Чтобы выжить, надо сначала определиться, на чьей ты стороне…

С тех пор как я покинул дот, миновал целый месяц неустанного движения по территории отчужденной Зоны и беспощадной борьбы за выживание. Как ни странно, я остаюсь живым до сих пор и обоснованно рад этому факту, дорожу каждым отбитым у смерти мгновением.

При этом пока предпочитаю не думать о будущем — ведь его нет еще. Зато в настоящем все зависит от меня. Какой сейчас я, таким станет и будущее.

Сбился уже со счета, сколько раз мне доводилось оказываться за миллиметр от смерти. В конечном счете во всех этих ситуациях я, либо при помощи собственной находчивости, либо благодаря весьма неожиданному, счастливому стечению обстоятельств, выходил сухим из воды. Как оказалось, и к этому можно привыкнуть.

Хотя удивительно, как я не сошел с ума. А может быть, и сошел. Но жутко устал точно. Сплю, когда выпадает возможность, пищи и воды пока хватает, но все равно нахожусь в постоянном напряжении даже на привалах, это состояние превратилось в нормальное. Расслабиться и отдохнуть по-настоящему не получается, и пока не представляю, как это реализовать.

Отсутствие полноценной сексуальной разрядки неизбежно добавляет напряжения, а соответствующие мысли отвлекают в важные моменты, что может быть чревато фатальными последствиями. С другой стороны, будь рядом со мной женщина, боюсь даже думать о том, как пришлось бы изворачиваться, чтобы пройти дальше, чем до ближайшего заката солнца. У меня тут и о себе-то позаботиться получается с неимоверным трудом!

Жизненно необходимо чем-то амортизировать это всегдашнее, без передышек состояние натянутости. Покуда в качестве компенсатора служит ирония. Да, да, сильно помогает моя укоренившаяся привычка относиться ко многому иронично. Гениально подмечено классиком Гориным: «Улыбайтесь, господа, многие глупости на свете делались с серьезным выражением лица!». Оставаясь как можно более безукоризненно сосредоточенным и собранным, готовым в любую минуту противостоять этому непредсказуемому, щедрому на убийственные фокусы миру, я умудряюсь еще и улыбаться.

И мне становится легче, пусть и ненамного. Хотя в моем положении практически ничего не изменяется, но когда я мысленно подшучиваю по поводу некоторых вещей, это чуть-чуть возвращает меня в тонус. А «чуть-чуть» уже гораздо больше, чем ничего!

Я пока не разобрался, в чем заключается моя миссия, и теперь просто пробиваюсь дальше, внимая советам голоса, иногда возникающего во снах. За минувшие с момента ухода из-под колпака-склепа на кладбище дни и ночи я повстречался и вынужденно «имел дела» с множеством разномастных монстров, аномальных искажений физического пространства, чужеродных объектов и прочего. Для нормального мира однозначно фантастические явления и существа смешались в один большой винегрет, а я… я как бы обрел новую жизнь.

Теперь моя прошлая среда кажется такой выцветшей, тусклой и давно забытой, почти стертой в сравнении с нынешней. Хотя порой я вынимаю из рюкзака, рассматриваю некоторые принесенные оттуда вещи и тоскую по оставленному позади. Чаще всего купленный на вокзале пурпурный шарик-сувенир и заколку для волос, забытую попутчицей в поезде. Она все-таки нашлась в недрах сумки.

Иногда возникает ощущение, что вся та жизнь мне просто приснилась, а я всегда жил и бродил здесь, в этих аномальных землях. Чтоб уж совсем не свихнуться от одиночества, я воображаю себе разные диалоги с людьми из того мира, в существовании которого не так уверен, как прежде.

«Привет, старина!..» — «Здорово, дружище!» — «Расскажи, какие новости?» — «Завтра у нас конференция по представителям протопных подвидов, придешь?.. Думаю, будет интересно послушать о проникновении гипотезы протопов в информативную научную среду…» — «Меня уже Нелли приглашала, и я, возможно, пойду. Только из-за того, что она обещала после этого выпить со мной чашечку кофе… А так, ты же знаешь, мне до лампочки вся эта интернальная скукотища…»

Как бы неправдоподобно и наигранно ни выглядело ностальгирование, оно все же помогает мне на минутку абстрагироваться от окружающих ужасов. Такая ежедневная отдушина. Я все это себе представляю в малейших деталях, смакую, как будто бы действительно провожу время с друзьями и коллегами.

А что еще остается делать свихнувшемуся бродяге-робинзону?.. Шутить и фантазировать лучше, чем взвыть и биться головой о землю, осознавая отчаянное одиночество лицом к лицу с суровой реальностью.

Как мог один-единственный месяц так сильно повлиять, настолько меня изменить???

