Он словно из сказки. Неизбежность его ухода, вероятно, его самая привлекательная черта. Он покоряется тишине без боя. Меня тянет на дно, и я ежусь и вздыхаю, и меня одолевает груз жизни, поставленной на паузу. Тишина говорит громче слов, она кричит: «СКУЧНО!» Он скучен и хочет выглядеть так, как будто это намеренно, а не случайно. Тишина поглощает мое спокойствие изнутри.

Интересно, какой он внутри. Мы часто думаем, что раз на поверхности так мало, то содержание должно быть необъятно. Все, что недоступно, должно быть, ценно. Я ненавижу его и его тишину. Но мне нравится неодобрение, превосходство, жестокость, презрение, его «сильный молчаливый тип».

Ужасная, пугающая тишина. Он прячется за всей этой манерностью и тишиной, низко склонившись у себя за спиной. Сигареты без фильтра, пиво, одежда черного цвета и рубашка дровосека. И вся эта тишина, в которую нужно вчитываться. Нужно не просто читать между строк, но и вписать в них его самого. Потому что его там нет. Чтобы сделать его важной частью своей жизни, нужно буйное воображение. К сожалению, мое воображение вообще не остановить.

За время долгого молчания его можно придумать каким угодно, чтобы он подходил под те или иные параметры. (И удовлетворить свое воображение.) Я придумала его недоступным, безразличным, привлекательным и скучающим в моей компании. Мой идеал. Кто-то, кого можно терпеть, но не наслаждаться. Я целиком в его власти. Я страдаю от молчания и воображаю, что он страдает от того, что я здесь. Что я всего лишь единственный вариант за неимением лучших. Я боюсь той власти, которую дала ему над собой и которой он непременно злоупотребит, не зная даже, что ею обладает.

Его лицо принимает каменное апатичное выражение, а я сижу и бросаю косые взгляды откуда-то с окраин. Я не решаюсь выбрать тему для разговора, потому что боюсь, что она будет недостаточно смешной или интересной, по его мнению, перед которым я благоговею. В этом молчании он похож на зрительный зал, у которого нет выбора, так что ты расшибаешься в лепешку, пытаясь развлечь его, что почти невозможно, и страшно волнуешься, что ему не понравится. Ой, иногда он очень забавный, с этим своим пересохшим чувством юмора. Но он играет самого себя неполный день. Я же работаю собой круглосуточно – очевидно, я не слышала о законе про эксплуатацию детского труда. Но в то же время я еще не полностью смирилась с тем, что я уже не ребенок. Как только я это сделаю, придется принять на себя полную ответственность за все, что я делаю.

У нас нет чувств друг к другу. Ночью мы лежим вместе в одной могиле, а потом преследуем друг друга днем. Мы играем в какие-то чувства и смотрим сквозь то, что не заслуживает внимания. Я никогда не делала ничего подобного.

И я сижу и терпеливо жду, что будет. Я разговариваю, гуляю, ем и сплю, безропотно ожидая последствий. Как что-то, чего вроде и нет, вообще может закончиться? Джордж говорит, что, если посмотреть на того, кого человек выбирает для «отношений», можно узнать, что этот человек думает о себе самом. Так что Харрисон – это то, что я о себе думаю. Нашу связь едва ли можно назвать отношениями, но я его выбрала. Я изучила все варианты и выбрала тот, который с наибольшей вероятностью уйдет. Никаких эмоциональных вложений. Никакой любви я не испытываю – только одержимость. Чтобы любить кого-то, он должен стоять смирно, мой же выбор всегда на бегу.

Я больше не могу об этом думать. У меня от этих мыслей болит голова. Мой мозг работает сверхурочно, пытаясь понять, систематизировать, дать определение, но все это ничего не значит. Не могу выразить это словами, потому что слова нельзя чувствовать. Думаю, если бы я могла дать название тому, что я чувствую, то оно бы ушло. Найти подходящее слово чувствам и повторять его снова и снова, пока оно не превратится в пустой звук.

