Я столько лет никому не рассказывала о нашем романе с Харрисоном на съемках первой части «Звездных войн», что даже не знаю, как рассказать об этом теперь. Пожалуй, я пишу об этом, потому что прошло уже сорок лет, и кем бы мы ни были тогда – по крайней мере, как нам казалось, – мы уже совсем другие. Если я и могла взбесить кого-то тогда, то сейчас у них уже не хватит сил беситься. А даже если бы хватило, то у меня самой уже не хватило бы сил на чувство вины, какое я могла бы испытать тридцать, двадцать или – да что там, я и десять лет назад еще не могла об этом написать.

В моей жизни не так много тайн. Многие подумают, что есть истории слишком личные и мудрее было бы о них умолчать. По крайней мере не рассказывать всем подряд.

Но Кэррисон – это что-то, о чем я лишь вскользь намекала в последние сорок лет. Почему? Почему бы не трещать об этом направо и налево, как я трещала обо всем остальном? Может, это единственное, что я хотела оставить себе, – точнее, себе и Харрисону? Не знаю. В любом случае, есть же правила, по которым нужно рассказывать либо умалчивать об интрижках, разве нет? Хотелось бы думать, что эти правила только для мужчин. И Харрисон справился с тем, чтобы никому не рассказывать свою половину истории. Но только потому, что справился он, я не собираюсь справляться сама. Сначала долго слышишь слово «мама», а потом становишься просто родителем.

Разумеется, мне было неудобно рассказывать эту историю до настоящего момента – хотя мне неудобно и сейчас, и, когда бы вы это ни прочитали, мне все еще будет неудобно, – и не то чтобы мне было удобно делать все остальное, но в основном потому, что Харрисон тогда был женат, а еще потому, что нет причины кому-то о таком рассказывать, если только вы не из тех людей, кто всегда всем все рассказывает, не особо заботясь о том, как ваш рассказ может повлиять на других его героев.

И не то чтобы я за свою жизнь сделала хоть что-то, что заставило бы людей думать, что я умею худо-бедно хранить секреты. Правда в том, что я слишком много болтаю. В самом деле, я заслужила репутацию человека, который раскрывает больше интимных подробностей, чем у обычных людей происходит в этой жизни интимных событий. И хотя я признаю, что разбалтываю больше информации, чем среднестатистический человек может вообще скрывать, перед тем как рассказать какой-нибудь секрет, который является не только моим, я сперва предупреждаю другого хранителя секрета о своем намерении. (Разве я не этична? Думала, вы так и подумаете.)

И тогда человек может убедить меня изменить рассказ так, чтобы он отражал и его (очевидно, неверные) воспоминания о событии, или оказаться полным занудой и попросить меня вообще не упоминать его, если беспокоится, что его репутация и/или жизнь будет разрушена. Не хочу, чтобы кто-нибудь другой выглядел глупо. Эту привилегию я оставляю за собой.

Потому что, за исключением невыгодной правды о том, была ли я пьяна или нет в данный момент и не украла ли я болеутоляющие из кабинета врача, я не лгу. Я хочу, чтобы вы мне верили или вообще не читали. Воспоминания могут различаться в том, что касается мелких подробностей, но не думаю, что у меня искаженное восприятие. Никто никогда не говорил мне: «Такого никогда не было» или «Я совсем по-другому помню тот вечер. Никаких карликов там не было». То есть, если я испытываю малейшие сомнения в том, как все было, я вообще ничего не рассказываю. Это не стоит того.

Я не только никогда не лгу, но и не приукрашаю. Точка. Если что, я даже немного приглушаю краски, чтобы обычное событие из жизни не походило на кантри-танцы с переодеванием на фестивале «Марди Гра».

Хочется ли мне иногда, чтобы у меня была более тихая, мудрая и спокойная жизнь? Чтобы хотя бы иногда в моей истории случались перерывы, когда можно слушать вполуха и зевать? Конечно, хочется. Но кем бы я была тогда? Скорее всего, тогда бы я не была той девятнадцатилетней девочкой, которая завела роман с женатым актером, который был на четырнадцать лет старше, даже не пообщавшись с ним толком до того, как все произошло.

Кроме того, если бы я не написала об этом, то написал бы кто-то другой. Кто-то, кто узнал об этом по слухам. Кто-то, кто трусливо ждал бы до самой моей смерти, чтобы выставить меня в дурном свете. Ну уж нет.

И хотя, кажется, никто и понятия не имеет о том, что у нас был роман или мог бы быть роман, то вот правда – сорок лет спустя – банальная, романтичная, такая красивая и такая неуклюжая правда. Правда под названием Кэррисон.

Я начала сниматься в «Звездных войнах» в надежде завести роман. Я хотела производить этим впечатление на людей и одновременно казаться искушенной и иметь дурную репутацию – как человек, который учился в интернате с Анжеликой Хьюстон и изучал четыре языка, в том числе португальский. Завести роман для человека, производящего такое впечатление, – обычное дело и очень взрослое.

Это был мой первый роман – и неудивительно, если вспомнить, что мне было девятнадцать, а на дворе были семидесятые – и я даже не знала, что надо делать, чтобы завести роман. Тогда я думала только о том, какой хочу быть, и не понимала, что я уже такая, а мое представление об идеальной мне складывалось из впечатления, которое на меня производили другие, и мне тоже хотелось производить впечатление на других.

Я знала, что у меня не будут складываться отношения с мужчинами, отчасти потому, что у мамы они не складывались (она пережила два развода и одно расставание с разделом имущества). Я была уверена в этом с пятнадцати или шестнадцати лет и ждала возможности это доказать. Конечно, с этим знанием было не очень приятно жить, но оно было только моим, и я пока была достаточно юна, чтобы считаться развитой не по годам. Ух ты! Да я как в воду глядела! Может, я и не могла ничего изменить или хоть как-то сгладить ситуацию, но, черт возьми! Я знала, что произойдет, но ни капельки не жалела будущую себя – может, это не очень хорошо, но я предугадала исход, назвала вещи своими именами, приготовилась и всеми силами делала вид, что у меня всё под контролем.

Несмотря на то что почти все было для меня совершенно новым, мне очень важно было казаться беззаботной и видавшей виды: это мы проходили, это уже было, а еще вон то, да не один раз. Вряд ли можно было ожидать от меня большего.

И из этого любой мужчина мог решительно сделать вывод, что я уже была в этом районе, но не поняла, ни как туда попала, ни что это за район, ни что там находится, дома или деревья. Это аукционная площадка? Городской квартал? Или плаха?

Я делала все возможное, чтобы казаться ироничной, легкомысленной и немного разочарованной. Болтливая ветреная девчонка без чувства стиля.

К тому времени у меня был всего один парень, Саймон Темплман из Англии, с которым мы вместе учились в драматическом колледже. Мы встречались около года, прежде чем переспать, т. е. заняться сексом. Но то, чем я занималась или не занималась с Саймоном, да еще флирт с тремя гетеросексуалами и поцелуи с тремя геями, и было всем моим земным опытом сексуальной жизни (и я с нетерпением ждала, что еще она мне принесет).

Конечно, я посвятила много времени изучению мира прелюдии. Однако в основном поверхностному – мысль о более глубоком изучении вызывала у меня беспокойство. Что, если я отправлюсь туда и никогда не вернусь? Я даже сейчас не могу сказать, какая именно сторона секса меня беспокоила. Не то ли, что стоит однажды лишиться девственности, и все – девственницей ты уже не будешь? Никогда! Может, это из-за матери, которая превозносила девственность и старалась вырастить меня хорошей девочкой, которая никому не позволяет пить свой сок, чтобы не стать дешевкой, которая никому не нужна? Или из-за отца, олимпийского чемпиона по сексу?

Может, из-за моего первого отчима Гарри Карла и его серой сморщенной мошонки, которую было видно, когда он вставал с постели без пижамы, чтобы выйти в туалет. Мошонки, которую мне приходилось наблюдать по ночам все детство и раннюю юность. И если это то, что готовит мне будущее, – как факсимиле того, к чему я когда-нибудь буду нежно прикасаться, – то слава богу, что у меня нет пениса и мошонки, и я лучше как можно дольше буду хранить свою священную девственность. Но все кончилось, когда мы с Саймоном начали.

Я человек, который очень хочет нравиться. Я не просто хочу нравиться, я хочу быть одним из тех людей, которые приносят больше всех радости. Я хочу освещать вашу жизнь, как новогодний салют освещает ночное небо в Гонконге.

Знаменитые родители не помогут понравиться одноклассникам. Я обнаружила это, когда училась в девятом классе и услышала двух девочек у себя за спиной в коридоре. Одна из них сказала другой шепотом, но так, что я слышала:

– Видишь вон ту девчонку впереди? В ободке?

– Ну?

– Это дочь Дебби Рейнольдс.

Она немного помолчала и добавила:

– Она считает себя такой классной.

Ничего себе, да? Удивительно, как она меня прочитала. Я считала, что я потрясающая.

Конечно, все хотят нравиться другим, а особенно, мне кажется, самые одинокие. Даже те, кто находится на отшибе общества – бандиты, наркодилеры, серийные убийцы, – даже они хотят нравиться и стараются добиться этого своим собственным способом. Им хочется, чтобы ими восхищались за то, какие они ужасные, например, за то, как им удается ловко уходить от закона дольше всех в своей сфере деятельности, или за то, каким необычным способом они убивали своих жертв. Ясно, что есть множество методов, которыми можно удовлетворять свою неутолимую жажду признания.

И при этом желании нравиться роль «другой женщины» – разрушительницы семей (и каких бы то ни было отношений) – не входила в мои планы на эту жизнь. Не могу найти в себе ни одной черты, которая бы будила во мне желание участвовать в подобной интриге.