По значимости и многообразию произошедших событий эти четыре недели равносильны годам двум как минимум. Главное, я в течение нескольких десятков суток вполне сносно приспособился выживать в этом мире.

Учусь, постепенно вырабатывая приемы выживания. В том числе воображаемые беседы; они стали необходимостью, происходят у меня в голове практически каждодневно.

Когда выпадает возможность поспать, перед самым сном я забываюсь и ухожу глубоко в себя. И, якобы вернувшись «на ту сторону», могу яростно доказывать какому-нибудь тамошнему журналисту, что этот, иной мир существует реально! Или, скажем, вести непринужденный разговор с Лютиком… Нанести воскресный визит к маме. Продегустировать что-нибудь феерическое с Марлином. Поиграть с отцом в гольф, как мы играли с ним однажды когда-то в моем детстве… Разговориться с роботом-мороженщиком на улице. Да что угодно, главное, что таким способом я мог снова побывать в родном мире, в нормальной среде обитания!

Хорошо, что я наделен хоть каплей воображения. Будь я его лишен, пришлось бы куда хуже.

Кроме того, я не изменил своему пристрастию к музыке и, если позволяют обстоятельства, прослушиваю любимые и новые композиции. Конечно, не все за один раз, плей-лист слишком длинный, а надолго отвлекаться от окружающей среды чревато. Я выбираю песни и мелодии под настроение. Они не затираются «до дыр», так как емкая память гаджета хранит огромное количество треков, музыку и песни разных эпох и направлений. Чтобы все их послушать, и десятилетия не хватило бы, так что простор для поиска нового всегда распахнут.

Вот накануне я открыл для себя примечательную песню «Титаник отходящий» рэй-группы «Бийск — Барнаул», существовавшей в две тысячи пятидесятых, мой рожденный в тридцать шестом папа вполне мог быть среди ее первых слушателей.

…А этот чужой, который постепенно становится уже своим, мир, гад такой, не позволяет выпадать из него надолго, назойливо напоминает о себе. Чтобы отгородиться от него наушниками или позволить вести несуществующие беседы, мне требуется отыскать надежное укрытие, где я почувствую себя в относительной безопасности.

Иначе я не позволил бы себе отвлечься даже на миг. И не зря, что неоднократно подтверждалось.

Найти укрытие здесь означает забиться в какой-нибудь совсем глухой угол, в такую дыру, где тебя мало кто достанет, а если все же попробует, ты сможешь вовремя распознать угрозу. Подобные места не встречаются на каждом шагу, их нужно суметь определить, и не всегда то, что на вид казалось безопасным, таковым является.

Хорошо хоть, что со мной больше не случилось спонтанной телепортации, когда я ни с того ни с сего перенесся из одной точки в другую. Однако я не забываю об этой подлянке, понимая, что случившееся однажды может повториться. Окружающий меня пространственно-временной континуум, выражаясь умными словами, крайне нестабилен.

Реалии постоянно преображаются, но это все же происходит постепенно, своим чередом, по мере того как я продвигаюсь, отдаляюсь от грани, которую пересек месяц назад. Границы, отсекающей прежний нормальный мир от этого потустороннего, невероятного.

Зато еще шесть раз случались стремные штормовые катаклизмы. Типа того, что разбушевался, когда пришлось прятаться в каменном склепе на кладбище, полном инфернальной нечисти. Слова «встряска» и «захват» я отбросил и теперь называю их Аврал. Коротко и по сути. Вырос-то в приморском городе, и флотские термины часто вспоминаются.

Происходит это так. Будто из ниоткуда срывается и налетает настоящий злобный ураганище, сметая все, что ни попадя. Начиная от всякого мусора типа обломков веток, валяющихся на земле, и сорванных с деревьев листьев до здешней живности, зверюг разного размера и степени ужасности и самих деревьев, буквально с корнями вырванных.

Все это уносится с сумасшедшей силой куда-то в восточном направлении. То есть вперед для меня, потому что и я в основном придерживаюсь этого курса, ориентируясь на восходы солнца. Пусть и далеко не всегда получается следовать строго на восток; петли и загогулины те еще выписываю порой, спасаясь от ловушек и монстров.

Полный аврал!!!

Хотя вначале сила утягивающего все живое ветра просто шквальная, но с каждой минутой она еще страшней становится. Кто не спрятался, тот не виноват. Я сообразил, что на открытой местности Аврал не пережить, и успеваю схорониться где-нибудь, пока бедствие не достигло максимального размаха.

Пару раз прятался уже в самый критический момент, меня просто чудом не утягивало. Самое гадкое, что Авралы случаются с нестабильной частотой, периодичность я не уловил. Между ними может пройти несколько дней, целая неделя, а вот последние два грянули с разрывом меньше суток… Во время дикого беснования ветра с атмосферой происходит нечто жуткое, небо будто придавливает землю.

