Затем Тамара Геннадиевна с цветами и ребенком в руках звонит по телефону-автомату:

— Валерий! Вот в чем дело! Машина, в которой мы ехали из роддома, сломалась… Да. Мы с малышом на улице… Ну не кричи ты… Да, я его забрала все-таки… Ну после поговорим… Я на Ленинском проспекте, у Дома обуви на маленькой дорожке.

Через полчаса черная «Волга» подъезжает к хорошему, светлого кирпича, дому.

У подъезда стоит парочка женщин с сумками.

— И он мне так заявляет, — говорит одна, — подавайте в суд. А я ничего не отдам.

— А в квартиру не пустил? — откликается другая.

— Загородил вообще! Ой! Здравствуйте!

Обе расширенными глазами смотрят, как Тамара Геннадиевна выходит из машины с ребенком, огромным букетом цветов и сумкой.

Водитель берет у нее из руки сумку, букет и провожает в подъезд.

Потом молодцевато уходит.

— Это ее дочери ребенок… Которая умерла родами… — качая головой, говорит одна из женщин.

— Ребенок есть, это счастье.

— Да уж…

Обе почти плачут.

* * *

А у себя в квартире Тамара Геннадиевна быстрыми движениями разворачивает ребенка.

— Весь мокрый. Так я и знала. Валера! Можно тебя на минуту?

Гремит телевизор.

Ребенок заплакал тихо, жалобно.

Тамара Геннадиевна мечется, распахивает шкаф, достает простынку, пытается порвать ее. Не выходит. Зубом надрывает, рвет с треском.

Рвет еще раз.

Заворачивает ребенка.

Тот совсем разошелся.

— ВАЛЕРИЙ!!!

Телевизор выключили. Невеселые, тяжелые шаги.

Два взгляда скрещиваются, как лучи прожекторов.

— Ну что ты устраиваешь, понимаешь, спектакль? Ну какая из тебя мать? Ты старая, ты старая женщина, понятно?

— Валерий, сейчас уже поздно говорить. Все сделано. Я объясню тебе это потом.

— Верни ребенка. У него есть отец.

— Этот отец… Уступил и не поморщился. Прямо в роддоме при сестрах, нянечках, при всех. Есть сведения, что у него уже новая баба, то есть прежняя, которая у него была все время. Лариска.

— Ну что ты выдумываешь? Лариска. Нам уезжать через три дня!

— Сделай все. Мы там наймем ему кормилицу. Надо прожить эти три дня и оформить ему документы. Надо его усыновить.

— Что?!

— Валерий. Не устраивай сцен… Ты же не хочешь, чтобы я осталась здесь.

— Как осталась, что значит осталась здесь?

— А что я там из себя представляю? Зачем мне туда? Старшая жена?

— Что ты только мелешь. Какая старшая жена!

— Все только и ждут, когда нас отзовут… За эту половую распущенность. Не хочу называть имен. Хватит.

Побагровев, совершенно спокойно он высказал ей все. Назвал старой алкоголичкой.

Она только кивала.

— Валерий. Я остаюсь здесь и подаю на развод. Больше мне нечего делать.

Ребенок, которого она качала, держа на руках, молчал.

— Маши нет, мне больше незачем там жить. Я только ради нее… Посылала ей что могла…Теперь мне остается одно — развод, раздел квартиры. Имущества. И денег в банке «Ройял инкорпорейтед».

— Еще чего, сука, — тихо ответил он, явно испуганный. — Пьяные бредни твои, и всё. Выдумала, б., алкоголичка.

— Это ты алкоголик, все это знают. Скоро тебя отзовут вообще.

— Не мечтай, сука.

Помолчали. Он пыхтел.

Она произнесла очень уверенно и твердо:

— Два года назад ты отказался прописать Сергея, вот он и доказал нам, что не нуждается в Маше. Завел себе младшую жену. Маша знала про эту Лариску. Маша не хотела больше жить.

— Еще и в этом, скажи, я виноват у тебя.

— Все в мире зависит одно от другого. Мой отец ненавидел тебя, ты мне этого никогда не прощал. То же повторил и ты с Сергеем. Не принял его. Сергей пошел по той же дороге. Ответил Маше тем же, что и ты мне. А результат? Ребенок остался сиротой.

С красными щеками, блестящими глазами, с этим ребенком у груди она вдруг помолодела лет на пятнадцать. Всегда гладкие волосы растрепались, завились кудрями. В общем-то, вечно молчаливая, сдержанная Тамара Геннадиевна сейчас вдруг как бы вышла из укрытия, распрямилась, торжествовала какую-то свою победу. Наступил ее час. Она ничего не боялась с этим ребенком на руках.

— Сделай все. Мы уедем с Сереженькой. Мы его усыновим, дадим ему твою фамилию и отчество. Он будет твой сын.

— Почему?!

Искренне так сказал, обидчиво.

— Почему ты мне ничего не сказала заранее? Не предупредила? Как я могу за такое время что сделать?

— Можешь. Сейчас поезжай.

— А… Я не в курсе, что для этого нужно?

— У меня есть справка о рождении ребенка и справка о смерти Машеньки. Если нужно согласие Сергея, то ты должен обойтись без этого. Ты понял?

— Как?

— У нас же был конфликт. Он ребенка мне сунул, но сказал, что отомстит и ничего не сделает для нас. Потому что я его припугнула при всех, что знаю про его шашни и ему не видать Хандии как своих ушей.

— Правильно поступила. Одобряю.

О, Валерий струсил и начал сдавать позиции. Этим надо было пользоваться. Тамара Геннадиевна поддала жару.

— Сергей пообещал нас растоптать. Так что сделай что нужно без него. Подними все связи.

— О-о-о. Нашелся. Пихмей!

(Это слово Валерий вынес из контактов с руководством страны пребывания, для представителей которого само выражение «пигмей» было ругательством. Племя пигмеев являлось позором нации, его скрывали, посылали в джунгли войска — хотя в дальнейшем оказалось, что для возрождающегося молодого государства были очень полезны те средства, которые именно на изучение этого малого во всех смыслах народа иностранцы давали, и большая часть этих долларов оседала на счетах руководства.)

Валерий Иванович даже прошелся шажок-другой по комнате, сам себя как бы подначивая.

Тамара Геннадиевна изучила его натуру как опытный дрессировщик.

Иногда это был вялый, инертный кот, которому было лень встать с дивана, иногда изощренный, могучий удав.

Иногда — как сейчас — полинявший петух.

— Вот увидишь, Валерий, он не пикнет насчет ребенка. Вопроса не поднимет никогда.

Кивнул. Он привык, что за свои слова жена («супруга» на военно-дипломатическом языке) отвечает головой.

Никаких лишних обещаний, но уж если что сказала — так оно и будет.

— А пока что вызови водителя, и пусть привезет порошкового молока «Нестле» из кремлевской аптеки. Я собиралась купить, если у Маши не придет молоко (попыталась не заплакать). Срочно.

Лила слезы, стоя с ребенком на руках, и глядела на Валерия огромными глазами.

Он вдруг даже вспотел и вышел вон, тяжело переводя дух. Маши нет, вот в чем дело. Маши нет.

Он шел и ругался матом, и выражение лица было как у маленького обиженного ребенка.