончить. Бомба, что я кинул в окно, не произвела бы на него должного эффекта. В ней содержится химическое вещество, секрет которого мне удалось вызнать в Монголии, но ее эффективность зависит от физической силы жертвы. Ее достаточно, чтобы справиться с девчонкой или слабым изнеженным вырожденцем вроде тебя. А вот Эшли удалось выбраться из хижины, и он бы вскоре совершенно пришел в себя, если бы я не наткнулся на него и не обезопасил себя раз и навсегда.

Брент издал высокий стонущий крик. В его взгляде не было ни следа сознания, только всепоглощающий ужас, а с губ срывалась пена. Он был так же безумен, как странное создание, владычествовавшее в этой чудовищной комнате. Только беспомощно извивавшаяся на столе девушка была в себе, всё остальное превратилось в противоестественный кошмар. Наконец совершенное безумие овладело странным созданием, и натужный монотонный рассказ сменился пронзительным воплем.

– Сначала девчонка! – проверещал Адам Гримм, или то, что когда-то было Адамом Гриммом. – Девчонка… Ее я убью так же, как казнят женщин в Монголии – живьем снимая с них кожу, очень-очень медленно! Она истечет кровью, чтобы ты, Ричард Брент, страдал, как страдал я в Черном Ялгане! Она не умрет до тех пор, пока на всем ее теле, кроме головы, не останется ни дюйма кожи! А ты, Ричард Брент, будешь смотреть, как я свежую твою любимую племянницу!

Не думаю, что Брент что-либо понимал. Он был за пределами понимания, бормотал и мотал головой из стороны в сторону. С его неустанно двигающихся бледных губ срывалась пена. Я поднял было оружие, но в этот момент Адам Гримм обернулся, и при виде его лица я замер, парализованный. Не знаю, что за мастера безымянных наук скрываются в Ялгане, но для создания этой физиономии наверняка должна была использоваться темная магия прямиком из ада.

В то время как уши, лоб и глаза принадлежали обыкновенному человеку, нос, рот и челюсти никому не приснились бы и в кошмаре. Я сам не могу подобрать подходящие слова, чтобы их описать. Они были уродливо вытянуты, как пасть животного. Верхняя и нижняя челюсти – без всякого подбородка – выдавались вперед, как морда волка или пса, из-под вздернутых звериных губ выглядывали длинные клыки. Остается только гадать, каким образом эти челюсти управлялись с человеческой речью.

Но изменения коснулись не только внешности. Глаза, горевшие как адские угли, имели выражение, какого не может быть ни у одного человека, здравомыслящего или безумного. Изменив лицо Адама Гримма, черные монахи Ялгана изменили и его душу. Он больше не был человеком, но самым настоящим оборотнем, чудовищем из средневековых легенд. Когда существо, которое было когда-то Адамом Гриммом, двинулось в сторону девушки с блестящим скорняжным ножом наготове, я, наконец, согнал с себя паралич страха и выстрелил сквозь дыру в ставнях. Пуля попала точно в цель, и я увидел, как дернулась ткань плаща. Одновременно с грохотом выстрела чудовище пошатнулось, выронив нож, но тут же обернулось и бросилось через комнату к Ричарду Бренту. Гримм моментально осознал, что происходит, и знал, что может забрать с собой только одну жертву. И без колебаний принял решение.

Ни при каком логическом рассуждении меня нельзя обвинить в том, что произошло дальше. Я мог бы попытаться сломать ставни, запрыгнуть в комнату и сцепиться с чудовищем, в которое монахи Внутренней Монголии превратили Адама Гримма, но он двигался с таким проворством, что Ричард Брент все равно погиб бы, прежде чем я мог оказаться внутри. Я сделал то, что было очевидным решением в той ситуации: через окно всадил все патроны в этот ковылявший через комнату кошмар. Это должно было его остановить, он должен был рухнуть на пол замертво – но Адам Гримм продолжал рваться вперед, не обращая внимания на врезающиеся в его тело пули. Его живучесть превосходила не только человеческую, но и звериную. В нем горела демоническая сила, призванная создавшим его темным искусством. Ни одно создание природы не могло пересечь ту комнату под градом пуль, выпущенных с такого близкого расстояния. Я не промахнулся ни разу. Оборотень шатался при каждом попадании, но не падал до тех пор, пока в его теле не оказалось шесть пуль. Потом он пополз на четвереньках, как животное, роняя кровавую пену с оскаленных челюстей. Меня охватила паника. Выхватив второй револьвер, я опустошил и его барабан, пытаясь остановить это мучительно продвигавшееся вперед, истекавшее кровью тело. Но все адские полчища не сумели бы заставить Адама Гримма отказаться от добычи, и даже смерть отступилась перед чудовищным упорством его нечеловеческого духа.

В его теле, буквально порванном на части, сидели двенадцать пуль, его мозг практически вытекал из дыры в виске. И все же Адам Гримм достиг лежавшего на диване человека. Когда опустилась изуродованная голова и сомкнулись чудовищные челюсти, из горла Ричарда Брента вырвался захлебывающийся крик. На мгновение мне показалось, что два их пугающих образа слились воедино: безумный человек и безумный нечеловек, а потом Гримм каким-то звериным движением вскинул голову, разрывая врагу горло, и кровь залила обоих. Затем он поднял измазанную алым морду, и его волчьи губы растянулись в последнем приступе чудовищного хохота, захлебнувшегося в потоке крови. После этого он рухнул на пол и затих.