Трудно себе представить детство, которое бы вынудило человека больше ненавидеть измены, чем мое. Когда я только родилась, мои родители, привлекательный певец Эдди Фишер и красавица актриса Дебби Рейндольс были известны как «американские голубки». Прекрасная пара с двумя очаровательными карапузами (мой брат, Тодд, на год и четыре месяца младше меня) стала настоящим воплощением американской мечты, пока Эдди не ушел от Дебби к восхитительной и недавно овдовевшей актрисе Элизабет Тейлор, которая вдобавок дружила с мамой с первых дней работы в студии «Метро-Голдвин-Майер». Для тех, кто слишком стар, чтобы об этом помнить, или слишком молод, чтобы его это хоть как-то волновало, – это был один из самых громких таблоидных скандалов середины двадцатого века, и я наблюдала за ним из первого ряда.

В зрелом возрасте полутора лет я потеряла отца, который ушел к женщине, разрушившей нашу семью. В глубине души я знала, что единственным оправданием его поступку может служить только то, что это я его разочаровала, и я решила, что никогда так не поступлю с чужим ребенком. Очевидно, что, если я так разочаровала своего отца – если я не заслужила того, чтобы он жил с нами, или, прости господи, приходил к нам чаще раза в год, – как бы я нашла мужчину, который не любил бы меня отцовской любовью? (Привет завистливой однокласснице! Видишь, какой классной я себя считала?)

Моим первым и самым большим жизненным уроком стало то чувство, которое испытываешь, когда ты третий лишний. Так что не было ни единого шанса – ни одного! – что я продолжу причинять боль милой, ничего не подозревающей леди.

Так что, когда я мечтала завести роман на съемках, в моих мечтах не было женатых мужчин. (Я просто об этом не думала.) Когда мы с Харрисоном познакомились, я знала только то, что ничего романтического между нами не произойдет. И в мыслях не было. Там было полно свободных парней, с которыми можно было встречаться, даже не глядя в сторону женатиков. К тому же он был для меня слишком стар – почти на пятнадцать лет старше! Мне скоро исполнится двадцать, а ему уже больше тридцати – старик! Уже зрелый.

Кроме того, его можно было назвать мужчиной, а меня девушкой. А мужчины должны встречаться со взрослыми женщинами. Если бы мы с Харрисоном вместе пошли на выпускной бал, никто бы не понял, что происходит. «Что он рядом с ней забыл? Капитан футбольной команды встречается с президентом крутого литературного клуба? Почему он с этой милашкой с круглыми щечками, которая собирает кукол-троллей и без ума от Кэри Гранта? Должно быть, какой-то сбой в системе…»

В довершение ко всему этому что-то в Харрисоне меня пугало. Его холодное лицо все время было сердитым. Сразу же ясно, что он не делает людей счастливыми, – скорее, он создан, чтобы заставлять их чувствовать себя неудобно. Он выглядел так, будто ему все равно, смотрят на него или нет, поэтому можно было спокойно пожирать его глазами. Любой чувствовал себя рядом с ним незначительным, и я точно была этим «любым».

Когда я впервые увидела его за барной стойкой, я подумала: этот парень станет звездой. Не просто одной из знаменитостей, а настоящей кинозвездой. Он был похож на икон кинематографа, таких как Хамфри Богарт или Спенсер Трейси. Вокруг него словно разливалась какая-то необъяснимая энергия.

Идешь ты в сумерках по своим делам (по своим сценическим делам), и повсюду туман – мистический киношный туман. А ты все идешь, и тут понимаешь, что приходится идти все медленнее, потому что в тумане ничего не видно даже на метр вперед. И вдруг дымка рассеивается. И ты начинаешь смутно различать очертания лица. И не только лица. Это лицо человека, которого художники хотели бы изображать на своих полотнах, а поэты воспевать в своих стихах. Ирландский трубадур ощутил бы непреодолимое желание написать песню, которую потом будут распевать пьяные в пабах по всему Соединенному Королевству. Скульптор проронил бы слезу, вырезая шрам у него на подбородке.

Это лицо, которое можно запечатлеть на века. И я увидела его там, на площадке, где он сыграет Хана Соло, самого знаменитого из всех знаменитых персонажей, которых он сыграет, – и мы с ним были совершенно из разного теста. По сравнению с ним, я даже не могла сказать, из какого именно теста сделана я и точно ли из него. Наши судьбы не пересекались.

Я выросла в шоу-бизнесе и знала, что есть просто артисты, а есть звезды. Есть обычные знаменитости, ведущие телешоу, лица рекламных кампаний, а есть кинозвезды – люди, у которых есть собственные агенты, менеджеры, пресс-агенты, ассистенты и телохранители и которые получают тонны писем от поклонников, финансирование фильмов и постоянно мелькают на обложках журналов. Их улыбающиеся лица гордо смотрят на тебя, заставляя следить за их личной жизнью, их проектами и думать о том, что они чуть было не остались обыкновенными земными созданиями.

Харрисон как раз был из их числа, а я нет. Расстраивало ли это меня? Ну… Не настолько, чтобы кто-то заметил.

Мне еще не было двадцати, несколько недель назад закончился мой студенческий роман, и я получила первую серьезную роль в кино. Я была ужасно неуверена в себе. Я чувствовала, что не понимаю, что делаю, и на то были причины. Я действительно не знала, что делаю.

Может, я и была чертовски остроумна, но я и понятия не имела, как это остроумие применять, потому что ума мне хватало, а интеллекта нет. Я очень мало училась и бросила школу, чтобы петь в хоре в мамином бродвейском мюзикле, и теперь комплексовала из-за недостатка образования. Я жадно читала книги, но из них я узнала, что нахожусь бесконечно ниже того уровня знаний, которым хотела бы владеть. Я была развита не по годам, но сколько еще лет после того, как мне исполнится двадцать, я смогу говорить о себе то же самое?

Мне хорошо давались слова, и я могла судить о людях и вещах, но этого хватало разве что для того, чтобы развлекать людей на вечеринке, – по крайней мере, так я говорила сама себе. Я бы сказала, я не была так умна, как казалась, но я определенно подавала большие надежды. Тем не менее, зная о своей неуверенности в себе, я и представить себе не могла, что буду с человеком, который, наоборот, слишком уверен в себе. Но можно ли сказать, что Харрисон был слишком уверен в себе, если его высокое самомнение основывалось на очевидных фактах?

Все это очень запутанно. Единственное, в чем я была уверена, это то, что рядом с ним я нервничала. Рядом с ним я становилась косноязычной и неуклюжей. Мне было ужасно неловко, и даже парочка острот не могла вернуть меня в комфортное состояние. Мы встретились, столкнулись лбами, и на этом все. Не то чтобы мы хотели как-то смягчить столкновение, скорее, мы просто старались его избежать. Когда мы вместе работали над сценой, я старалась избегать его и не надоедать ему – не тратить его драгоценное время, как мне казалось, которое он мог бы провести и поинтереснее. Было гораздо приятнее общаться с другими актерами и съемочной командой, с ними было веселее, и они легче поддавались моему обаянию.

Но когда я смотрю на его поведение с расстояния прожитых лет, я понимаю, что Харрисон оценивающе смотрел на женщин на площадке. Не обязательно заводить интрижку, но почему бы и нет. Мы снимали на местности, и немножко погулять на стороне – не самое худшее, что он мог сделать. Это было почти ожидаемо. На местности, вдали от дома…

Так что, когда я прочесывала эту самую местность в поисках любовного приключения, Харрисон, видимо, был занят тем же самым.

Как-то в пятницу вечером, почти в начале съемок, был праздник по случаю 32-летия Джорджа Лукаса. Это была вечеринка-сюрприз, но я бы удивилась, если бы для него это был сюрприз. А даже если был, то никогда не знаешь, чего ждать от Джорджа. Он не был силен в выражениях лица, почти как Дарт Вейдер, всякие разные роботы, штурмовики и эвоки.

Единственное, чего никогда не говорил нам Джордж, в отличие от других режиссеров, – и что я услышала позднее, с некоторым разочарованием, – это «просто получать удовольствие от процесса». Очень многие режиссеры старались добиться от меня этого удивительного подхода, и каждый раз мне хотелось сказать: «Разве я за этим сюда прихожу? Получать удовольствие? Я прихожу, потому что получаю зарплату, а еще чтобы разговаривать с псевдобританским акцентом, чтобы нравиться незнакомым людям». Удовольствие приходит потом, и чаще всего бесконтрольно, и здесь я возвращаюсь к рассказу о вечеринке.

Праздник проходил в небольшом полупустом помещении, прилегающем к кафетерию студий «Элстри». Стены были грязно-желтыми, хотя более тактичный и близорукий гость назвал бы их горчичными. Большинство гостей были из съемочной команды: механики, электрики (в Британии их называли «искрами»), водители и все прочие, кто ежедневно трудился на съемках нового непонятного фильма. Если нам удастся показать на экране хотя бы половину того, что Джордж написал в сценарии, подумала я, люди придут в кино. В любом случае это будет странный классный маленький фильм. Я бы пошла на него в кино. Ну, мне все равно придется туда идти, но меня не надо затаскивать силком.

Так вот, этот кафетерий был большим и пустым – загадочным, непонятным – и не отвлекал внимание от еды, а из еды там были чипсы, морковь, сельдерей, крендельки и разные соусы к ним. А рядом со столом, на котором располагались эти сказочные яства, находился оазис, то есть другой стол с манящими сокровищами – алкогольными напитками.

Я еще не видела Джорджа, так что, стараясь выглядеть как можно более непринужденно и равнодушно, я плавно продвигалась к бару, приправляя свои закуски улыбкой, чтобы людям было легче любить меня и не задаваться вопросом, почему именно меня, а не кого-нибудь другого, взяли на роль довольно устрашающей принцессы.