Меня жестоко мутит, колбасит, я почти теряю сознание, словно взрывается аллергия на это явление. Через какое-то время, когда все утихомиривается, я прихожу в себя. Еще после Аврала заметно, что во многих местах меняется расположение изменок, и открыто появляются странные хреновины, выдающие свое присутствие свечением, мерцанием, пульсированием, шевелением даже. И это только те, которые я способен на глаз идентифицировать как странности.

Насмотревшись на их, начинаю понимать, что за «мусор» хранился в контейнерах дота. Неужто ради содержимого защитных пакетов солдаты не пожалели жизней?..

Им всем, этим странностям, я еще не придумал окончательное общее название; называю то чужеродными объектами, то хитрыми фиговинами, то фантастическими штукенциями. Слова длинные, надо бы подобрать что-то короткое.

«Чудефакты», например, по аналогии с артефактами. Только артефакты, по определению, это нечто, сработанное искусственно, человеком, а эти неведомыми чудесами сотворены.

Ну или «вытворы», от слова «вытворить»…

Идя к цели, в Отчуждении скучать не приходится, мягко выражаясь.

А я живой вопреки всему. Имею право отметить юбилей, первый месяц пути в Отчуждении прошел…

Тридцать первый восход с момента пересечения границы Зоны. Я стою на краю, передо мной обрыв. Дно едва виднеется сквозь туманную белесую взвесь, рассеянную в низине. Я должен спускаться вниз по скалистой стене, градус ее уклона не отвесный, где-то шестьдесят-семьдесят, и вроде бы полно удобных уступов, за которые можно цепляться.

Высота, честно признаться, для меня головокружительная, но горизонтальная поверхность у подножия просматривается, и это сыграло решающую роль в процессе выбора, спускаться или нет. Я могу свернуть на север или на юг и пойти вдоль края, аномальных изменений в поле зрения не видно.

Но тянет вниз, хочется узнать, что же дальше. Я ведь изначально, повинуясь зову, иду в этом направлении. Туда же и ураганный ветер дует, когда разражается Аврал. Не случайно?..

Кромка обрыва тянется в обе стороны от меня вдаль, конца ей не видно, и еще она немного, едва-едва заметно, закругляется в восточном направлении справа и слева. Словно я, придя с запада, очутился перед огромной круглой ямой. Я бы этого округления и не определил, но сверху видимость почему-то прекрасная, воздух ясный и прозрачный как никогда и просматривается далеко-далеко. Это внизу мутность клубится.

Альпинистский комплект, прихваченный в доте, при мне. Я упорно тащил его с собой, повинуясь велению чуйки. Не зря, как выяснилось, — равнинный рельеф не везде преобладает. Но прямо здесь и сейчас попытаюсь обойтись без креплений; ведь, собственно, и не умею правильно пользоваться веревками и крюками. Придется еще долго разбираться с ними, где и какие узлы вязать, что куда прицеплять и так далее. Но разберусь и освоюсь, иначе просто ничего не получится. Куда деваться. Только вперед. То есть сегодня — вниз.

Но чуть позже. Добравшись сюда, на кромку, позволяю себе небольшой перекур. В смысле, не курю, а просто перевожу дух. Ночевать пришлось в дупле поваленного дерева, на рассвете уходить зигзагами, путая след, от четверки тварей, которых иначе как гребаными бронированными страусами назвать язык не повернулся, хотя они почти наверняка от обыкновенных куриц образовались.

Завтракать, конечно, недосуг было. Избавившись от куриных мутантов, придя сюда и оказавшись над обрывом, перед вот таким сюрпризом, я постоял, постоял, оглядывая перспективы, ругнулся от души и присел.

На самой кромке присаживаюсь, свесив ноги вниз. Достаю еду и воду. При этом, ясное дело, посматриваю по сторонам на предмет появления враждебной живности. И бдительность в который раз спасительна! Доесть успел, допить нет — из кустов неподалеку на меня выскакивает одурманенный кабан. Этот еще злее и больше того, которого я некогда повстречал на поляне.

По крайней мере мне так кажется. И отделяет его от меня не больше полусотни шагов… Заматерев с полученным опытом, я беру монстра хитростью — не шевелюсь, выжидаю пару секунд и, когда он уже практически уткнулся в меня, яростно хрюкающей тушей проскочив разделяющее нас расстояние, бросаюсь вбок, и он по инерции улетает в пропасть.

Взвигнув жутко, почти на ультразвуке, просверливая мне уши, несмотря на огромный вес, как-то ухитряется зацепиться за выступ метрах в двадцати ниже. Но я сбрасываю его, прицельно всадив в уродливую башку разряд из «кассетника», и он обрушивается вниз. Пуля не возьмет, какое счастье, что у меня энерган «Тесла» есть, могу не беспокоиться, что внизу встретят с распростертыми копытами…

У-ух! Чуть сам не свалился, осознаю в этот миг я, отшатываясь от кромки.