Это старое доброе ощущение безнадежности. Это смутное чувство отчаяния; безнадежные попытки не потерять что-то, чего у тебя нет. Когда-нибудь нужно поблагодарить его за то, что научил меня быть такой несерьезной. Я понимаю, что у меня пока не очень хорошо получается, но при достаточном количестве времени я научилась бы вести себя так, как будто хочу быть где-то еще, а может, даже так, как будто я уже в другом месте. Я могу очаровать кого угодно, кроме него. Могу заставить петь птиц в душе любого, но не его. Трудно привлечь стервятников, если ты, конечно, не гниешь где-нибудь под полуденным солнцем. Несерьезно гниешь… Как легкомысленный труп.

Мне жаль, что это не Марк, хотя мог бы быть. Должен был быть. Может, это бы что-то значило. Может, и немного, но точно больше.

Это совсем невероятная история, но это моя единственная реальность. Я звоню друзьям, чтобы оживить те воспоминания и снова испытать те чувства, но, сколько бы мы ни говорили и как глубоко ни копали, кажется, я все равно не могу вернуться назад. Я не помню, каково мне было тогда. Важно решить, хорошо все это или плохо, но так как я всегда судила себя по чужим стандартам и мнениям, у меня нет своей собственной морали. Я всегда полагалась на доброту незнакомцев, знакомых, друзей, родственников и Теннесси Уильямса, которые видели меня насквозь. Но я вполне уверена, что, если бы у меня были какие-то принципы, то сейчас я бы просто всеми ими пренебрегла.

Подозреваю, что, что бы ни случилось, я все равно позволю этому чувству причинить мне боль. Съесть меня изнутри. Так было и так будет. Как всегда. Почему я так доступна? Почему я дарю себя людям, которые навсегда останутся и должны остаться мне чужими? Я всегда полагалась на жестокость незнакомцев, и теперь пора это прекратить. Я просто дура. Мне нужно отдохнуть от самой себя. В последнее время мне это не очень удается.

Кем ты хочешь, чтобы они тебя считали? Как ты думаешь, каким люди тебя видят? А может, ты не даешь им подойти поближе, чтобы тебя разглядеть. Ты сам решаешь за них. Думаешь, у тебя получается убедить людей, что ты такой, каким кажешься? Ты заставляешь их встретиться с тобой на твоей территории. Ты не помогаешь им. Ты даешь им буквально повеситься, и от этого тебе лучше, ты чувствуешь свою власть и значимость. У тебя есть способность отталкивать их, и они поддаются, ты даже можешь заставить их чувствовать себя нелепо или глупо – глупо от того, что поддались тебе. Ты хочешь им нравиться? Или ты один из тех, кого «не волнует, что думают люди»? Ты ведь не для них живешь, так какого черта тебя должно это волновать? Ты заставляешь их подойти поближе, а когда они подходят, наказываешь их своим самодовольством. Ничего, что выходило бы за рамки персонажа.

Вот бы ты любил сильнее, тогда бы я могла не так любить. (Не я.)

Как ты думаешь, что я к тебе чувствую и что о тебе думаю? Как ты думаешь, насколько я искушенная? Это не справедливый вопрос, потому что, очевидно, даже я не знаю, как на него ответить. Я переоценила себя. Я думала, что могу играть с большими ребятами. Со взрослыми. С теми, кто задает вопросы так, как будто уже знает ответы. С теми, кто никому не дарит самих себя как памятные сувениры.

Что со мной происходит? Что, черт возьми, я о себе думаю? Почему я так увлеклась тем, кто, если быть честной, мне безразличен и кому безразлична я? Да еще и женат?