– Привет! Как дела?

Как его зовут?

– Рад тебя видеть.

О, нет – как же его зовут? Интересно, как вообще их всех зовут? – думала я, блуждая во все увеличивающейся толпе людей, которых я видела каждый день. Конечно, они-то все знают, как меня зовут, потому что мое имя в самом верху расписания съемок.

– Можно мне колу со льдом, пожалуйста? В таком же большом стакане, как у тебя? Ах да, мы же в Англии, здесь не добавляют лед. Ну, значит, теплую колу.

Здесь в дверях появляется Харрисон. Ого, похоже, он рад здесь находиться. Надо же, подумала я. Может, хоть сегодня он будет улыбаться. Я помахала ему и поднесла колу к губам в надежде, что она не будет слишком теплой. Как болото в летний день или перегретая ванна. Харрисон поднял руку (вроде как приветственно) и начал продвигаться сквозь собравшуюся толпу людей, которая все росла и росла, как социальный гриб, который подкармливается у бара.

– Конечно, я тебя помню! – убеждала я кого-то, кого, конечно же, не помнила. – Да! Я отлично провожу время. А ты? Эй, смотрите, кто пришел, – сказала я в сторону кого-то еще. – Я как раз думала, придешь ты или нет. Нет-нет, правда думала. Нет, у меня уже есть напиток. Так что иди и налей себе тоже. Я могу обойтись и без алкоголя. Мне не нравится, что он притупляет чувства. Скажи три раза быстро: притупляет чувства, притупляет чувства, притупляет чувства. Нет, правда мне нельзя пить. Я пыталась, я правда давала ему шанс. Но на самом деле у меня аллергия на выпивку. От нее я тупею, плохо себя чувствую и слишком быстро отключаюсь. Так что я никогда не была пьяной – только вялой и инертной. Мне нравится это слово, а тебе? «Инертный».

Толпа празднующих превратила это необычное помещение в дальний зал какого-нибудь паба перед самым закрытием, не хватало только бильярдного стола. Начиналось все довольно скромно, а потом все стали понимать, что это не какой-нибудь чинный день рождения строгого начальника, о котором никто толком ничего не знает. Скорее, это была какая-то веселая автокатастрофа в конце долгой съемочной недели в самом начале работы над фильмом. Может, мы уже отстали от графика.

Многие члены команды уже были знакомы по предыдущим съемкам, и вся работа (кроме короткой поездки в Тунис) велась на студии. Никаких переездов и дешевых уютных отелей. Большинство этих ребят возвращались домой в конце дня/недели/месяца, садились за обеденный стол в окружении своих близких, которые их очень поддерживали, и радостно смотрели на свою половинку и своих детей, которым было очень интересно, как прошел день на работе.

Именно это все и обсуждали.

– Не то чтобы на работе было очень весело, правда? – сказал кто-то из команды. – Все, с кем я когда-либо работал и у кого есть чертова голова на плечах, предпочли бы сидеть где-нибудь в тепле, подальше отсюда – скажем, на каком-нибудь побережье, где тебя обслуживают улыбчивые местные и темный эль течет рекой.

– Дома? – сказал другой. – После бесконечного рабочего дня в темноте съемочной площадки, который ты проживаешь в ожидании звонка, после которого наконец-то можно будет говорить громче, чем шепотом, – да лучше бы меня имели в пяти позах до пятницы. Дайте мне небольшой провинциальный городок, суточные, которых хватит на один-два захода в местный бар, где полно непонятных, но легких девок, а больше ничего и не надо, верно, парни?

В это же время два парня из съемочной команды – вторые ассистенты режиссера Терри и Рой – решили надо мной поиздеваться.

– Мальчики, смотрите, кто у нас здесь! Это наша маленькая принцесса без своих бубликов!

Думаю, отчасти они делали это потому, что я была, по сути, единственной девушкой на вечеринке, и было бы гораздо веселее, если бы единственная девушка на вечеринке была в стельку пьяной. Если так, то им пришлось бы напоить меня тем крепким алкоголем, который все так жадно поглощали. Это стало одним из главных развлечений вечера – давайте напоим Лею, – и если бы я поддалась, то более идиотского поступка нельзя было бы придумать, учитывая, что на вечеринке были все, с кем мы работали над фильмом, в том числе мое начальство – продюсеры и сам именинник-режиссер.

Повсюду царило какое-то викторианское сквернословие, с изобилием местных выражений. Кто еще говорит по-английски так же, как это делают британцы, использующие слова «щелка» (рифмуется с «челка») и «дырка» (рифмуется со всем) прямо на работе – невозможно ведь устать от этих разговоров, правда?

Ну, если вы и устанете, то я никогда. Я влюбилась в Лондон, как только приехала туда учиться, и с тех пор не могу разлюбить. Я люблю англичан за то, как они привязаны к своей истории, как они берегут старые дома, а не сносят их, чтобы построить на их месте однотипные унылые многоэтажки с кучей окон, из которых хочется выброситься с криками. Я люблю многочисленные лондонские акценты, обменные курсы, своеобразное дружелюбие, музеи, парки, которые нужно открывать ключом, и колу безо льда. Если я могу простить город за то, что он не ставит лед на первое место и это часть его образа жизни, то это настоящая любовь.

Мы все встали в один ряд и отвратительно исполнили «Хэппи бездей», а потом Харрисон заговорил с Джорджем. Меня снова окружила толпа потных несвежих натуралов в футболках и джинсах. Будь то мышцы или жир у них под невзрачными футболками, они все были для меня по-разному привлекательны, отчасти потому, что многие и правда были привлекательны, а отчасти потому, как бесспорно привлекательна была для них я, хотя я и стеснялась, что я всего лишь маленькая девочка. Ну, давай же, юная я, будь с собой помягче! Хотя я и не была единственной в меню, мне было девятнадцать и я была чертовски хороша. Это теперь я так думаю, а тогда, если бы меня спросили, как я выгляжу, я бы сказала, что я толстая и низкая.

Они всё уговаривали и уговаривали меня выпить, и в конце концов та часть моей натуры, которая любит угождать людям, взяла верх и согласилась на один стаканчик. Я попросила ликер «амаретто» – единственное, что я пила. На вкус он как противный сироп от кашля, и вкус этот очень сильный, но, по крайней мере, он был мне знаком. У меня не было кашля и не болело горло, но я подумала, что для профилактики не помешает. Съемочная команда как раз за это и выпила, когда я наконец согласилась.

– Не понимаю, как можно пить алкоголь ради вкуса, – сказала я. – Он же как ржавчина. Я видела, как люди с наслаждением потягивают из бокалов вино, и это меня поражает.

– Меня тоже, дорогуша, – ответил кто-то из команды. – Я пью только ради его действия, к черту вкус.

– Да, но когда я была маленькая, мне он казался таким прекрасным: люди разбиваются на кучки на вечеринке, держат в руках бокалы с напитками, закидывают голову, звонко смеясь, – и я не могла дождаться, когда тоже буду так веселиться. Я с нетерпением ждала, когда же раскрою тайну алкоголя, который высвобождает всю эту потаенную радость. Но все это оказалось ложью, страшной, ужасной ложью, и кто-нибудь когда-нибудь за это заплатит.

– Послушай, дорогая, – сказал член команды, который вернулся с моим напитком. – Ни за что не нужно платить, Джордж Лукас угощает.

Я заглянула в бокал, который он мне вручил, но вместо «амаретто» там было нечто больше похожее на вино. Я поморщилась.

– Извини, душечка, у них не было твоего волшебного сладкого ликера, – сказал он. – Но это так же полезно, как «амаретто», и даже лучше.

Зачем я вообще это выпила? Может, чтобы показать им, почему мне не стоит пить. Но, какой бы ни была причина, я все же выпила. Мое лицо скорчилось в гримасе от первого же глотка этой противной жидкости. И второго, и третьего. Я не смогла сосредоточиться и понять, какой же у нее вкус, потому что через пару мгновений я уже весело смеялась, как те взрослые, которых я видела у мамы на вечеринках, когда была маленькой.

– Помните ту сцену, где мы летали? – говорю я.

– В смысле, летали?

– Так я тебе объясняю! Сейчас объясню! Когда мы с Марком взялись за веревку и перелетели с платформы на другую сторону! Понимаешь? Понимаешь, о чем я?

Они поняли. Не то чтобы их волновал мой рассказ, скорее, их волновало только то, чтобы я пила дальше, и я пила. Они смеялись над всем, что бы я ни говорила, и мне это нравилось, и так я и катилась по той кривой дорожке, пока фонари на этой дорожке не начали тускнеть и стало уже не важно, дорожка это или нет. Вообще все было не важно. Важно только то, что мы смеемся и здорово проводим время.

Не помню, когда мне стало понятно, что несколько мужчин хотят как бы в шутку меня похитить. Не помню, потому что довольно много времени прошло с той вечеринки-сюрприза для Джорджа.

Это был какой-то веселый план. Вытащить меня с вечеринки и отвезти куда-нибудь, куда там киношники отвозят молодых актрис, чтобы показать, что актриса принадлежит им, хотя бы ненадолго, а не другим актерам или продюсерам. Конечно, это было не серьезно. А что серьезно, так это то, как мужчины относятся ко всяким разборкам.

В какой-то момент я поняла, что у меня болит голова. Не сильно болит, просто какая-то тяжелая, не такая, как обычно, и я сказала об этом вслух.

– Тебе нужно выйти на воздух, – сказал кто-то из команды.

– А здесь разве нет воздуха? – говорю я. – Чем же я тогда дышу?

– Эй, – послышался какой-то новый голос, как раз когда меня вели к двери очень милые электрики. «Искры» освещали мне путь, а? Мы уже собирались выйти в эту дверь, как голос послышался снова. Американский, а не британский акцент. Голос янки. – Куда вы ее ведете?