Быстренько допиваю воду, хватаю поклажу и перемещаюсь левее, на север. Шагов через сто выбираю место, кажущееся подходящим, и начинаю спускаться; естественно, не таким экстренным способом, как рогато-клыкастая тварь…

Ругнувшись для храбрости, свешиваю ноги вниз и опускаю тело, еще держась руками за верхнюю кромку. Нащупываю подошвами уступ, осторожно приседаю, отпускаю руки, затем с него перелезаю на складку ниже, и так пошло-поехало. Поначалу реально страшно, но я стараюсь не глядеть вниз, хотя восхитительная высота так и манит взор… Держусь крепко, проверяю надежность опоры и продвигаюсь все ниже и ниже. В принципе протяженность обрыва несколько десятков метров, далеко не километровая стенка и не отвесная. Делов-то! Знай себе сползай, пузом утюжа скалу…

Однако опасаюсь, что на спуске с какими-нибудь тварями пересекусь, которые по склону шастают не хуже человеков-пауков, и основания опасаться есть. Я не такой подвижный, как на горизонтальной поверхности, и меня ничего не стоит хапануть на стеночке, хотя зависит от конкретной ситуации — какого вида и размера монстр, насколько близко успеет подкрасться ко мне незаметно по наклонной плоскости и так далее.

Но, как говорится, господь уберег… Интересно, этот мир создал другой бог? Не тот, который создал наш, или все тот же? Или несколько богов — это уже язычество? Да, наверно, бог придумал этот мир, чтобы рано или поздно кто-то из людей его нашел и в полной мере «испил сии реалии до дна». Или нет, еще версия — у бога был брат, у которого свой мир не получилось создать, он стал завидовать и выразил свои маньяческие наклонности в сотворении извращенного мутированного «дубликата»…

Так бы я, возможно, мыслил, если бы причислял себя к христианам. Но я-то настоящим адептом Христа не был. Никогда. Точно! Вот что я понял донельзя отчетливо, оказавшись в адском хаосе этой фантастичной Зоны. А может, я и попал сюда, потому что не верил истинно, вроде как в наказание, низвергся в натуральный ад? А теперь надо искупить… Только вот парадокс: если раньше я, рожденный и воспитанный в лоне европейской цивилизации, как бы допускал веру в Младенца Иисуса, заповеди и все такое, то сейчас полностью отринул информацию, которую задвигал в умы людей толстый многосотстраничный текст.

Соотнося окружающую среду с сутью написанного, осознал, что все изложенное в Библии не имеет никакого смысла для меня, и убедился, что я ни разу не слуга христианского бога. Теперь, с убеждением, как ни странно, обрел и облегчение. Определенность всяко лучше зыбкого «а может быть». Тут уж или веришь, или нет, а вера исключает сомнение. По большому счету, языческая надежда на благосклонность природных стихий гораздо ближе к реальной истине.

Спускаясь, я совсем не об этом размышляю, эти мысли уже в прошлом. Немного приспособившись, все-таки начинаю посматривать вниз, одновременно сканируя пространство вокруг себя. Не зря! Снизу справа ко мне пытается подобраться изменка, выдавшая свое присутствие радужно-маслянистыми потеками в локальном объеме воздуха.

От нее приходится ретироваться хитрыми перескоками влево с уступа на уступ, траектория ухода выдается извилистой. «Кочевника» этой разновидности я прежде не встречал, даже не сразу понял, живой зверь это или движущаяся аномальность, в смысле, неживая… Ведь монстры тоже, по сути, ходячие аномалии. А может, и локальные ИФП на самом деле живы? Просто они на животных из моего мира совсем не похожи. Некая иная форма жизни…

В некоторых местах на поверхности скалы попадаются проходы внутрь. Я не рискую туда соваться — после всего, что случилось со мной за последние недели, это решение очевидно, как дважды два. Хотя возникал соблазн попробовать, но я его сразу подавил. Решил узнать, что продолжается внизу, под скалой, — вот и не сходи с тропы. Вполне вероятно, ступив во мрак пещерной норы, я бы не прожил дольше нескольких секунд. Даже представить не берусь, что вообще там, под поверхностью ада, может таиться…

Несмотря на то что высота стены гораздо меньше сотни метров, и подернутая дымкой горизонтальная земля внизу визуально становится все ближе, спуск оказывается не таким уж скорым мероприятием. Я здорово устал, несколько раз вынужденно делал минутные привалы прямо на выступах.

Но когда спускаюсь наконец, еще не полдень. Солнце светит прямо на меня, оно с той стороны, куда я иду. Потом уже скроется за краем обрыва.