Я должна разобраться раз и навсегда, почему я одержима недоступными мужчинами. Кажется, я только сейчас начала что-то понимать. После целой жизни в страшном неведении. Сначала были геи, о недоступности которых было заранее известно, так что я не смогла бы принимать все слишком близко к сердцу – но все равно принимала достаточно близко, чтобы почувствовать вкус. Вкус безразличия и скуки, как у домашнего сыра с послевкусием, напоминающим копченого окуня. И потом я словно не могла насытиться. И так и было (кажется). Как будто на закуску подавали недоступных молчаливых болванов, а потом принесли основное блюдо. Но теперь я наелась. Принесите счет. Официант!

Спасибо за чудесные времена. Спасибо, что так великодушно ничем не делились. Спасибо за то, что были змеей в траве, занозой в заднице, банным листом, ножом в спине, горькой редькой, мухой в варенье. Моим ахиллесовым сердцем. Которое захватил водоворот и повлек на дно в пучину, каждый раз уж точно в самый последний раз.

Мне нужно хоть чему-нибудь учиться на своих ошибках, вместо того чтобы ставить новый рекорд. Может, перестать дурачиться со всеми этими людьми и влюбиться в кресло. В нем будет все, чего я хочу, и даже меньше, потому что это мне и нужно. Меньше эмоций и интеллекта, меньше тепла, меньше одобрения, меньше терпения и меньше реакций. Чем меньше, тем веселее.

Кресла. Они всегда рядом, когда нужны, и, хотя они никуда не деваются и потому неизменно преданны, им все же удается оставаться отстраненными, уклончивыми и бесчувственными. Неподвижными и верными. Надежными и неутешительными. Таковы кресла. Нужно обставить свое сердце теплыми чувствами к предметам мебели.

А что касается людей – никогда не знаешь, чего от них ожидать. Может, они и не хотят причинять тебе боль. Может, ты им даже нравишься, и нет ничего хуже этого. Потому что, что еще можно дарить людям, которым ты нравишься, кроме неизбежного разочарования?

Очень опасно нравиться кому-то, потому что однажды он обнаружит, что ты не такой человек, каким он тебя считал. Все кончится тем, что однажды между вами останется только одно общее чувство, и это чувство неуважения и отвращения к тебе. Конечно, ты и до этого знала, как ты глупа и бесполезна, просто надеялась, что, если тихонько спрячешься у себя за спиной, он этого не заметит. Но однажды, когда стража уснет, ты покажешь ему себя настоящую. Вы оба увидите настоящую тебя. Увидите, как ты ведешь себя. И ты теряешься. Нет. Ты уже давно потерялась.

Я единственная, кто может меня спасти. Я единственная, кто может мне помочь. Но я не знаю, как помочь. И даже не хочу помогать. Я хочу иссушить всю надежду, тогда мне будет нечего терять, тогда я буду в безопасности. И тогда мне может стать лучше, если захочу.

Я не могу сосредоточиться на хорошем. Вокруг меня происходит столько всего хорошего, но я в это не верю, не могу это принять; я слишком поглощена своей заветной паникой. Кажется, она требует всего моего внимания. Моя собственная частная коллекция паники.

Мне нужно писать. Это позволяет мне сосредотачиваться на мыслях и доводить их до конца. Чтобы каждая цепочка мыслей приходила к своему завершению и давала начало новой. Так я могу думать. Я боюсь, что, если я перестану писать, я перестану думать и начну чувствовать. А когда я чувствую, я не могу сосредоточиться. Я пытаюсь облечь чувства в мысли или слова, но всегда выходят несвязные общие высказывания. Подростковый сленг, приправленный то и дело безвкусными словами. Словами Фредерика из Голливуда. Вот бы я могла оставить себя в покое. Я хочу наконец почувствовать, что достаточно себя наказала. Что я уже отбыла срок за свое плохое поведение. Снять себя с крючка, увести подальше от плахи, где я и жертва, и палач.

