Третий день также был похож на два предыдущих. Не стану о нем распространяться. Опять шитье, болтовня о пустяках. И потом – опостылевший вопрос:

– Элен, не пройтись ли нам по садику?

– Не нравится мне это, – признался мистер Уэзеролл, когда вечером у нас начался очередной обмен знаками.

Общаться посредством сигналов и чтения по губам было затруднительно, но иного нам не оставалось. Мистер Уэзеролл не поощрял моих поздних отлучек из дома, да и я не жаждала снова наткнуться на Смита.

– Что именно вам не нравится? – уточнила я.

– А то, что они могли заняться проверкой твоей легенды.

Если так, выдержит ли моя история проверку? Это знали только Кэрроллы. Мое благополучие полностью зависело от них, и это было так же верно, как и то, что я стала пленницей мисс Скотт.

Только на четвертый день – наконец-то! – Дженнифер Скотт соизволила покинуть свою комнату. Меня попросили ожидать ее возле конюшни. Нам предстояло совершить променад в Гайд-парк, на Роттен-Роу.[7]

Приехав туда, мы пополнили число любителей полуденных прогулок. Мужчины и женщины чинно шли под раскрытыми зонтиками, не спасавшими от холода. Они махали проезжающим каретам, откуда им отвечали величественно, чуть ли не по-королевски. Всадники махали как пешеходам, так и пассажирам карет. Каждый мужчина, женщина и ребенок были изысканно одеты, и все они махали, чинно двигались, улыбались, снова махали…

Все, кроме мисс Скотт. Хотя она и оделась надлежащим образом, нарядившись в пышное платье, улыбки на ее лице не было. Она неодобрительно поглядывала на Гайд-парк через окошко в карете сквозь завесу седых волос.

– Ивонн, вы приехали в Лондон именно за этим, ведь так? – спросила она и сделала сердитый жест, словно отгоняя всех этих «махателей», «улыбальщиков» и маленьких детей в костюмчиках, застегнутых на все пуговицы. – Поглазеть на идиотов, чьи жизненные горизонты едва ли простираются дальше стен парка?

Я подавила улыбку. Пожалуй, моя мама и Дженнифер нашли бы общий язык.

– Я рассчитывала увидеть вас, мисс Скотт.

– Напомните, зачем?

– Выполняла отцовскую волю. Его предсмертное распоряжение. Помните?

Она скривила губы:

– Мисс Альбертине, я могу казаться вам старухой, но смею вас заверить: я не настолько одряхлела, чтобы забывать подобные вещи.

– Простите меня, я не хотела вас обидеть.

И снова этот жест, словно и я принадлежала к докучливой публике.

– Вы меня ничем не обидели, иначе я не преминула бы сказать вам об этом. Меня, мисс Альбертине, крайне трудно задеть. Можете быть уверены.

Я вполне ей поверила.

– Расскажите, как протекала дальнейшая жизнь вашего отца и бабушки после того печального дня, – попросила Дженнифер.

Я внутренне собралась и изложила добросовестно заученную историю.

– После того как ваш брат великодушно помиловал моих родных, они поселились в окрестностях Труа. Это им я обязана знанию английского, испанского и итальянского. Отец и бабушка не только прекрасно знали эти языки, но и делали превосходные переводы. У них не было отбоя от заказов, что позволяло им вести весьма обеспеченную жизнь.

Я умолкла, поглядывая на Дженнифер. Ее лицо оставалось бесстрастным. Ни малейшего признака сомнения в моих словах. В Королевском доме нам усердно вдалбливали иностранные языки. Если старухе вздумается устроить мне и эту проверку, я выдержу экзамен.

– Настолько обеспеченную, чтобы держать слуг? – спросила она.

– К счастью, да, – ответила я.

Я попыталась себе представить двух «непревзойденных знатоков иностранных языков», чьих заработков хватало бы на содержание прислуги, и… не смогла.

Если у Дженнифер и имелись сомнения, в ее серых полуприкрытых глазах прочесть их мне не удалось.

– Вы мне не рассказали про вашу мать.

– Отец женился на местной девушке. Родители сочетались браком, когда она была уже беременна. Вскоре последовали роды, стоившие ей жизни.

– И что теперь? Ваши бабушка и отец покинули этот мир. Чем вы собираетесь заниматься после возвращения из Англии?

– Вернусь в Труа и продолжу их дело.

Воцарилась долгая пауза.

– Простите мое любопытство, – сказала я наконец. – Поддерживал ли мистер Кенуэй отношения с вами, пока был жив? Возможно, вы переписывались?