Теперь я стою не на верхней кромке, а у подножия могучего скалистого обрыва. Задрав голову, оцениваю совершенное деяние и только сейчас понимаю, что без страховки и особого опыта по скале полез сдуру и не сорвался лишь потому, что мне явно симпатизирует пресловутая Леди Удача.

Ладно, прошлые подвиги уже не в счет, имеет значение только следующий шаг.

Опустив взгляд, я рассматриваю направления, по которым можно двигаться дальше. Благо туманная взвесь здесь, внизу, почти рассеялась, пусть и не совсем исчезла.

На юго-востоке течет неспокойная речка, крутым изгибом почти приближаясь к обрыву. Вброд я через нее не решился бы перебираться, но сверху приметил, что из воды торчали камни, и по ним представлялось возможным переправиться на тот берег. Но зачем мне туда? Обогну петлю русла, пройду слева, северо-восточней… правда, левее клубится таинственный туман. Как будто сценического дыма напустили, и он не рассеялся, а завис.

Опять туман! Туманы там, туманы сям, сплошной туман, и постоянно я с ним лицом к лицу оказываюсь, в него окунаюсь.

Стоит ли в него соваться сейчас, вот в чем вопрос. Я торможу, колеблюсь, прислушиваясь к сигналам, которые улавливает внутренний «радар». Наконец решаю, что лезть через реку еще рискованнее. Выбор сделан, и я отправляюсь в молочную взвесь, толстым пологом укрывшую больную землю. А ведь уже скоро осень — по календарю того, внешнего мира. Есть ли здесь смена времен года? По-прежнему ли с сезонами так, как изначально должно быть?

Как только я вхожу в очередной туман, на уши начинает давить непривычная тишина. Как отрезало. Словно смотришь фильм, и вдруг пропадает звук. Я не слышу даже шороха собственных шагов. Брошенные камушки улетают в белую муть, и я, стиснув челюсти, сцепив от страха зубы, опасаюсь, что прогляжу какую-нибудь изменку. Завеса может не пропустить эффект воздействия ИФП на мой зондирующий бросок, я просто не увижу, что с камешком случилось.

Туман обволакивает меня, я бреду сквозь него наобум, сердце замирает от страха, но возвращаться не буду. Несмотря ни на что, чуйка твердит, что надо двигаться вперед. Иногда какие-то звуки просачиваются ко мне, например, я вдруг слышу совсем рядом характерный шум текущей речной воды. Потом от броска камешком срабатывает изменка, и раздается хлопок. От другого броска полыхнуло жаром… Неразборчиво матерясь сквозь зубы, с ослиным упрямством тащусь вперед. Так или иначе, я уже потерял ощущение того, сколько иду и далеко ли отклоняюсь от выбранного курса прямо на восток.

Постепенно я все же обретаю способность различать разного рода звуки, просто они проходят сюда искаженно, примерно на одном уровне громкости, поэтому все сливаются воедино, замирая в пространстве, словно затвердевая в нем. Поэтому мозгу понадобилось приспособиться, наловчиться разбирать коктейль из измененных звуков по ингредиентам и каждый из них опознавать.

Любопытно, но мне по пути не попалось ни одного дерева, а под ногами все время приминается трава; предположительно я иду по прибрежному лугу. Где-то справа параллельно мне пролегает река. В попытке немного разрядить напряжение я пробую подобрать подходящее название для водной артерии, ведь я прохожу здесь первым, значит, имею право.

Если же до меня все-таки кто-то проходил, он тоже мог именовать встреченные детали рельефа и «достопримечательности», имел такое же право, но я независимо от него обнаружил то, что ни в каких картах-атласах не значится, открыл и волен свои имена давать. Правда, ничего толкового так и не приходит на ум, и я бросаю это побочное занятие.

Вообще-то странно, но я все меньше и меньше испытываю страх. Как будто по мере углубления в туманную взвесь он в ней растворяется. И сам туман из дополнительной опасности превращается в защиту. От стороннего наблюдения как минимум. Ну что ж, я выбрал правильный путь, похоже. Даже если это на меня морок насылает скрытое во мгле чудовище, успокаивая и приманивая. Разберусь с проблемами по мере поступления.

Пора отдохнуть. Присев прямо на траву, я перекусываю чем дот послал. Пищи осталось немного, но еще есть. Затем надо будет приучиваться не выбрасывать убитых зверей в пропасть, а отрезать от них кусочки мяса… ну, как вариант.

Туман колышется, движется, и плотность его периодически варьирует. За этим интересно наблюдать, в этом есть что-то завораживающее, типа, когда смотришь на пляшущий огонь или на изменчивую поверхность океана. Неплохо бы разжечь костер, но я не решаюсь.