Я вверяю себя каждому. У меня нет такой личной жизни, в которую бы я пускала только определенных проверенных людей. Я доверяю и не доверяю всем. Я прошла полный цикл. Но на этот раз, снова вернувшись к нулю, я могу ошибиться более искусно. Я на пути к тому, чтобы стать очень искусным неудачником. Специалистом и гуру среди неудачников. У меня талант к провалам. Я делаю это сильно и утонченно.

Я расходую все свои физические и умственные запасы. Тщательно отбираю ингредиенты для своего рецепта поражения. Самодельная истерия. Я не обременена разумом и готова служить. Готова мучиться. Мне больше никогда нельзя оказываться в ситуации, где я чувствую себя такой жалкой.

В последнее время, когда я одна, я все ближе к тому, какой я хочу быть. Когда я с кем-то, я слышу свой голос и недоумеваю, для кого и для чего я все это делаю. Я рассыпаюсь перед людьми. Обесцениваю свое мнимое достоинство и дарю себя любому случайному прохожему, который попался на пути. Если рядом есть кто-то, кто может меня услышать, я начинаю бесконечно говорить.

И попадаю в эпицентр урагана. Или торнадо? Что бы это ни было, это страшное погодное явление, которое ставит под угрозу все ценное. Если бы у меня было какое-то устоявшееся представление о себе, мне бы не пришлось постоянно смотреть на других. Пытаться разгадать их, убедить их в своем представлении о себе. Надеясь, что если они поверят, что я именно такая, то я сама в это поверю. Но, когда они мне верят, когда они убедились, что я такая, какой кажусь, и я им нравлюсь, я неизменно чувствую, что обманула их. Что они, должно быть, чертовски доверчивы, если купились на мои уловки.

И у меня начинается паника. Появляется чувство, что я одинока и никчемна. И, очевидно, больше никаких чувств, заслуживающих упоминания. Не так уж и приятно быть мной. У меня в голове интересно побывать, но жить там постоянно я не хочу. Слишком людно, слишком много ловушек и ям. Я устала от этого. Я все тот же человек, изо дня в день. Я бы хотела попробовать что-нибудь еще. Я старалась прибраться у себя в голове, разложить все на маленькие ясные мысли, но беспорядок все разрастался и разрастался. У моего разума есть свой собственный разум. Я стараюсь определить свои границы и смотрю, как далеко могу зайти, но потом обнаруживаю, что уже давно зашла слишком далеко. И нужно найти дорогу назад.

Перестань играть роль беззаботного мученика. Ты пытаешься сделать цианид из газировки. Я говорю о себе в третьем лице, как будто говорю о своем ребенке или о новом телесериале. Я говорю о себе у себя за спиной. Я говорю о своей личной жизни и о себе так, как будто это обычные сплетни. Я делаю и продаю себя дешево. Я делаю себя героиней сериала. Я безумная версия журнала «Психология сегодня». Я растрачиваю себя.

Вот что он сказал: люди приспосабливаются к тебе. Не волнуйся, ты не можешь изменить то, что они думают о тебе, а то, что они о тебе думают, не изменит тебя. Ты сидишь и терпеливо ждешь страшного неодобрения. Ты боишься, что кажешься глупой и ненастоящей. Ты набрасываешься с пинцетом на все, что говоришь, и выдергиваешь слова до тех пор, когда уже не можешь точно вспомнить, что именно ты сказала, в каком контексте, говорила ли ты это вообще и слышал ли тебя кто-нибудь. И что их мнение значит для тебя. Неужели у них такие впечатляющие умственные показатели, что тебе приходится смотреть на себя их глазами, находить себя противной и/или скучной, а потом принимать это близко к сердцу?

Почему я так спешу узнать, что люди обо мне думают? Я даже потрудилась сыграть саму себя, чтобы ускорить их решение. Я предоставляю им одну из множества версий конспекта самой себя, чтобы они могли сделать выводы. Это зависит от того, сколько у меня времени и энергии, а затем я отдаю часть себя согласно этим показателям. Нельзя позволять затянуть себя мыслям, что быть невротиком романтично, что быть невротиком означает быть сложной личностью с высоким интеллектом. Глубоким человеком. Гордиться тем, что тебя может затянуть на дно отчаяния. Невротическая, сложная, в каком-то смысле интеллектуальная, глубокая девчонка, еще и чокнутая, сумасбродная и эксцентричная. То, что надо.