Дженнифер смотрела в окно кареты, но я вдруг поняла, что она смотрит не на прохожих, а на свое отражение в стекле. Я затаила дыхание.

– Наверное, вы знаете, что он пал от руки собственного сына, – отрешенно произнесла она.

– Да, я слышала.

– Хэйтем, как и наш отец, прекрасно владел оружием, – сказала она. – Кстати, вы знаете, как погиб наш отец?

– Мистер Смит меня просветил, – ответила я и поспешно добавила, поймав ее настороженный взгляд: – Поясняя причину того, почему все двери в доме постоянно остаются закрытыми.

– Вынужденная мера. Эдварда… нашего отца… убил один из налетчиков. Известно, что первый проигранный поединок нередко становится для человека последним в его жизни. И выходить победителем из всех поединков тоже невозможно. Добавлю, что отец в то время был немолод. И все равно его опыт и сноровка позволили ему убить двоих нападавших. Мне думается, отца подвела рана, полученная еще в молодости. Она-то и не позволила ему действовать быстро. Хэйтем схожим образом не сумел выстоять против сына. Я часто думала о причине его поражения. Может, и ему, как Эдварду, помешало ранение? Может, то была рана, когда-то нанесенная вашим отцом? Или какая-то другая рана? Возможно, Хэйтем попросту решил, что настало время умереть, и счел благородным принять смерть от руки сына. Как вам известно, Хэйтем был тамплиером. Великим магистром Тринадцати Северо-Американских колоний. Вот так-то. Но я знаю о брате то, что известно очень немногим. Тем, кто, быть может, читал его дневники. И тем, кто читал его письма.

Письма. В моей груди бешено застучало сердце. Стук лошадиных копыт и непрестанная болтовня гуляющих мгновенно стихли.

– Дженнифер, вы меня заинтриговали. И что же вы узнали о своем брате?

– У него, дитя мое, были сомнения. Я узнала о них. Хэйтем находился под сильным влиянием своего наставника Реджинальда Берча, который занимался его образованием и, что важнее, выстраивал мировоззрение Хэйтема. Как бы то ни было, усилия Берча не прошли даром. Хэйтем умер тамплиером. Но учение тамплиеров, их принципы вызывали у него сомнения. Такова была его натура. Хотя брату вряд ли удалось найти ответы на свои вопросы, достаточно того, что он размышлял и сомневался. А у вас, Ивонн, есть убеждения?

– Конечно. Я унаследовала воззрения отца и бабушки, – ответила я. – Их жизненные ценности.

– У вас безупречные манеры. Добавить к этому благоговение, с каким вы относитесь к памяти ваших близких…

– Я стараюсь.

– А как насчет ваших более универсальных воззрений, Ивонн? К примеру, положение дел на вашей родине. Куда направлены ваши симпатии?

– Осмелюсь заметить, мисс Скотт, что положение дел в моей стране – предмет более сложный, где одних только симпатий недостаточно.

Дженнифер посмотрела на меня с некоторым удивлением.

– Очень разумный ответ, моя дорогая. Вы не из числа тех, кто родился быть ведомым.

– Я стараюсь обо всем составлять свое мнение.

– Уверена, что вы так и поступаете. И все-таки, ответьте подробнее на вопрос, который я вам задала: что вы думаете о положении дел во Франции?

– Мисс Дженнифер, я как-то не особо об этом задумывалась, – возразила я, не желая себя выдавать.

– Так задумайтесь сейчас. Сделайте одолжение.

Я вспомнила то, что слышала с ранних лет. Отец твердо верил в богоизбранность монарха и считал, что каждый человек должен знать свое место. Вспомнила крикливых во́ронов, годами мечтавших сместить короля, пусть и назначенного Богом. И конечно же, вспомнила маму, верившую в существование третьего пути.

– Я считаю, что наша страна нуждается в некоторых реформах.

– Вы так считаете?

– Во всяком случае, я так думаю, – помолчав, ответила я.

– Хорошо, хорошо, – кивала Дженнифер. – Прекрасно, когда у человека есть сомнения. У моего брата они тоже были. Его письма изобилуют сомнениями.

Опять эти письма!

– Судя по вашим словам, мистер Хэйтем был не только милосердным, но и разумным человеком, – сказала я, не зная, куда меня заведет этот ответ.

Дженнифер сдержанно рассмеялась:

– У него имелись свои недостатки. Но в глубине сердца он был, как мне думается, добрым и мудрым человеком.

Рукояткой трости она постучала в потолок кареты:

– Поехали. Пора возвращаться. Близится время ланча.

Мы возвращались на Куин-сквер. Я думала о том, что близка к выполнению миссии, как вдруг Дженнифер сказала:

– Прежде чем мы усядемся за стол, хочу вам кое-что показать.