У меня вдруг перед мысленным взором возникает отчетливая картина того, что было бы, если: я где-то нашарил на лугу дровишек и разжигаю огонь, не получается у меня с первого раза, и со второго и третьего не… Спички имеют противоестественную тенденцию тухнуть, едва вспыхнув, будто голодный туман сразу же набрасывается на огоньки и всасывает их в себя… От увиденного веет чем-то демоническим. Хотя спичкой обычно поджечь что-либо трудно при ветреной погоде или зимой.

Но, вообразив многократные бесплодные попытки поджечь, что привело к израсходованию половины запаса спичек и вынудило прекратить тщетные усилия, я, вместо того чтобы реально поискать дровишки и поуничтожать спички, цежу сквозь зубы пару крепких словечек, складываю ноги в сукхасану, а руки на коленях, уподобляясь Будде, и произвожу несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и восстановить душевное равновесие. Эк меня накрыло-то, разыгралось буйное воображение!..

Дышу как положено, по системе, но не тут-то было! Вместо картин уничтожения спичек мне вдруг слышатся незнакомые голоса. Сперва какой-то утробный, зовущий, приглушенный, он бормочет тарабарщину на незнакомом языке. Я подскакиваю, разгибаясь из позы умиротворения, и торчу в тумане, ощерившись стволами, испуганно озираясь. Дальше меня позвала мама. Ее голос не искажен, он вполне естественен и узнаваем, именно так мама обычно меня и зовет, и от этой натуральности меня пробирает похлеще, чем от рычания или криков.

Схватив свои вещи, я быстро шагаю сквозь туман дальше, напролом, сообразив, что чем быстрее я смотаюсь отсюда, тем лучше. Ну его на фиг, это ложное умиротворение! Меня со всех сторон окружает шепот… томный и нежный… это Маша, она мне так шептала в постели давно, в прошлой жизни…

Не выдержав, ору и бросаюсь бежать что есть сил! Голова адски болит, виски прижимает тупой болью, а в макушку вонзается острое лезвие. Сзади обдает чьим-то горячим дыханием. Я на бегу оборачиваюсь, чтобы выстрелить, но… сзади идет за мной мама! Она улыбается и зовет меня, протягивает ко мне руки, овеваемая плотной белесой гущей, совсем настоящая, и это зрелище донельзя жуткое, страшнее любых драконов и мутантов. Я теряю ощущение твердости под ногами, но стараюсь заставить сознание абстрагироваться от голосов и в панике ломлюсь дальше.

Чемпионский спринт длится шагов сто пятьдесят, и голоса преследуют меня, а потом туман неожиданно заканчивается, и мигом все пропадает — и глюки, и обескураживающая головная боль, и я падаю на траву, обессиленно глотая воздух.

Но отдыхать доводится недолго. Бац! Вокруг меня из ниоткуда вырастают несколько черных созданий невразумительной наружности, с несколькими руками каждое, и головами, исходящими прямо из плеч, без каких-либо шей. Месяц в Зоне натренировал меня ориентироваться и применяться к изменениям ситуаций стремительно, и поэтому я успеваю завалить одну особь, а другой нанести серьезное повреждение, прежде чем встреча окончательно переходит в ближнее боестолкновение.

Но как я ни стараюсь, все же не поспеваю за многорукими; надо признать, они орудуют своими конечностями молниеносно, а я так и не могу достать их клинком, максимум, что получилось, — держаться наравне, в невероятном темпе отражать и проводить мимо себя удары когтистых ручищ. Если бы я не успел с ходу подранить и вывести из боя кого-то из них, мне бы точно пришла крышка, их слишком много навалилось бы!

Как-то надо разрешать ситуацию, отступить я не могу, потому что они наседают с разных сторон, нырнуть вниз и ударить оттуда тоже — твари неминуемо накроют меня при выполнении атаки. Тем более я устал, как ездовая собака, а они свеженькие. Наконец один удар я пропускаю уже не мимо себя, и он хорошенько тестирует на прочность мое ребро. За пропущенным тотчас следуют второй и третий, и я, поперхнувшись кровью, падаю наземь. «Граната!» — яростно думаю, чувствуя, как меркнет сознание. Судорожно хватаю овальный заряд и выдергиваю чеку…

Финита! Ля! Комедия!

В последние секунды ничего, кроме жажды освобождения, уже не чувствую. По крайней мере до финала сохранил в себе веру, многие и этого лишены, бедолаги… А у меня была цель. И я совершенно уверен, что после смерти меня ждет что-то еще. Что ж, посмотрим. Сейчас разум захватывает предсмертный азарт, подобный которому, наверно, испытывает смертник, взявший заложников и решивший напоследок поразвлечься с полицией. Нет, ребятки, я вас не отпущу живыми…

Перед тем как разжать пальцы и отпустить гранату, я слышу свист, вроде так свистит стрела, выпущенная из лука, но не придаю этому значения; вообще ничего вокруг не вижу больше, не разбираю. Еще миг, и раздается взрыв! Однако… рвануло будто где-то позади меня, в отдалении, а ведь самоубийственный «лимон» совсем рядом со мной…

Ну вот, я выполнил задуманное. Увы, жизнь была лишь увлекательным сном, театральным представлением, «пустой и глупой шуткой», калейдоскопом мимолетных радостей и переживаний… Да и какая разница чем. Ключевое слово «была».