Я должна быть тем, кто я есть, а люди должны мириться с этим. А не пытаться ускорить их решение или изменить его. Не позволяй тому, что, как тебе кажется, они думают о тебе, остановить тебя и сомневаться в том, какая ты. Среди бесконечных своих проявлений ты можешь отыскать то, которое будет поддерживать тебя на твоем пути и которое поможет тебе зайти далеко. Может быть, это будет путь до Альдераана и обратно.

Ради кого ты несешь всю эту чушь? Конечно, не ради себя. Если бы ты была единственной, ради кого можно быть собой, ты бы потеряла интерес и остановилась. Ты и так знаешь всю эту чушь, которую рассказываешь другим, – ты ее знаешь, ты ею жила и живешь и т. д. Так в чем смысл выбалтывать ее всем подряд? Пытаться втереться к ним в доверие своей открытостью. «Признаваться», и «исповедоваться», и «доверяться» во всем том, что звучит как тайна, которую совершенно спонтанно раскрывают кому-то особенному, когда на самом деле это все та же старая уловка. Соблазнение. Я бы смогла противостоять, если бы смотрела со стороны. Она говорит мне то, что я не просил рассказывать. То, что я не хочу слышать. Слишком много, слишком рано, и я не знаю, чего она хочет взамен. Мне кивать и улыбаться, изображать интерес, или она ждет, что я расскажу ей свою тайну в ответ? Она ждет, что я расскажу ей о своем детстве, о родителях, о чувстве вины, тревоги, страха, о сексуальных желаниях? Потому что если да, то она расскажет еще о чем-нибудь.

Мне нужно позволять людям самим составлять представление обо мне по кусочкам, пока оно не станет целостным или почти целостным. А потом, когда картинка сложится, они смогут сами судить, нравится она им или нет. В свое время. Пусть они открывают тебя для себя.

Со мной произошло нечто невероятное. Что-то, что должно было произойти давным-давно, но, боже, как я благодарна, что это произошло. То есть это поменяло все. Вы, наверное, думаете: о, она влюбилась, или обрела бога, или Ирландскую республиканскую армию и т. п. Но ничего подобного. Хотя, в каком-то смысле, все это сразу, потому что это событие стало настоящей революцией моих чувств. И все же не совсем. Думаю, я должна просто рассказать, что произошло, а судить уже вам.

Недавно я сидела вечером одна, занимаясь тем, чем обычно занимаются люди в одиночестве. Ну, знаете, делают из мухи слона, залезают на вершину горы, едят бисквиты «Твинки», а потом бросаются с обрыва. Типа того. В любом случае, я делала это уже… ну, 4, может, 5… ладно, для ровного счета пусть будет 19 раз. Я уже готова была начать препарировать свою 20-ю муху, как вдруг услышала за окном звуки польки.

Позже я узнала, что это запись концерта Рэя Конниффа с группой «Лед Зеппелин» в концертном зале «Трубадур». Это был ранний Рэй Коннифф, еще до того, как он стал продаваться. Когда он еще был сочным, и новым, и… Ну, когда его музыка проникала в тебя, понимаете? Вспоминаешь те дни, когда все бежали домой из школы, брали чипсы и бутылочку вина «Риппл», ставили свой любимый альбом Рэя Конниффа и просто расслаблялись. А потом ты узнаешь, что у него вышел новый альбом, и несешься в музыкальный магазин в надежде, что его еще не распродали.