– Никуда, мужик, леди просто хочет немного подышать, и все.

– Простите, но леди, похоже, не вполне осознает, чего она хочет.

Я вдруг поняла, кто это. Это Харрисон! Мой коллега по площадке. Что он такое говорит? Как это я не знаю, чего хочу? Может, это и правда так, но кто сделал его главным специалистом по этому вопросу?

– Привет, Харрисон! – поздоровалась я, когда он к нам подошел. – Где ты был?

Понятия не имею, что эти хулиганы-британцы собирались со мной делать. Хочется верить, что ничего особенного, но они очень всполошились, когда поняли, что им помешают. И Харрисон внезапно решил сыграть роль моего спасителя от… боюсь представить чего. (Но зачем представлять?) Его кто-то толкнул, он толкнул в ответ, а я старалась прийти в себя.

Был и элемент опасности. Не с большой буквы «О», конечно, но той опасности, которую таит в себе хулиганство, которое, казалось, правит бал, или постелью, или миром. То, что началось как шуточное перетягивание каната, превратилось в серьезную драку за девичье – как там? – целомудрие. Нет! Добродетель! Перетягивание каната, где на кону стояла моя опьяненная вином добродетель, и было неясно, чем все закончится. Но мне было интересно.

Как только мне удалось собрать в кучу остатки своего сознания и понять, кто участвует в перетягивании каната, я потихоньку осознала, кого я хотела увидеть победителем: того самого контрабандиста со шрамом на подбородке, внутренним диалогом и оружием на поясе – не сейчас, а в фильме, но все же… Я почувствовала, что без оружия не обойдется, и, видимо, команда тоже, потому что после бешеной драки, из которой Харрисон вышел хромая, он закинул меня вместе с добродетелью на заднее сиденье своей машины и скомандовал водителю: «Поехали! ЕЗЖАЙ!» И мы поехали, а за нами бежали – недолго, но храбро – члены съемочной команды, лучшие из мужчин.

Примерно на полпути в Лондон из «Элстри» я услышала, что кто-то сигналит. То есть я не сразу осознала, что это был за звук. Я толкнула Харрисона.

– Что это? – спросила я, запаниковав. – Кто-то сигналит?

– Черт, – буркнул Харрисон, щурясь в заднее стекло. – Это Марк и Питер.

– О боже. – Я начала вставать, но он остановил меня движением руки и сказал:

– Поправь прическу.

Прическа, прическа, прическа – весь этот фильм об одной только моей прическе, на экране и в жизни. Я сделала все, что могла в этом состоянии, чтобы поправить прическу, оставаясь при этом лежать на сиденье, а потом осторожно выпрямилась, боясь того, кого я могла увидеть сквозь стекло, и не вооружены ли они? Вооружены камерой и удивленным лицом? Или?..

– Просто веди себя как обычно, – предложил Харрисон.

Осознав, что для того, чтобы вести себя как обычно, мне понадобится несколько часов и упряжка лошадей, я просто улыбнулась и помахала им в окно – это самое близкое к состоянию «как обычно», какое я только могла изобразить без помощи, дополнительной похвалы и шляпы.

– Они ехали далеко и, должно быть, ничего не видели.

Пока я смотрела в окно, синяя машина поравнялась с нами справа. Парень из нашей команды, Питер Кон, вел машину, а слева от него на пассажирском сиденье сидела красивая девушка, актриса Ку Старк. Марк сидел на заднем сиденье и наклонился вперед, как раз между Питером и девушкой. Он радостно помахал нам и улыбнулся. Я помахала в ответ и показала верхние зубы.

Харрисон опустил стекло. Это была доисторическая Англия: стекла опускались механически, на телефонах нужно было крутить диск, а в воскресенье после одиннадцати вечера все было закрыто. То есть вообще все. Это было удивительно.

К тому же у них не продавались кукурузный хлеб, привычные нам хлопья для завтраков, смесь для блинного теста, бобы и обычный бекон! Я только это раньше и ела! Как они вообще выжили? В Америке продавалась куча обычных продуктов, которые нельзя было купить в Англии. Некоторые из них продавались в магазине «Фортнум и Мэйсон» на Пиккадилли. Я знала это только потому, что последние несколько лет жила в Лондоне. Американцы, которые были в актерском составе (Марк и Харрисон) и съемочной команде (Джордж, Гэри и др.) «Звездных войн», только начинали узнавать такие факты.

Одним из американцев был вышеупомянутый Питер Кон, который обычно носил вязаную шапку и длинные темно-синие и темно-бордовые свитера. Я не знала, чем именно он занимается в «Звездных войнах». Похоже, он не был официально занят на съемках, хотя я даже не знаю, что значит быть официально занятым, но вот мы – Питер, Ку Старк и звезды нового фильма – уже вместе едем в ресторан.

То, что мы с Харрисоном всю дорогу до Лондона ехали на заднем сиденье, вовсе не было прологом к какому-то более глобальному событию. Разве что намеком на него. Конечно, в какой-то момент мы неожиданно поцеловались, как будто из интереса, как будто жадно читая лица друг друга губами, как будто погружаясь в бездну дыхания друг друга, как будто отыскивая потаенные сокровища, которые скрываются… Стоп! Кажется, я нашла сапфир у коренного зуба слева. Это как пытаться поймать друг друга на крючок – как на рыбалке, только без воды, весов и ужасного запаха рыбы. Но с другой стороны…

Я бы не хотела так целоваться все время. Может, один раз в месяц, в подходящей обстановке – например, по дороге из студии в город. Может, нас везло мягкое мурчание мотора.

Но так или иначе, мы доехали до ресторана и отправились ужинать с Марком, Питером и Ку Старк – чья карьера в «Звездных войнах» трагически закончилась в кабинете монтажа и кому следовало бы перестать оставлять свои вещи (например, сумочку) у кого-то дома, чтобы им не надо было показывать всем эту вещь и громко спрашивать: «Кто-нибудь знает, чье это?» – и слышать в ответ хор: «Наверное, это сумочка Ку». Не важно, насколько красивой она была (и, несомненно, остается), нельзя отрицать, что «сумочка Ку» звучит нелепо.

Так вот, я сижу в ресторане в Лондоне и думаю только о том, насколько Ку красивее меня и как уверенно она держится – конечно же, благодаря красоте. Интересно, крутит ли она роман с Питером, потому что похоже, что да, потому что Питер тоже привлекательный. Не так привлекателен, как Ку, но ему это и не нужно, потому что, как известно, если у тебя есть пенис и работа, быть еще и красивым – это просто замечательно, но не необходимо.

Так что очень возможно, что они встречаются. Марк был один, а Харрисон был… Харрисон во весь опор мчался по пути, который сделает его всем для меня. Он слишком скоро станет центром моей окраины, той части моего мира, где нет покоя и радости. Что, как мне самой кажется, звучит ужасно жалко – но не забудьте, что не та юная неопытная девочка заварила всю кашу. Это была его инициатива. Я была невинным наблюдателем, который старался сделать все возможное, но не самое разумное, чтобы выветрить алкоголь, принятый ранее в этот вечер. Может, тогда я смогу понять, что произошло у нас с Харрисоном в машине и повторится ли это снова? И если да, то скоро ли? Теперь, когда все карты на столе, останутся ли они на столе или плавно переместятся на постель?

Я не очень хорошо помню тот ужин, помню только, как очень стеснялась, как смутно все воспринимала и как нелепо себя чувствовала после того, как выпила два с половиной бокала алкогольного напитка. И даже не крепкого алкоголя, а чего-то густого и непроницаемого, как цемент. Это был слабый алкоголь, легкий, смешливый и рассеянный. Я пыталась противостоять этому неудобному ощущению притупленных чувств с помощью огромного количества своего любимого универсального эликсира – сладкого, кофеинового, газированного – «Кока-колы». Я надеялась, что очень скоро почувствую ее целительную силу.

Я выпила несколько тонизирующих стаканов и изо всех сил старалась не смотреть на Харрисона. И как бы я смотрела? Что бы он подумал, если бы увидел, что я на него смотрю? Что он мне нравится? Уф, таким нелепым способом невозможно это скрыть! И это была целиком его вина. Это он меня поцеловал на заднем сиденье машины. Я бы никогда даже в его сторону не посмотрела, если бы следовала своему плану. Какому плану? Какой именно у меня был план? Как давно он у меня был? Что, если мой план на самом деле всего лишь иллюзия? Так что точнее будет спросить: если бы я держалась своей иллюзии, смогла бы я убедить себя, что не увлеклась Харрисоном?

Несмотря на стакан бодрящей колы в руке, я все еще была пьяна – в необычном состоянии, к которому я еще не привыкла. Я знала, что такое быть укуренной. Это значит быть радостной и с затуманенным взглядом – да, я к этому тоже еще не привыкла, но потихоньку привыкала. В хорошем смысле. Под травой все мелочи, которые до этого казались незначительными, не только привлекали, но и удерживали мое внимание.

С алкоголем все было по-другому. Состояние глубокой темноты, которое вызывает чувство сожаления и в котором я обещала себе (и тем, кто меня слушал) больше не оказываться, если тот, кто будет уговаривать меня этим отравиться, отстанет. И все же я снова пьяна.

Сидя за столом, я подумала, что могу смотреть на Харрисона, когда он говорит, но это чудо могло никогда и не произойти, так?

Не так. В тот вечер он говорил больше, чем я когда-либо слышала. Он рассказывал о том дне, когда нас собрали очень рано – подумаешь, как необычно! – но к полудню мы все еще не начали снимать.

– А я и не против подождать, – высказался Марк, посыпая пасту тертым сыром. – Конечно, мне не очень это нравится, но всегда можно чем-то себя занять.