Мир тонет в непроглядной тьме, больше ничего нет.

* * *

Прослушивание музыки помогает создавать подходящее настроение, и в дороге эта помощь кстати как нигде. Я полулежал на полке и смотрел в окно, слушая и получая истинное удовольствие, душевное, мало с чем сравнимое.

За бортом, по ту сторону оконного стеклопласта, смеркалось, затем черная пасть ночи проглотила пейзаж. Но в моем купе свет горел, отгораживая от мрака.

В голове беспорядочно толпились разнородные мысли. Одновременные удовлетворение от того, что решился уехать, и боязнь совершения фатальной ошибки… Тот еще коктейль.

Однако пора было спать. Я вынул из ушей ретрансляторные вкладыши, встал, переоделся в легкую спортивку, уличную одежду убрал в специальный шкафчик, а сумку засунул в багажную нишу. Улегся снова, теперь вытянулся во весь рост и голову поместил на мягкую подушку. Укрываться не хотелось, поэтому одеяло осталось в ногах.

Наконец я выключил свет. Впустил забортную тьму в купе. Если свет пропадает, освободившееся пространство чем-то должно заполниться, и по естественным законам его заполняет мрак. Правда, немного свечения поступало теперь оттуда, из-за окна. Это я увидел, когда зрение адаптировалось, и там, где выглядело мрачно и непроглядно, проявились искорки просветов, одиночные и россыпями. Там, в ночи, тоже люди живут…

Стеклопласт пропускал синеватое, бледное свечение. Тени беззвучно танцевали в купе, повинуясь покачиванию вагона. Рельсы уже давно сплошные, без стыков секций, и легендарного перестука колес, о котором мне рассказывала бабушка, увы, теперь не испытать, под его убаюкивающий ритм не заснуть.

Без музыки уши наполнила тишина, почти не нарушаемая звуками движения поезда. Но в сознании не исчезали те песни, которые я слушал только что…

Да, когда внутренний свет исчез, внешний не заставил себя ждать. Прежний свет был завесой, преградой. Теперь за окном проступили оттенки темноты, и она оказалась очень даже неоднородной. Деревья, столбы, эстакады, еще что-то разбавляли ее, сгущая или разрежая. Но вот нахлынула полная кромешность, такое бывает, когда мимо вагона проносится холм/гора или если состав въезжает в тоннель, но если бы тоннель, то в момент входа звук следования поезда немного изменился бы, как будто ветреный шквал накатывает…

Гора промелькнула, вновь стало светлее. А где-то совсем вверху виднелись звезды. Лежа на спине, я глядел на них. Звезды чистые, словно зеркальные, а небо мутное, без намека на проблеск, какое-то такое…

Мне было без разницы, сколько лежать. Я постоянно думал, вспоминал, воображал, это стало неотъемлемым, я перестал акцентироваться на этом, как если бы не думал вовсе. Но такой уж я, не мог не думать, разве что если специально сконцентрироваться на том, чтобы «очистить» голову.

Спать не получалось. В раздумьях истекала ночь. Все эти элементы — темнота, чувства, мысли, поезд, играющая в голове музыка — слились для меня в симфонию настроения. Может, я даже спал, но очень неглубоко, дремал и при этом не совсем упускал из внимания явь. Возбуждение, вызванное отправкой в путешествие, не унималось и не позволяло организму полностью отключиться.

В таком состоянии «между» я и встретил новый день.

Тем не менее чувствовал себя довольно бодро. Встал, когда солнечные лучи полились в окно еще не напористо, но уже настойчиво. Когда небо перестало скрываться в ночной темноте. Переоделся, поправил одеяло и отправился в туалет. Пока в него еще не выстроилась утренняя очередь. Это в вагонах бизнес-класса индивидуальные уборные, а в обычных — две кабинки на всех.

Бабушка рассказывала, да и в сети я смотрел видео, о том, что когда-то существовали «плацкартный» и даже «общий» классы вагонов, вот это был дурдом на колесах наверняка! Фактически десятки людей в одном помещении ездили. Да и тогдашние четырехместные купе мало напоминали комфортные секции в современных поездах, расположенные вдоль, а не поперек вагонов, как некогда в старых. Хотя верхние и нижние места сохранились, но это вполне нормальные по габаритам и упругости кровати, лишь по традиции называемые полками.