Я знаю одного парня, который побывал на концерте Рэя Конниффа до того, как он перестал давать концерты, потому что девушки стали визжать так громко, что не было слышно музыки. Но этот парень стоял у сцены и хорошо все слышал и был просто… Поражен. Ну он сказал, что это было так чертовски трогательно, понимаете? Он сказал, что Рэй Коннифф, и я не выдумываю, он сказал, что Рэй Коннифф самый настоящий и самый целостный человек, которого он когда-либо видел. А парень этот вращался в тех кругах и знал всех – даже Мантовани, – и только Рэй Коннифф и его музыка или одно только его присутствие задели его за живое.

В любом случае, все это не имеет никакого отношения ко мне, разве только мне кажется ироничным, что я сидела там и вдруг услышала эту невероятную музыку, которая когда-то для меня столько значила. Так что я оставила в покое свою муху и пошла к окну, чтобы узнать, откуда доносится музыка. Вдруг я увидела свет вдалеке, который, казалось, приближается. Когда он приблизился, я поняла, что свет исходит от огня. Теперь, когда я об этом думаю, мне это кажется странным и жутковатым, но тогда я не придала этому значения. Когда он приблизился меньше чем на два метра, я осознала, что смотрю на человека, который сидит на горящем пироге. Он спокойно улыбался мне или, возможно, жутко кашлял, но что бы он ни делал, это было нечто мистическое. Какая-то неловкая мистика, если вы понимаете, о чем я.

Должно быть, он заметил, что я покраснела, потому что предложил мне радужную форель и деньги, которых бы хватило, чтобы заплатить за тренажерный зал. Мои глаза наполнились слезами, а он наклонился ко мне и вытер мне глаза форелью, а потом сказал: «Тебе больше никогда не придется делать из мухи слона. Ты себя недооценила. Ты не та, какой себя считаешь. Ты наблюдала за собой не с того конца телескопа, как говорится. Можно поместить ведение домашнего хозяйства с одной стороны увеличительного стекла, а можно с другой – с одной стороны большое кажется маленьким, а с другой – маленькое большим. Мне больше нравится находиться с той стороны, где большое, там люди гораздо лучше. Но тебе еще не удалось ясно себя разглядеть. Видишь ли, моя дорогая, ты вовсе не Кэрри Фишер. Они сказали тебе так, чтобы тебя испытать. Ну, а теперь, моя дорогая, испытание окончено, и я рад сообщить, что ты прошла его с оценкой «3—». Ты прошла обучение и можешь стать собой. Видишь ли, моя дорогая, на самом деле ты господин Эд. И всегда им была. Теперь ты можешь прожить свою жизнь так, как хотела. Прощай».

Пока я смотрела, как он удаляется на своем горящем пироге, я вдруг заметила, что радужная форель улыбается мне с подоконника, где ее оставил мистический человек на пироге. Я спросила, не хочет ли она чего-нибудь выпить или какую-нибудь наживку, как вдруг она пронзительно засмеялась, как может смеяться только рыба. Я вежливо спросила, что смешного, а она ответила: «Ты. Значит, ты господин Эд. Старая лошадиная морда с тупыми шутками. Неудивительно, что тебе отказали». Затем она снова засмеялась и все хохотала и хохотала, пока не упала с подоконника прямо на улицу.

Она лежала на улице всю ночь, громко хохоча, а потом хохот резко стих. Не знаю, что с ней случилось. Хотя недавно кто-то говорил, что Дон Ноттс снимает сиквел про невероятного мистера Лимпета («Невероятный мистер Лимпет – 2»), и там было что-то про рыбу, которая играет вместе с Ноттсом, и это может быть только моя радужная форель.

Мистика, да?

Она: Я люблю тебя.

Он: Что?

Она: Ничего… забудь.

[Пауза]

Он: Что-то не так? Ты словно чувствуешь себя неудобно.

Она: Я?.. Нет, я в порядке… Я чувствую себя водяной лилией, плавающей в китайском пруду.

Он: Что-что?

Она: Я сказала, что чувствую себя… О, не обращай внимания! Все в порядке, я в порядке.