«Неужели те самые письма?» – подумала я.

Карета подъехала к дому. Кучер помог нам выйти, но почему-то не поднялся с нами на крыльцо, а вернулся на свое сиденье, тронул поводья, и карета скрылась за стеной густого тумана, клубящегося вокруг колес.

Мы молча поднялись. Дженнифер дернула шнурок звонка, выждала несколько секунд и позвонила еще два раза. Эти звонки были короче и энергичнее первого.

Возможно, я тихо сходила с ума, но…

Поспешный отъезд кучера. Странные звонки. Я заставляла себя улыбаться, хотя внутри у меня все сжалось. Заскрипели засовы. Дверь открылась. Дженнифер едва заметным кивком приветствовала Смита и вошла внутрь.

Дверь закрылась. Исчез негромкий шум площади. Меня охватило уже знакомое ощущение плена, только сейчас к нему примешивался откровенный страх. Я чувствовала: что-то здесь не так. И куда подевалась Элен?

– Смит, будьте так любезны, передайте Элен, что я вернулась, – попросила я дворецкого.

Он, как всегда, поклонился и с улыбкой произнес:

– Непременно, мадемуазель.

И не двинулся с места.

Я вопросительно посмотрела на Дженнифер. Мне очень хотелось ошибиться в мрачных предчувствиях. Хотелось, чтобы мисс Скотт отчитала дворецкого за нерасторопность, но на него она даже не взглянула. Она в упор смотрела на меня.

– Идемте. Я хочу показать вам игровую комнату, где оборвалась жизнь моего отца.

– Конечно, мисс, – ответила я, искоса поглядев на Смита.

Мы подошли к двери, отделанной такими же панелями, как и стены, и, естественно, закрытой.

– Хотя сдается мне, вы уже там бывали. Верно?

– За эти четыре дня у меня было достаточно времени осмотреть ваш прекрасный дом, мисс, – пробормотала я.

Рука Дженнифер замерла на дверной ручке.

– И для нас эти четыре дня оказались достаточным временем, Ивонн…

Мне не понравился упор, какой она сделала на моем вымышленном имени. Очень не понравился.

Дженнифер открыла дверь и ввела меня внутрь.

Шторы в комнате были задернуты. Свет давали свечи, расставленные по каминной полке и нишам в стенах. Их оранжевое мерцание наводило на мысль, что здесь готовится какая-то зловещая религиозная церемония. Бильярдный стол был прикрыт тканью и сдвинут в угол. Середину освободили для двух простых кухонных стульев, поставленных напротив друг друга. В комнате находился слуга. Он стоял, сцепив руки в белоснежных перчатках. Кажется, его звали Миллз. Обычно он мне улыбался и кланялся, как и надлежит себя вести вышколенному слуге по отношению к знатной гостье из Франции. Но сейчас он лишь смотрел на меня, и его лицо было бесстрастным. Даже жестоким.

– Четыре дня, – продолжала Дженнифер. – Столько времени нам понадобилось, чтобы отправить во Францию своего человека для проверки вашей истории.

В игровую комнату вошел Смит и встал возле двери. Я оказалась в ловушке. Какая горькая ирония: все эти дни я мысленно возмущалась, что нахожусь в плену мисс Скотт. Теперь я действительно попала в западню.

– Мадам. – Мне было не подавить тревогу в голосе. – Должна вам заявить со всей прямотой, что нахожу такую ситуацию в одинаковой степени непонятной и неприятной. Если это розыгрыш или английская традиция, о которой я не знала, пожалуйста, объясните мне, что к чему.

Я посмотрела на каменное лицо Миллза, на стулья, затем вновь на Дженнифер. Ее лицо хранило полное бесстрастие. Как мне сейчас не хватало мистера Уэзеролла. Мамы. Отца. Арно. Думаю, никогда еще я не чувствовала себя такой испуганной и одинокой, как в тот момент.

– Хотите узнать об открытиях, сделанных нашим посланцем в тех краях? – спросила Дженнифер, пропустив мой вопрос мимо ушей.

– Мадам…

Теперь мой голос звучал настойчивее, но она по-прежнему меня не слышала.

– Он узнал, что Моника и Лусио Альбертине действительно зарабатывали на жизнь переводами с иностранных языков, но не столько, чтобы позволить себе держать слуг. Не было никакой «местной девушки», на которой женился Лусио. Ни ее, ни свадьбы, ни родов со смертельным исходом. Соответственно, не было и никакой Ивонн Альбертине. Мать и сын жили в скромном домике на окраине Труа… пока месяц назад их не убили.