– Ну, конечно, – произнес господин Форд, нарочно растягивая слова, – и чем же? Разбирать почту или учиться играть на цитре?

Я слушала очень внимательно: все зависело от того, как мне удастся вклиниться в этот разговор, не подавая вида, что мне интересно.

– Я бы отдала немало кровно заработанных денег, только чтобы посмотреть, как ты играешь на цитре, – предложила я скромно и в полной уверенности, что произведу хорошее впечатление.

Харрисон внимательно посмотрел на меня с противоположного края стола. Затем медленно потер подбородок левой рукой, обдумывая мое предложение. Он поджал губы и стал медленно постукивать по ним пальцем. Потом прищурил свои карие глаза и спросил:

– Немало – это сколько?

Он спокойно и терпеливо ждал моего ответа – и не улыбался, но и не не улыбался. А я сидела и украдкой теребила кожу на большом пальце под столом, случайно оторвала маленький кусочек кожицы и вдруг потеряла нить разговора. О чем мы говорим? Почему он так на меня смотрит? Я испачкалась едой? Я посмотрела на других сидящих за столом – удивительное совпадение, они все смотрят на меня! Почему все на меня смотрят? Я точно испачкалась едой. Я вытерла уголки рта рукой и увидела, что на большом пальце немножко крови.

– Сколько чего? – спросила я грустно. – Я немного запуталась, какая сейчас сцена? – Мой голос прозвучал умоляюще. Не так, как будто я умоляла меня пощадить, а как будто я поэтично взывала к их благородству.

Они засмеялись, когда я спросила, какая сейчас сцена. Харрисон не смеялся, но выглядел так, как будто мог бы и смеяться, если бы был из другого теста. Тогда я вспомнила, по крайней мере частично.

– А, играть на цитре! Я заплачу тебе, чтобы ты сыграл на цитре!

– Прямо сейчас? – спросил Харрисон.

– Да! – теперь уже и я засмеялась, впервые за вечер. Мы все засмеялись.

Может, теперь все будет хорошо. Конечно! Так и будет! Это был знак! Все началось с цитры и ею же закончилось. И еще кое-что: я поеду домой с Харрисоном. Я до последнего не была в этом уверена, а еще не знала, что случится потом. Но знала, что это не очень хорошая идея. Даже совсем не хорошая идея, но, с другой стороны, не такая и плохая. То есть, каким бы он ни был странным и сердитым, он ведь не плохой человек. Он был гораздо ближе к светлой стороне, чем к темной. В нем было и плохое, и хорошее, как и во всех нас. Хороший человек, который совершает плохие поступки, или плохой человек, который совершает хорошие, – пока есть люди, кто-то все время будет поступать с ними либо хорошо, либо плохо. Особенно когда речь заходит о деньгах (и маленьких собачках).

Мы все, как хорошие солдаты, доблестно сражались за право оплатить счет, радостно осознавая на подсознательном уровне, что в итоге его оплатят, конечно, те, кого природа щедро одарила спермой. Мы с Ку изобразили наполовину пресыщенность, наполовину благодарность за то, как любезно они пожертвовали своими кровными шекелями, поднялись из-за стола и направились к выходу, где нас непременно ждали новые сказочные приключения.

Я была не в том состоянии, чтобы заниматься чем-то, кроме поиска подсказок, если мне их давали намеренно. Но, возможно, я просто неправильно поняла ситуацию: может, я просто следую подсказкам, которые у меня в совсем-не-привыкшей-к-алкоголю-и-затуманенной голове? Но я медленно трезвела, и вероятность того, что я неправильно все воспринимаю, понижалась с каждой минутой, пока мы стояли в переулке у выхода из маленького итальянского ресторанчика, поход в который я только что пережила. Я радовалась свежему воздуху – кто же знал, что его на улице так много! Особенно по сравнению с общим количеством воздуха, отведенным для ресторанов.

Мы стояли под робким светом уличного фонаря, переминаясь с ноги на ногу, поглядывая на часы, прикуривая сигареты или вглядываясь в даль в надежде увидеть приближение такси.

– Я в Челси, – сказал Марк.

– В конце концов решил остаться там? – заметил Питер, мудро кивая.

Марк пожал плечами.

– Я подумал, почему бы и нет? Там отличный вид, красивая кухня… Конечно, есть районы и получше, но… – Он замялся и снова пожал плечами. – Но там еще вторая спальня.

Харрисон бросил едва начатый «Кэмел» и кашлянул.

– Ну, ладно! – сказал он всем. Потом посмотрел на меня: – Я могу подбросить тебя домой – мне по пути.

Он взял меня за руку и повел в сторону Пиккадилли.

– Спокойной ночи! – смогла выговорить я, когда Харрисон повел меня по улице прочь от них. То, что я не споткнулась, было настоящим чудом, не как непорочное зачатие, конечно, но близкое к этому. Несколько секунд мы шли молча, и я придумывала фразы, которые могла бы сказать, чтобы показаться… показаться кем-то… может, даже женщиной, которая знает, что делает, – или которую не волнует, что она делает, потому что, куда бы она ни пошла, у нее всегда будет лучшая компания. Люди, которые слушали бы каждое ее слово – как внимательные преследователи, – и почему бы Харрисону не хотеть быть рядом с ней? Вот бы она была такой, вот бы она знала, что ему сказать, вместо того чтобы думать, к чему это все ведет. Куда они идут и зачем? Он позовет ее на выпускной и покроет ее тело засосами?

И, конечно, она уже любит его, не так ли? До тех поцелуев на заднем сиденье она бы не осмелилась, но теперь…

– Где ты живешь? – спросил он, стоя рядом с величественным Ханом Соло и всеми другими персонажами, которых он еще сыграет, от чего я вздрогнула. А рядом со мной стояли все, кого еще сыграю я: мстительная парикмахерша, злобная мачеха, разлучница, играющая на флейте, психолог, писательница-наркоманка, актриса, которая уводит чужих мужчин, директор по кастингу, которая очень любит мальчиков, я сама, неверная жена, злая начальница, я сама, я сама, я сама, я сама и парочка монахинь. Он взял меня за локоть и усадил на заднее сиденье такси.

– Какой у тебя адрес?

Я уставилась на него, моргая.

– Адрес?

– Куда едем, дамы и господа? – водитель завел машину, и мотор ожил. – Или катать вас всю ночь? За ваш счет, конечно.

Харрисон согласно кивнул и быстро покрутил пальцем в воздухе – международный жест, который все ускоряет.

– Ладно, Эсмонд-корт, Кенсингтон-хай-стрит.

– Прекрасно, леди. Домчим в один момент, – радостно воскликнул он на своем восточном кокни, как Дик Ван Дайк. Я бы тоже хотела такой акцент. – Это за Баркерс, да?

Я собиралась ему ответить, но вдруг Харрисон повлек меня назад к спинке сиденья, мы были все ближе и ближе, лицом к лицу, и наконец слились в поцелуе, по дороге туда, где мы будем репетировать свой поцелуй для фильма «Империя наносит ответный удар», который мы будем снимать только через полтора года, но нам хотелось отрепетировать заранее. Люди думают, что в романтической сцене актеры просто целуются. Они не понимают, что стоит за этой сценой. У настоящих актеров. Репетиции всегда видно. Но вы не обязаны верить мне на слово. Пересмотрите те поцелуи в «Империи». Видите? За этим стоят годы подготовки, и я даю слово, нам не нужны были спецэффекты. Это были первые дни и ночи Великой силы.

– Мы приехали, ребята! Эсмонд-корт! – Точку в этой фразе поставил резкий визг тормозов. – С вас пять фунтов десять пенсов, пожалуйста.

Харрисон развернулся, чтобы достать свой потрепанный коричневый бумажник из заднего кармана. Я подняла сумку с пола, положила на колени и сказала:

– Я могу…

Он посмотрел на меня взглядом, который означал, что конец предложения мне лучше оставить при себе. Похоже, я превратилась в фабрику румянца, потому что вся моя южная кровь хлынула в гости к северному лицу. Теперь мне стало ясно – надо признаться, немного с опозданием, – что Харрисон не собирался просто меня высадить, он собирался ко мне, как мы тогда говорили с друзьями, на ночевку. Что, если он… если мы… и тогда… о боже, он уйдет, а я буду чувствовать себя шлюхой, падшей женщиной, которая ничего не стоит. Лея бы никогда не оказалась в такой ситуации.

Вообще-то, возможно, и оказалась бы, но продолжения бы не было. А сейчас, похоже, будет. О, а вдруг она и правда сидела на заднем сиденье такси с женатым актером-контрабандистом? Если бы с ней вдруг такое и произошло, то она бы не плыла по течению, как опавший лист. Ну, давай же! Она могла бы придумать нечто более необычное… может, не очень романтичный вариант, но все же… Почему я так послушна? Что бы сделала Лея? Очевидно, не то, что сделал бы Иисус. Иисуса едва ли можно брать в пример, когда речь идет о свиданиях. А это было оно? Свидание? О, Лея, где ты, когда ты мне так нужна? О Господи, если Ты смотришь, пожалуйста, сделай так, чтобы мой живот выглядел плоским, если до этого дойдет.

– Спасибо, друг, – сказал таксист, когда Харрисон заплатил ему. Затем он уехал, бросив нас в беде.

– Хочешь подняться? – спросила я глупо.

Он чуть не засмеялся.

– Конечно.

Я стала искать в сумке ключи. Лея нашла их и привела его к себе в квартиру, а Кэрри всю оставшуюся ночь развивала сюжет со своим будущим мужем по фильму. Чем все это закончится? И закончится ли? И как я буду выглядеть, когда закончится?

