Алина предъявила пропуск, поднялась на лифте и вошла на свой этаж университетского общежития. Ее комната была заперта. Тронулась искать коменданта.

Комендант отсутствовала.

Поехала на другой этаж к Фаине. Постучалась, вошла. Фаина лежала, курила. На ней был Алинин свитер. Покраснела, поднялась на локте.

— Привет, Фая.

— Выписали?

— Фаин. Я совсем без вещей. Ничего нет. Коменданта нет, моя комната закрыта.

— Там живут узбечка и латышка со второго курса. У них, наверно, все твое.

— Фаин, отдай мне вещи.

— У меня ни х… твоего нет.

— Мне нечего надеть.

— Продай ребенка.

— Мне сейчас — поняла? Нечего носить.

— А я при чем?

— На тебе надет мой свитер.

— А… Этот? Да он выкинутый валялся в коридоре… Как тряпка половая. Я не знала, что твой. Я сплю в нем.

— Мне нужно носки, белье…

— Я не видела.

— Фаин. Отдай по-хорошему.

Алина кивком показала на шкаф.

Фаина ответила визгливо:

— Попробуй только шарить в моем шкафу! Я всем про тебя расскажу.

— А я про тебя Волкову!

— Сука. Ах ты сука.

Алина открыла шкаф и стала методически просматривать валявшиеся там в жутком беспорядке шмотки, держа в поле зрения лежащую Фаину, которая покраснела как свекла. Все грязное, все переплелось, как на помойке. Ну и Фаина. О! Нашла свой зеленый носок один, грязные брюки, две тухлые майки. Аккуратно положила на стул.

Фаина сказала:

— Это мне узбечка Фирюза продала! Ты не имеешь права брать!

Лежала пыхтела. Смирилась с реальностью, сволочь.

Алина спокойно повернулась к шкафу, обнаружила самое дорогое — серую мохеровую кофту.

Сейчас, в холод, это самое оно. Вытащила кофту, расправила… Засаленный воротник. Стала снимать волосы с шерсти.

— Ну и грязнуля ты, Фая. Живешь как свинья.

Тут же Фаина налетела на нее сзади и, навалившись, царапая ногтями лицо, с силой вышвырнула за дверь. Сумка с документами вылетела через три минуты. Денег в ней не было ни копейки.

Алина сказала в дверную щель:

— Отдай деньги!

— А ты мне должна!

— Я пойду в милицию.

— Мне-то ничего не будет! А вот ты только попробуй… — пыхтя, крикнула Фаина через дверь. — Я расскажу, как ты ребенка продала! Ты же родила, а его у тебя нету! Нету!

— Он умер.

— Вот оно и есть! Я эти дела знаю! Продала, продала! Следствие начнется! Тебя отчислят за непосещаемость! Я все скажу! Моего сына продали? Продали!!! Не придуривайся! У тебя денег как грязи! Еще будешь мне платить! Каждый месяц алименты, что я молчу! Иди отсюда! Пплять грузинская! Мальчишку на себе женить хотела! Да ему насрать на тебя! Я все его отцу написала! Когда ты Автандильчика в ЗАГС поволокла! Заявляю в милицию! Продажа ребенка!

Обессилев, Алина пошла в столовую, завернула в туалет, поглядела на себя в зеркало. Свитерок чистый, грудь, правда, огромная. Но худоба осталась. На лице какая-то грязь, царапина под бровью. Фаина метила ногтями в глаза.

Алина сидела в столовой, бесцельно глядя по сторонам. Вдруг кто-то найдется знакомый, покормит.

О! Вдали замаячил черный Мбвала.

Замахала ему обеими руками. Обрадовалась. Расцеловались.

— Алиноч-ка! О, какая у тебя стала фигурка! Буфера классные! Ну, поехали ко мне наверх? Автандил гиде? Ты плакала? Такое лицо! Слушай, дай денег взаймы! Немного!

— Мбвала! Ты что! У меня ни копейки! Меня Фаина обчистила.

— Не может быть! Фаина? Ты врешь?

— Честно! Все деньги из сумки! Как раз я хотела тебя попросить, купи мне супа и хлеба!

— Да я голый! («Голий».) Без копья! А гиде Автандил, гиде ты? Я смотрю, никого в общаге нету.

— Мбвала, я чуть не умерла, Автандил куда-то исчез. Не знаю, что с ним…

— О, о. Ужас. Как жалко мне тебя. Я знаю, Автандил тебя кинул. Бросил.

— Нет, это не так.

— Дай мне денег взаймы. Как раз я вдруг пустой.

— Ну откуда, Мбвала!

— Я знаю, что ты продала ребенка… как же так? И нет денег.

— Да нет! Как это я продала ребенка? Ты что? Кто тебе сказал? Мне супа купить не на что!

— Фролова. Она сказал, что ты продал ребенка, а говоришь, что он умер.

— Фаина? Ну ничего себе… Нету у меня денег. Стала бы я сидеть в столовой голодная и с деньгами!

— А… Нету денег? Знаешь, поедем в гости… Там тебя накормят, дадут выпить… И денег дадут. И жить там будешь хорошо. Хочешь, у меня друг есть? Все! Поедем к нему. В общежитие Лумумбы. Он даст денег. Три доллара. И еще друг там есть. За два доллара. И еще найдем по доллару. Много там есть. Переночуешь. Будешь давал им.