Он: Уверена?

Она: Да… Я просто немного взвинчена, вот и все.

Он: Хочешь чего-нибудь?

Она: Чего-нибудь.

Он смотрит на нее секунду, потом уставляется в пространство и кивает. Она смеется.

Он: Что?

Она: М?

Он: Ты вроде собиралась что-то сказать.

Она: Правда? Наверное, я всегда так выгляжу. Это что-то типа невроза.

Он смотрит в пространство.

Я как будто нахожусь в бомбоубежище и пытаюсь всех подбадривать.

Он далеко не дурак, и близко не стоял. А я стою. Я чувствую, как глупец, который от него очень далеко, дышит мне в шею.

Я бы хотела не слышать своих мыслей. Я постоянно слышу, как мой разум трещит ни о чем сам с собой. Вот бы он сделал чертов перерыв. Пиши, не думай, пиши. Вы неправильно думаете, мисс Фишер, вам бы лучше писать.

Если кто-то читает это после моей смерти, то я посмертно смущаюсь. Я проведу всю свою загробную жизнь краснея.

Я боюсь. Боюсь, что позволю Харрисону причинить мне боль. Что мы не просто расстанемся, а он меня бросит. И терпеть боль – это не подвиг. Боль может быть знакомой, но в ней нет ничего хорошего. Немного грустно, когда ставишь себя в такую ситуацию, где тебя унизят или обделят вниманием, а потом в последний момент понимаешь, что это не то, чего ты хотел, – может, тогда покажете мне что-нибудь из искусственного шелка?

Ни у одного из нас не было возможности рассмотреть вероятность того, что, в нашей конкретной ситуации, мы могли решить не встречаться. Нас словно свели вместе, и мы пытаемся взять друг от друга как можно больше, по крайней мере, из удобства. Искали бы мы общества друг друга в «РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ», если бы этого не случилось? Не думаю, что в этот момент мы могли честно ответить. Мы легко могли обмануться удобством и кажущимся отсутствием других вариантов. В такой момент твоя главная цель – найти кого-то (кого угодно) рядом, кто готов быть с тобой и находится по эту сторону могилы. (Соответствовать этим характеристикам несложно.) Кого-то, кто всегда под рукой и как можно больше похож на человека. Мы не в той ситуации, чтобы придираться. Настоящая проверка чувств начинается тогда, когда тебе не просто удобно и когда вокруг значительное число других вариантов, которые с большой вероятностью одиноки 24 часа в сутки.

В любом случае, как говорит Марсия, жена Джорджа, мы все хороши в одном и том же (ссылаясь на теорию, что мы ищем людей, которые хороши в том, в чем мы плохи, и которые плохи в том, в чем мы хороши), так что, вместо того чтобы выбирать там, где нас нет, мы выбираем и остаемся практически в одном месте (где-то между школой и островом Гиллигана).

Я не хочу участвовать в своей жизни. Она может идти и без меня, а я не собираюсь помогать. Я не хочу ее видеть, не хочу разговаривать, не хочу, чтобы она была рядом со мной. Она отнимает слишком много энергии. Я отказываюсь принимать в ней участие. Если у тебя есть жизнь, даже если ты привык к тому, что она лишает тебя сна, портит все веселье, требует всего твоего внимания, каким же облегчением должно быть, когда она уходит.

Мне не нравится, что мне приходится вращать и вращать тарелочки на всех этих шестах. Пусть они падают с шестов и разбиваются, мне плевать. Я подвергаю себя цензуре, и куда, черт возьми, это ведет? Украшаешь свои мысли и помещаешь их на бумагу.

Она: Один из нас скучный.

Он: Почему ты так говоришь?

Она: Потому что… мы просто сидим здесь и не разговариваем.

Он: И что не так?

Она: Ну, не знаю. Может, и ничего – но для этого мы друг другу не нужны.

Он: Для чего?

Она: Чтобы сидеть молча.