Трудно вспомнить хоть с какой-то долей ясности события тех выходных. И даже если бы я вспомнила, то что это будет, эротический рассказ для суровых фанатов научной фантастики? Я даже не могу вспомнить, что было вчера или даже сегодня, когда отдаю свои кредитки на хранение. Честно говоря, я даже не знаю, зачем отдавать их на хранение.

То, что произошло в эти выходные, останется между строк в рассказе о том, чего не произошло. Я знаю, что мы точно ни о чем не говорили по душам. Значит, раз мы не разговаривали все это время и не играли в «Монополию», то характер занятий был скорее физический. Долгие прогулки, посадка на воду, типа того.

А зачем быть скромной или сдержанной? Он остался на ночевку – ну, это когда строишь крепость из подушек после драки подушками, потом вы звоните его маме и просите, чтобы она разрешила ему переночевать, но нужно пораньше лечь, потому что в понедельник идти в школу, а еще вы играете в школьном спектакле. Все, что я помню после того, как он вошел со мной в квартиру и включил свет в коридоре, это что я хотела показать ему свою маленькую квартирку. Только теперь мы неловко медлили уже не в движущейся машине на глазах у искушенного зрителя. Мы снова репетировали свою сцену с поцелуем.

В спальне было недостаточно темно, даже с выключенным светом мне все равно хотелось погасить свет. Он решил сделать вид, что узнал меня по фильму.

– Эй! Ты случайно не была в той сцене, которую мы снимали сегодня? Я не мог тебя видеть в… Облачном городе?

Ладно, теперь мы пообщались словами и пошутили друг над другом словами Джорджа, и снова занимаемся тем, для чего не нужны разговоры, и словно стараемся запомнить друг друга на уровне ощущений. Если бы в то утро, когда моя постель еще служила для других целей, мне сказали (если бы я сама этого не знала), что «Звездные войны» станут настолько популярны, разве могла я предположить, что звезды «Звездных войн» окажутся в одной постели?

Я не верю, что люди бывают в чем-то так сильно уверены. А если и бывают… значит, они неверно оценили ситуацию и слишком самонадеянны. В основном люди делают всего несколько вещей хорошо и надеются, что это перекроет их недостатки.

Почему я вам это рассказываю? Отчасти из-за того, что при сочетании неуверенности в себе и неопытности я была словно парализована. Я ужасно боялась сказать что-нибудь, из-за чего Харрисон уйдет и бросит меня в беде, которая еще недавно была квартирой Риггса. Крошечная часть меня чувствовала, что выиграла в лотерею, где разыгрывали мужчин, а я сижу и одновременно считаю и трачу деньги. Мы соприкасались кожей. Мы испытывали удачу – его, мою, нашу, – пока не стали купаться в ней, пока нам не осталось ничего, кроме как искать пути друг к другу и сквозь друг друга, пока мы не переплыли на тот берег.

Я смотрел на Харрисона. Он был… Боже, он был такой красивый. Нет. Еще красивее. Он выглядел так, как будто мог вести людей в битву, захватить крепость, выиграть дуэль, стать лидером мира, свободного от глютена, при этом ни капельки не вспотев. Лицо героя – несколько прядей волос спадают на благородные, слегка прореженные брови, – который вглядывается в даль, пытаясь разглядеть надвигающиеся войска коренных народов, умные и такие глубокие глаза, что можно в них утонуть и пытаться выплыть на поверхность не один день. Но зачем выплывать? Зачем покидать место, где надежно хранится столько остроумия и разных идей? Эй, парень! Подожди минутку! Поделись сокровищами с другими. Пусть один возьмет красивое лицо, а другой острый ум, и оба будут богачами. Ну уж нет! Вот живой пример избыточного богатства. И как такой блестящий экземпляр мог довольствоваться таким скромным существом, как я? Нет! Ничего не говорите! Правда в том, что ему было достаточно. Пусть ненадолго. Гораздо больше, чем достаточно. Со временем сравнивать себя с ним и пытаться соответствовать станет слишком утомительно. Мне очень повезло, но не хватило уверенности в себе, чтобы это оценить, и не хватало чего-то еще, чтобы насладиться тем, чем можно было насладиться, а потом спокойно отпустить. Только чтобы сорок лет спустя смотреть на это удивленными, благодарными, опухшими от слез глазами.

Достаточно сказать, что мы это пережили. С расстояния прожитых лет трудно судить, насколько мы были близки, и можно ли сравнить эту близость с моей близостью с тем, кто был так похож на моего космического кавалера, который ухмылялся, когда переходил на скорость света (а мне все равно не нужна была помощь).

И, когда суровое испытание нашей дружбы было позади, Харрисон уснул, а я старалась уснуть. Боже, как он был красив. Я простила его за то, что он не любил меня так, как мне могло бы хотеться, – и почти простила себя за то, что мне этого не хотелось. Я пыталась последовать за ним в страну снов, но у меня не получалось, и я просто лежала и дышала рядом с ним в темноте, думая о том, что ему снится, и надеясь, что если я все-таки усну, то проснусь раньше его. Может быть, разговор мне сейчас дался бы лучше – ни он, ни его персонаж меня уже так не пугали.

Кое-что я по-прежнему считаю слишком личным.

Удивительно, да? Если не вдаваться в детали, то можно подумать, что все, что я говорила и делала, я выставляю на всеобщее обозрение. Как раз туда, где это ценнее всего. Но секс – это личное. Это может быть одной из причин, по которой мы занимаемся им в основном обнаженными. Как только падает одежда, возникает ситуация, которую я не буду описывать словами. Если одежда не надевается обратно, то разговоров тоже не жди.

Так что, с нехарактерной для себя сдержанностью, я опускаю все подробности и разрешаю себе поделиться только самой общей информацией о том, что произошло между мной и господином Фордом в ту роковую пятницу в мае 1976 года. Это относится и к тому, что происходило между нами с Харрисоном в последующие пятницы. Потому что это время мы проводили вместе и устраивали ночевки, как приличные подростки. После ночи мы проводили вместе весь день. Так все и было. Кажется, припоминаю, как он читал газету, а я… притворялась, что чем-то занимаюсь.

Личные вопросы можно оставить при себе, потому что я едва помню, чем мы занимались в первые выходные. Я не знала, как пережить эти бесконечные пять дней съемок после тех первых выходных. Эти пять дней на съемочной площадке тянулись бесконечно, и нам приходилось вести себя так, как будто и не было никаких выходных. Будние дни мы проводили держась друг от друга подальше. Не то чтобы мы об этом специально договаривались. Мы просто догадались, что лучше проводить будни так, как будто не было не только тех первых выходных, но и всех последующих тоже.

Несмотря на общеупотребительную фразу «ходить на свидания», которая описывает то, чем занимаются двое людей, которые проводят время вместе, мы с Харрисоном почти никуда не ходили и не хотели ходить.

Вместо этого мы ходили друг к другу в гости. Помню, что чаще всего в выходные мы были в моей съемной квартире в Эсмонд-корте, а может, туда просто возвращает меня моя память, когда я вспоминаю семидесятые. Я знаю, что хотела проводить время вместе именно там, а не у него.

Мне больше нравилось, когда Харрисон оставался у меня, потому что я жила в квартире своего друга и она была лучше. Извините, но это так. За первый фильм мы все получали зарплату около 500 долларов в неделю. Я родом из состоятельной семьи (которая, однако, испытывала в последнее время некоторые финансовые трудности) и могла позволить себе снять хорошую квартиру, даже если бы не одолжила квартиру у Риггса, а у Харрисона дома была жена и двое детей, так что, чтобы обеспечивать их, он снимал самое скромное жилье, которое ему нашла студия. И когда возникал вопрос, к кому поедем, выбор скоро стал очевиден. Однажды, в один из тех редких случаев, когда мы все-таки ночевали у Харрисона, Марк и его вездесущий друг Питер заявились туда без приглашения. Было около одиннадцати утра, и выглядело довольно странно, что я там. Было ясно, что я не заскочила на поздний завтрак, потому что нигде не было ни булочек, ни яиц и мы не репетировали сцены. Харрисон пригласил Марка войти, вернулся за стол, где мы сидели, сел напротив меня, взял меня за руку и томно произнес:

– Мы помолвлены.

Это как прятаться в чистом поле – он как бы пошутил, что между нами что-то есть, но это не было похоже на правду – отличный прием, которым я пользуюсь по сей день.

Но еще я знаю, что сама точно не знала, чего хочу от отношений с Харрисоном. Я могла очаровать кого угодно – всех, кроме него. Эти слова я написала в одном из дневников, которые вела во время съемок «Звездных войн». Самого первого фильма, или четвертого эпизода. Дневников, которые я нашла совсем недавно, когда делала ремонт в своей спальне. Я просмотрела множество коробок, которые были спрятаны под половицами, как настоящий клад, и наткнулась на три исписанные тетрадки, которые я вела в то удивительное время и быстро забыла, что они вообще у меня были. И что они помогали мне сохранять остатки разума.

Когда я их прочла, меня потрясло то, насколько они необычные, и тогда же я задумалась об их публикации. (Я все еще рассматриваю эту возможность. А вы что думаете?)

Я вела дневники по двум причинам: во‑первых, я всегда их вела, примерно с двенадцати лет. Казалось, что меня это успокаивает: все, что хранилось в беспорядке у меня в голове, я помещала на бумагу, где оно причиняло меньше беспокойства. Прямо как в поговорке «не держи в себе», хотя, по-моему, так говорят про рвоту. Больше подходит пословица «Лучше пустой дом, чем злой хозяин». Не то чтобы записи в тетрадях помогали совсем освободить голову – пусть кто-то может со мной не согласиться, – но уже хорошо, что они спасали от перегрузки.