— Дурак, что ли? Мбвала, как не стыдно.

— Девушка как ты может заработать. Я не могу.

— Ты можешь заработать, продавая девушек друзьям.

— Как сама хочешь. Найдешь потом, цена уже будет другая.

Мбвала встал и ушел.

Алина поднялась, взяла стакан и налила себе кипятку из огромного самовара.

Выпила два стакана.

Грудь медленно начала вздуваться. О Господи. Надо ехать сцеживаться. Сил нет. Утром не поела ничего, Сергей этот спит в кухне… Надо будет уносить к себе на утро стакан молока и бутерброд делать, что ли…

Вещи, конечно, можно вернуть. Но это будет такой скандал! Да и теперь, после того как грязнуля Фаина таскала ее вещи, нельзя их надевать.

Все. С университетом покончено. Может быть, потом… через два года… Когда этот выпуск уйдет… Можно будет восстановиться.

Мимо шла староста курса Надька Семенова.

— О, Речкина! Ты! Пришла? Привет!

— Привет.

— А ты что такая? Плакала?

— Как видишь. Надь, купи мне супу и хлеба, а? Я тебе отдам. Фаина меня обворовала, забрала все мои деньги и вещи.

— Да? Но ты знаешь, что у тебя неприятности? Погоди. Сейчас.

Семенова пошла, встала в очередь, выбила что-то и принесла на подносе суп, котлету с пюре и компот.

— Ешь.

— Семенова, ты гений. Я тебе отдам вдвое!

— Глупая, что ли? Отдашь вот ровно столько.

Протянула чек. Алина его спрятала в сумку и накинулась на еду.

— Ну так вот, — продолжала Семенова, — тебя отчисляют за непосещаемость.

— А разве ты не… Мне Фаина сказала, что ты меня не отмечала…

— Почему. Тебя же не было почти два месяца.

— А мне Фаина сказала… Что она с тобой поговорила…

— Так. Речкина. Кто это со мной мог о таких вещах говорить? Я же свирепая. Срочно представь справки, бюллетень, ясно? Тебе полагается получить ведь по декрету. Из бухгалтерии интересовались. У тебя ребенок умер?

— Откуда ты знаешь?

— Да все давно знают.

— Надо же. Он умер только два дня назад…

— И ходи, ходи на лекции! Сейчас очень строго!

— У меня ведь декрет! Я же писала заявление об академическом отпуске!

— А. Ну это меняет дело. Куда ты писала?

— Я положила в письмо на имя Фаины, она должна была отнести.

— Ты знаешь, по-моему, никто этого заявления не видел. Пиши прямо сейчас мне. Я отнесу.

— У меня нет ничего…

Семенова порылась в своем портфеле:

— Вот тебе листок. Пиши. Декану филологического факультета…

Алина, однако, решила все узнать:

— Скажи, Надя, а вот Фаина сказала, что она даже платила тебе по полстипендии в месяц, чтобы ты меня не отмечала как отсутствующую. И я теперь ей должна стипуху целую.

— Да откуда она это взяла? Ну, каждый меряет эту жизнь по себе. Фаина есть Фаина. Пиши.

— А ты что, знаешь, кто такая Фаина?

— Она теперь у нас сумасшедшая со справкой. Ночь не спит, пьет и все такое, у нее там нечто творится, потом она не может встать утром, не может ходить на лекции, теперь единственный, кто ей мог дать освобождение, оказался психиатр. Она уже третий месяц на бюллетене. Уйдет в академку.

— Господи… А я смотрю, что это она лежит курит во время лекций. А на что она живет?

— По-моему, Фаина связалась с Мбвалой. У нее постоянно гости. Опустилась. Пьет. Дружинники к ней ходят, но она же псих со справкой. Ей все можно.

— Да… Это у нее потрясение после смерти ребенка.

— Вполне может быть… Так! А он разве умер? Она же говорит всем, что он живет у ее матери и болеет. Что ей надо туда деньги посылать… Вот это да…

— А ты что, не знала? Она все не шла после сессии к ребенку, все тянула, а когда все-таки поехала в дом малютки, а ей там сказали, что он уже полтора месяца как умер, и не будут же они его держать на льду, отдали в крематорий.

— При этом Волков ей платит алименты… Ну хорошо, пиши заявление. Это не университет, это паноптикум какой-то. Террариум.

— И она только что меня избила и обчистила мою сумку. Ни копейки не оставила.

— Принесешь бюллетени, получишь две стипендии. Но через месяц, учти. Обязательно принеси! Это основание, документы, для стипендии. Чтобы тебя не отчислили. Ты же отличница, Речкина! Ты что! Тебя же в аспирантуру предлагают. Нас с тобой. А ты вдруг исчезла. То ли родила, то ли продала ребенка… Ты что!

— Это все зависть, Надя. Нормальная человеческая зависть.

— Пиши. Декану филологического факультета… Так. От Речкиной Алины… Как ты по отчеству? Васильевны… Студентки четвертого курса…Так. Заявление. Потом сама отнесешь в деканат, ясно? Своими руками. Ни на кого это не перекладывай. Нас ждет наука и многострадальный старослав.

Ясными глазками отличницы Семенова, часто моргая сквозь густые ресницы, смотрела на Алину, как смотрело бы на нее собственное светлое будущее — прозаически, беспощадно и озабоченно.