Я не могу вспомнить начало и не могу представить, чем все кончится. А развязки я очень боюсь и в то же время очень жду, и знаю, что она будет не похожа на то, что я себе воображаю, но без нее нельзя, и я не знаю, что делать с этой избитой фразой.

Что, если я скажу, что люблю тебя? Что тогда? Я оправдаю преступное желание, если свяжу его с чувством? Знал бы ты, где стоишь – прямо у меня на ногах. Эти отношения не обязаны быть ничем большим. Но есть возможность, что мы утонем в бреду скучных обсуждений.

Это довольно новое чувство. Я неисправимая оптимистка и смело думаю, что это временно. Вопрос на сто долларов: «Что мы значим друг для друга?» Боюсь, что ответы будут расходиться. Как и все разговоры на эту тему. Но что тогда между нами? «Давай выясним отношения», ублюдок. Все мое существование – это колебание из крайности в крайность, и думаю, что, может, это вот-вот закончится, но нет. Какого черта не так с серединой между крайностями? Серединой между апатией и паникой. Кажется, я попадаю в ситуации, где возможно только напряжение. Я начинаю думать: «Расслабление – это просто слух, жестокий слух, который придумал садист…»

Мы можем все прекратить, если ты думаешь, что это поможет. Потому что, как и любая другая героиня фильма категории Б, я так больше не могу. Можешь понять или нет? Я не хочу причинить тебе больше боли, чем боль, которую хочу, чтобы ты причинил мне. Теперь это вопрос выживания в обществе друг друга, а не наслаждения им.

Я постоянно пытаюсь заставить тебя любить меня, но мне не нужна сама любовь – мне нравится ее добиваться. Мне нравится борьба за любовь. Меня всегда разочаровывают те, кто любит меня, – разве они могут быть совершенны, если даже не видят меня насквозь?

«Для кого я это делаю?» – спросила я его. Это был риторический вопрос, и единственное, что он мог на это ответить, это пожать плечами, что он и сделал. Я сидела на полу, поглощенная пустым пространством передо мной. Он растянулся на диване и выглядел сильным и уверенным. Может быть, ни один человек не остров, но этот точно похож. Сухой и безопасный, и все время маячит на горизонте. Но этот остров не для меня, кого я обманываю? Его остров уже заселен, а я подросток-нарушитель. Все, что мне остается, это плыть по течению.

Он зевнул. Я посмотрела на него, ничего не ожидая. Он посмотрел на меня, и мне пришлось посмотреть в сторону. Я не хотела, чтобы он увидел, что я «ему принадлежу», – достаточно и того, что я сама об этом знаю. Я не хотела, чтобы он тоже знал. Я скрывала это от себя уже 2 месяца, называя это чем угодно, от «химии» до большой ошибки. Не то чтобы это не было «химией» и большой ошибкой, но когда я подарила ему себя – с Рождеством, дорогой, – я дарила на время, а не навсегда.

И какой бы это ни был срок, он истек. В воскресенье он уезжает. И вот мы сидим во вторник вечером все в той же беде, где он меня бросит. Ничего личного, конечно. Он закончил съемки и вернется домой к жене и детям. Да, вот и напоминание. Именно в этот момент туфелька Золушки упадет и разобьется.

Иногда я звоню людям в надежде, что они не только подтвердят, что я жива, но также, хоть и не прямым текстом, убедят меня в том, что быть живой – нормально и правильно. Потому что иногда я в этом не уверена. Стоит ли жизнь того, чтобы утруждаться ее прожить, потому что когда-нибудь ты получишь от нее что-то стоящее и она перестанет забирать все стоящее у тебя?

Мне бы хотелось куда-нибудь уехать, но проблема в том, что пришлось бы взять с собой себя.

Принцесса, контрабандист и массовка.

Фото предоставлено компанией «Lucasfilm». «Звездные войны: Эпизод IV – Новая надежда» (торговая марка и авторские права компании «Lucasfilm»).