Вторая причина, по которой я их вела, заключается в том, что я не могла поговорить с Харрисоном. В общем-то, ни о чем, но особенно о «нас», если вообще были какие-то «мы». Я не только не могла поговорить с Харрисоном, но наши совместные выходные еще и держались в тайне, так что о них лучше было вообще не рассказывать никому, кроме дневника. Я чувствовала, что никому не могу доверить разговора о нас с Харрисоном, потому что он был женат. И не на мне.

Так что могло получиться неловко, если я кому-то расскажу, потому что этот кто-то мог рассказать еще кому-то, а этот кто-то кому-то еще, пока наконец обо всем не узнает жена Харрисона, которая точно не обрадуется. И никто этого не хотел. Мы не обсуждали этого с Харрисоном. Просто молча этого не хотели.

Это нечто само собой разумеющееся и необязательно выражается словами, когда ты встречаешься с женатым человеком, если, конечно, он сам не говорит тебе, что жена его не понимает и он хочет уйти от нее к тебе. Или, в данном случае, ко мне. Но никто никому не говорил, что его не понимают, и поэтому никто не собирался уходить от жены. Вот так.

Я знала о таких самих собой разумеющихся вещах только из книг и фильмов. У меня никогда не было романа с женатым мужчиной. Я едва находила общий язык с неженатыми. И после этого я тоже никогда не встречалась с женатыми. Как я уже упоминала, до Харрисона у меня были всего одни хоть какие-то отношения.

Но Харрисон об этом не знал. Он знал только… По сути, он не знал ничего из моей жизни до тех романтичных выходных, полных незабываемой страсти. Ну, только общие факты, которые обычно пишут в анкетах. Имя. Имена родителей. Братьев и сестер. Друзей. Образование. Кроме того, истории из жизни, которые я рассказывала, должны были показать меня в лучшем свете. Забавные истории! Как со мной весело! Как я беззаботна и неотразима!

Чего я не знала, так это того, что Харрисон, возможно, слушал меня. Слушал, что я говорю. Особенно о мужчинах. Прислушивался ко всему, что подтверждало, что я доступная и опытная девушка! Он мог собирать эту картинку по частям, чтобы прийти к выводу, к которому, возможно, хотел прийти. И к которому в конце концов пришел. К выводу, что можно отвезти меня к себе домой или зайти ко мне домой. И так он и сделал.

Всю рабочую съемочную неделю я тщетно ждала хоть какого-нибудь знака, что а) между нами что-то было (вдруг мне все померещилось?) и/или б) если было, то будет ли снова и что это будет – очередные выходные без разговоров или свадьба, в конце концов (конечно, после того как пройдет нужное количество времени после его легкого и естественного развода). Уверена, что в списке жизненных приоритетов Харрисона во время съемок я занимала примерно пятнадцатое место, в то время как он в моем списке стоял на первом месте. И с этими мыслями я прожила всю неделю от первых выходных до вторых. Мы проведем вместе еще одни односложные выходные, или я проведу их одна, стараясь понять, что я такого сделала, чтобы оттолкнуть его? И как я это переживу, если мы уже были так близки, настолько близки, чтобы зажечь во мне полную одержимость?

Но и вторые выходные мы провели вместе. Снова мы были вместе и одновременно не вместе. Мы встретились в пабе «Норт Стар» в Сент-Джонс-Вуде на полпути между «Элстри» и центром Лондона.

Уверена, что это я выбрала место, потому что именно в этот паб я ходила, когда училась в драматическом колледже всего несколько месяцев назад. Всего несколько месяцев назад я бросила драматический колледж, чтобы сниматься в космической фантастике под названием «Звездные войны». В тот вечер в «Норт Старе» мне казалось, что прошло уже несколько десятков лет, потому что вся моя жизнь перевернулась. Я уже не студентка, которая участвует в постановках Шекспира и Ибсена и встречается со своим однокурсником, я самая настоящая актриса, которая снимается в фильме про далекую-далекую галактику. В космической фантастике. Идеально. И теперь у меня роман со звездой этого фильма. Прямо как я могла бы мечтать, не понимая, что это на самом деле значит, и вот я сижу с ним в лондонском пабе и пью после съемочного дня.

Полагаю, я уже упоминала, что Харрисон был немногословен. Принимая это во внимание, а также то, что мы находились у всех на виду, в тот вечер я бессознательно задерживала дыхание – довольно часто, – волнуясь о том, что говорить, а что не говорить. Я знала, но не верила, что не наговорю чертовски много. Я должна быть спокойной и лаконичной, задавать умные вопросы, а потом внимательно слушать его ответы. Если в этот вечер мне удастся продемонстрировать такое поведение, то в этот самый вечер он откроет во мне положительные качества, которые заставят его пересмотреть свое мнение обо мне, которое, конечно же, предвзято.

Ему будет интересно, где же я была всю его жизнь, и он будет поражен, поняв иронию того, что по сравнению с ним я не так давно родилась. Но важно только то, что он встретил меня сейчас. Он бы напоминал себе, что должен наверстать то упущенное время, что мы провели не вместе, за нашу совместную жизнь. Но сейчас мы и не думали ничего наверстывать, потому что пока толком и не проводили время вместе.

Мы с Харрисоном начали пить, и в какой-то момент я сказала:

– Хочешь, я тебя спародирую?

Харрисон не просто ходил, он развязно расхаживал, почти как Джон Уэйн в замедленной съемке, изображая своей походкой плохого парня. Чтобы это показать, я зашла за угол, чтобы Харрисон меня не видел, и потом появилась и стала расхаживать в его манере, показывая всем своим видом, что случайно оказалась в этой дыре. Я превратилась в него, разочарованного лорда Форда, повелителя всех, кто попадался ему на глаза. Я смотрела по сторонам скучающим разочарованным взглядом, немного ухмыляясь, как будто любое место, в котором я случайно могла оказаться, без сомнения, было какой-то жалкой дырой с горсткой нуждающихся позеров и желающих быть позерами, которые, к сожалению, меня не интересовали.

Я еще ни разу не посмотрела на Харрисона, чтобы понять, насколько хорошо он воспринял мою пародию, потому что слишком увлеклась, изображая безразличие и раздражение всем, что меня окружает. Я тайком взгляну на него, когда будет возможность. Ну а пока, что за безмозглый кретин оформлял это помещение? Точнее, портил! Ох. Удивительно, что у меня не пошла кровь из глаз, когда я увидела то, что кто-то не постеснялся бы назвать интерьером.

Пока я изображала его внутренний монолог, я взглянула одним глазком на его лицо и увидела, что он не просто смеется, а смеется тем тихим и крепким смехом, который бережет для ситуаций, когда действительно смешно. Почти сорок лет спустя я все еще считаю, что это был один из самых важных моментов в моей жизни. И в «любви».

Я старалась не позволить своей внезапной радости испортить сценку и снова перевела взгляд на бездарный интерьер, но мне не хотелось затягивать – зачем испытывать судьбу? То есть моя шутка могла все изменить. Если мне хорошо удастся пародия на моего коллегу по фильму, или, точнее, надменного полоумного грязного нерфопаса, то Харрисон бросит (конечно, мягко и ответственно) свою жену и через едва заметное, но достаточное время женится на мне (без сантиментов и со вкусом), и мы удивим всех – в том числе самих себя – тем, что будем жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит нас. И все потому, что однажды в пабе я не побоялась показать ему эту пародию! В этот момент он начнет осознавать, что я единственный человек, с которым ему хорошо – ну, не идеально, но, по крайней мере, со мной он более спокойно относится к тому, что мир – сплошное разочарование. Я подошла к нему его же развязной походкой и наконец посмотрела на него.

К своему изумлению, я обнаружила, что он до сих пор смеется, из-за чего чуть не засмеялась сама, но сдержалась и осталась в образе, поджав губы в чем-то похожем на улыбку, но скорее напоминающем просто промежуток между негодующе хмурыми выражениями лица, а потом расслабленно ухмыльнулась. Я точно помню, что эта часть образа позабавила его больше всего.

Не то чтобы что-то могло убедить меня в том, что наша маленькая игра была чем-то большим. Как летний роман без романа – или без лета. Теперь, когда я добилась от него такой восторженной реакции, была некоторая опасность в том, что мне захочется заставить его смеяться по-человечески каждый вечер, который мы еще проведем вместе. Хватит и того, что я уже сделала сегодня. Пожалуйста, господи, не дай мне пытаться рассмешить его еще и на съемочной площадке.

А было бы здорово, да? Посвятить свою жизнь тому, чтобы заставить Хана Соло хихикать, когда он проходит через метеоритный дождь, или хохотать над тем, насколько волосатый его второй пилот-вуки. Может, он от смеха подавится каким-нибудь напитком прямо на глазах у скромных майноков?

Нет, Харрисон был с другой планеты, и я не могла вызвать у него неконтролируемый приступ смеха. Приходилось бороться с желанием развлекать его, чтобы не привлекать внимания к нашим дружеским рабочим отношениям. Может быть, для него наши отношения и не были чем-то большим, но мне не так повезло.

Ах, мужчины.

Если бы мне так никогда и не удалось выпустить этот желанный смех на свободу, то я бы так и не узнала, чего мне не хватает, – только знала бы, что чего-то не хватает, помимо того, что он был женат, недостижим и в основном холоден. Я бы не смогла представить, как он искренне смеется, или узнать, как здорово быть с этим человеком и знать, что ты ему нравишься! По крайней мере, пока мы продолжали встречаться «просто так».

Тогда я впервые почувствовала, что нравлюсь Харрисону. Не потому, что ему хотелось со мной спать, и не потому, что вокруг больше не было никого подходящего. Я ему нравлюсь. Я его рассмешила. Я показала ему пародию на него самого, хотя и боялась его реакции, и у меня получилось! Рискни и получи награду – ну, или одолжи чужую на время съемок и надейся, что ситуация не станет слишком неловкой, когда вы будете снимать сиквелы.

Когда он вернулся в свое сверхъестественное состояние, мы сидели и улыбались друг другу, и каждый ждал, когда другой… когда другой что? Заговорит! Ну, скажи что-нибудь!

– Я и других умею изображать, – наконец предложила я, подняв плечи к ушам. – Но не думаю, что в этой обстановке хорошо получится.

Он зажег новую сигарету, а я быстро достала одну себе и позволила ему зажечь ее спичкой, при этом стараясь не встретиться с ним взглядом.

Я продолжила:

– Например, могу показать Джуди Гарленд, но тебе, наверное, не понравится.

– Это почему?

– Нужно показывать довольно громко, и там будут танцы и много косметики.

Он кивнул, снял немного никотина с кончика языка и выкинул его.

– А есть что-нибудь потише? Как моя?

Я задумалась и стала искать забавный ответ. Что сказать? Нужно его рассмешить! Пусть он будет как я! Ну, пожалуйста, пусть он будет как я! Тогда все будет хорошо или около того. Но ни одна ударная стратегия не помогла снова разжечь искру его улыбки. Какой же я балбес. Я всегда была балбесом и всегда буду. Теперь он меня ненавидит и считает скучной и глупой. Глупой и скучной.

– Я могу изобразить своего парня из колледжа. Он был суперспокойным. – Супер?! Кто вообще говорит слово «супер» и живет после этого? Точно не я.

Харрисон слегка поднял брови:

– Да?

– Да, ну может быть, все парни такие тихие. – Ну какие парни! Харрисон не мой парень и никогда им не будет. Нужно срочно поправиться! – Ну про всех я не знаю, – нервно начала я. – Вообще-то Саймон был моим первым и единственным парнем. И на самом деле я не… вообще-то я не ищу…

Лицо Харрисона немного побледнело, а в глазах появилось беспокойство. И он нахмурился.

– В смысле, твоим единственным парнем?

Я нахмурилась. Что я наделала? Я не знала, что сказать.

– А как же все те парни, о которых ты говорила? – спросил он. – Роб, фотограф, а еще Фред, и Бак, и…

Все еще хмурясь, я спросила:

– Фред? Я не спала с ними, я просто его знаю. Эй, ты тоже его знаешь! Это разве значит, что ты с ним спал? – Не ожидая ответа, несколько возмущенно я продолжила: – Я не сплю со всеми людьми, которых знаю, и то, что я о них говорю, тоже не значит, что я с ним сплю! Господи, если ты думал, что я переспала с каждым человеком, о котором я рассказывала, за кого ты меня вообще принимаешь, за проститутку? За шлюху? Теперь понятно, почему ты решил, что это в порядке вещей!

– Что в порядке вещей?

– Трахаться со шлюхами! Со своей коллегой-шлюхой… со мной!

Он перебил:

– Ладно! Хватит!

– Ладно, – сказала я, страшно дуясь на него, – но тогда и ты заткнись. (Ну, мы говорили примерно так. Намного тише, немного меньшим количеством слов и менее грубо.)

Харрисон уставился на коврик на полу прямо перед собой. Почему он так расстроился? Почему ему хотелось, чтобы я и правда переспала со всеми, у кого есть член и о ком я рассказывала? Он был так разочарован тем, что я настолько неопытна, как вдруг оказалось, что я даже подумывала признаться, что разрешила Баку полапать меня под юбкой после вечеринки по случаю окончания съемок «Шампуня» (а потом чувствовала себя шлюхой еще несколько дней), но решила промолчать и по его лицу пыталась понять, почему так плохо, что до него у меня был только Саймон (ой, ну ладно, еще я однажды переспала с Грифином в Лас-Вегасе, но это не считается, потому что он мой друг и потому что это было всего один раз).

Я думала, мужчинам нравятся неопытные. Может, это было только в Викторианскую эпоху? Я даже где-то слышала, что мужчины платят за то, чтобы лишить девушку девственности – не то чтобы Харрисон это сделал со мной (разве что если можно лишить девственности частично). Если так, то, получается, я упрекаю его в том, что он оторвал лепесток розы, которую уже сорвали? Что мне теперь делать? Как мне вернуть того смеющегося Харрисона, которого я видела всего минуту назад – хотя в такой неловкой ситуации казалось, что это было пару недель назад? Он когда-нибудь простит меня за то, что в сексе я… что? Неопытна? Неискушенна? За то, что в девятнадцать лет я, хотя я так легко и свободно употребляю слова из трех букв, не оказалась профессиональной куртизанкой или нимфоманкой, какой показалась на первый взгляд?

Прошло несколько десятков лет, пока я осознала, что Харрисона, вероятно, беспокоило не это, а некоторое бремя ответственности, как будто ему внезапно преподнесли дар, который он не ждал и не хотел принимать.

Ну, мы все знаем, что произошло потом… Мы влюбились друг в друга (по очевидным причинам он был влюблен больше, чем я). Это стало настоящим сюрпризом для нас обоих, особенно в ту ночь, когда он взял меня за руку и, плача, признался, что любит свою жену, но в последнее время они сильно отдалились, и когда он встретил меня, то понял, что хочет провести со мной остаток своей жизни, в том числе официально. Я была его родственной душой и понимала его как никто. Он замолчал, потому что не в силах больше был сдерживать слезы, которые текли по его мужественному лицу. Он высморкался в ладонь, вытер ее об рубашку и прошептал: «Судьба свела нас вместе в космосе, а мы соединим свою судьбу на земле. Будь то на Сатурне или в Южном Кенсингтоне, пожалуйста, окажи мне честь стать моей спутницей, с которой я разделю свою жизнь». И тогда он надел мне на палец кольцо, которое я никогда не снимаю, разве что когда натираю суставы. Это золотое кольцо, на котором бриллиантами выложено слово «Кэррисон», которое он сам придумал. (А еще это пароль от ворот дома в Лондоне, где мы вместе живем, – в Сент-Джонс-Вуде неподалеку от паба «Норт Стар», чтобы всегда можно было дойти пешком до того места, где мы открылись друг другу во взаимной страсти, которую сохраним на протяжении всей своей восхитительной жизни.)

Как мне описать эти три месяца солнечных каникул в перерыве между бесконечными серыми днями отсутствия каких-либо чувств? К сожалению, я не могу этого описать. Не потому, что память моя с годами стала хуже, хотя это, несомненно, так. Мой случай напоминает потерю памяти от употребления марихуаны. Хотя некоторых воспоминаний о событиях того времени меня лишили не вещества. Думаю, все дело в длительном воздействии жестокой силы притяжения Харрисона. Вот что поглощает все яркие воспоминания, словно засасывая их в бездну.

Когда я была рядом с Харрисоном, я словно теряла всю уверенность, а вместо нее меня охватывала паранойя такой силы, что у меня перехватывало дух. Все, что я нахожу в останках своих мозговых клеток, это вечная неловкость, которую я испытывала с момента пробуждения и до тех пор, как засну, когда пыталась придумать, что сказать, кроме «Ты меня любишь?», или «Почему ты со мной?», или: «Ты выучил сценарий на следующую неделю?», или «Принести тебе еще пива?», или «Откуда у тебя шрам на подбородке?». Кстати, мне кажется, в ответе на этот вопрос есть слова «кислота», «девушка с веснушками» и «сиденье в туалете ударило меня по лицу, и у меня остался шрам». Но я, скорее всего, не права.

Я даже сомневаюсь, что что-то из этого на самом деле звучало, но помню, как он лежал на диване в квартире Риггса и рассказывал про шрам. И если он и сказал что-то из этого, уверена, он это выдумал.

И хотя я слышала несколько догадок о том, какие наркотики я употребляла во время съемок «Звездных войн», травка с Харрисоном по выходным на съемках первого фильма – это все. После этого я больше не смогла курить марихуану – она настолько мощно на меня воздействовала, что я больше никогда ее не употребляла.

В результате этого воздействия я теперь не могу вспомнить то, что тогда мне было так неловко запоминать. Все три месяца. Вечеринку, опьянение, увлечение, одержимость, пародирование, негодование – все, что относилось к приключению по имени Кэррисон.

Харрисон закончил сниматься раньше. Мои последние сцены должны были снимать через две недели, поэтому я решила съездить в Лос-Анджелес, чтобы отдохнуть, и летела вместе с Харрисоном. Я не отвечала за организацию перемещений съемочной команды, поэтому не могла взять нам билеты на соседние места, но тем не менее мы сели вместе и летели так все четырнадцать часов. Экономклассом.

Не знаю, был ли он рад этому, потому что он не показывал эмоций, а я ничего об этом не написала в дневниках, которые тогда вела, но мы разговаривали. В любом случае, если я чего-то и не помню из того разговора в самолете, я помню, что он был добр. Достаточно добр, чтобы поставить точку в нашем эпизоде, и в фильме и в жизни, без сожалений. Разговор – это достаточно необычно, учитывая, что все выходные мы проводили в молчании.

Помню, как сказала ему:

– Я деревенщина.

А Харрисон ответил:

– Нет. Ты себя недооцениваешь. Ты умная деревенщина.

А потом добавил:

– У тебя глаза оленихи и яйца самурая.

Это единственные слова, которые он мне когда-либо говорил, в которых между нами было что-то личное, и этого было довольно. Не потому, что действительно что-то было, но потому, что, как мне кажется, ему дорогого стоило выйти из роли в этом разговоре. Больше никогда ничего подобного в наших разговорах не было.

Так вот, я не в первый раз говорю о дневниках, которые я вела во время съемок первых «Звездных войн» и о которых потом забыла и только недавно нашла. И вы уже навострили уши. Или глаза.

Время открыть правду.

Страницы из рукописных дневников Кэрри.

Фото предоставлено Полом Моуси-Хэнтоном.