Теперь можно посетить вагон-ресторан. Начать первое утро в пути с подобающего завтрака. Ранняя пора, и многие пассажиры еще спят, ну, это и хорошо, я как-то не искал многолюдной толпы.

Можно было заказать доставку в купе, и робостюард сервирует столик прямо у кроватки. Тем более что в секции я пока один, без попутчика еду. Но я ощутил, что необходимо прогуляться, размять ноги.

Коридор между правыми и левыми купе достаточно узкий, но один человек, даже широкоплечий, свободно пройдет. Я дошагал до переходного сочленения, соединяющего вагоны, никого не встретив.

Миновал шлюз, тут было немного шумнее и вибрация сильней, и наконец ощутил всем телом, что нахожусь внутри поезда, несущегося на запад со скоростью полутора сотен кэмэ в час. От Гордого меня на этот момент отделяла добрая тысяча километров… Потом еще один вагон и еще. Через восемь шлюзов я дошел в середину составной «цепи».

В этом вагоне коридора нет, окна в большом длинном салоне по обеим сторонам, все устроено для приема пищи, столы и стулья, барная стойка, похожие на торшеры с тремя гибкими «ножками» робостюарды и даже — живой бармен!..

Кивнув ему и приветливо улыбнувшись, я устроился за столиком, выбрал из ресторанного меню понравившиеся позиции; через терминал отправил заказ кухонной системе…

Когда мне принесли блюда, это совпало с остановкой поезда на крупной станции. Стояли минут двадцать, я завтракал и разглядывал виды за окном. Вокзал похож на наш, скорее всего и архитектура города не намного отличается… Вот скоро граница, и после ее пересечения поезд покатится уже по территории соседней страны.

Пограничников и досмотров на условной линии никаких не было. Все сведения обо мне и других пассажирах имеются в базах данных, на предмет наличия оружия и запрещенных веществ всех просканировали неоднократно; в том числе гирокресло, в котором я ехал к вагону, меня «просвечивало». Хакеры, конечно, реально могут помочь перебраться через рубеж людям с неблагополучными досье, но если преступления или деяния серьезно угрожают безопасности, рано или поздно нарушителя все равно задержат и нейтрализуют. Поездные стюарды, например, оборудованы на случай экстренной ситуации усыпляющими инъекторами.

Первую станцию на территории западного соседа я немного потоптал собственными подошвами. Вышел и побродил по перрону вдоль состава.

Об этом городе я кое-что знал, застройка у него нетривиальная, по кольцевому типу, как у городов древних, корневых, набор пестрых кварталов лепестками расходился от делового центра. Издали, когда подъезжали к городу, был хорошо заметен небоскреб «Око Небес», у которого нижняя половина, пятьдесят этажей, сделана как обычное квадратное многоэтажное здание, а довершающие тридцать в виде прозрачного кольца.

Насколько я знаю, в определенное время, вечером или утром, в зависимости от того, с запада или востока смотреть, можно дождаться момента, когда солнце окажется точно в этом кольце, и, по отзывам в сети, зрелище незабываемое.

На этом вокзале я купил банку молочной сгущенки. У нас она только импортная, давно не производится, признана нерекомендованной с точки зрения влияния на здоровье, а здесь — пожалуйста, лопай сколько влезет.

Глядя в окно на проплывающие мимо иностранные веси, я сидел и наворачивал ложкой прямо из банки. Белая тягучая масса была невыносимо сладкой, и мне с трудом удалось сократить содержимое хотя бы вполовину за один раз, ничем не закусывая и не запивая. Я сдался где-то на десятой чайной ложке и отставил экзотическое лакомство в сторонку.

Пока в купе ко мне никто не подсел. Я ожидал, что появится какой-нибудь иностранец, когда пересекли границу, но ожидание не оправдалось. Что ж, я особо и не искал компании.

К полуночи поезд добрался до города Кунжутного, в лучших традициях концептуализма возведенного лет двадцать назад, изобилующего изящными башнями, парками аттракционов, крупнейшими в этой стране небоскребами, большущими транспарантами и скоплениями воздушных граффити. Горные массивы остались позади, со всеми тоннелями и мостами через многочисленные сибирские реки… Время терялось в дороге, вроде и некуда его было растратить, но как-то незаметно оно растворилось.

Морально раскисать, целый день валяясь на полке в купе, — это не мое. Я много слушал музыку, прочитал захваченный в дорогу роман, рассматривал пейзажи. Даже почитал новости через терминал и начал читать еще одну книжку в электронной копии… Но вернулся к экрану окна. Смотреть на видео это одно, я же сейчас смотрел в реале, в крупном масштабе, разглядывал, анализировал, узнавал новую среду.

Мне было интересно наблюдать, хотя бы вскользь, как бытуют люди в других городах, самолично увидеть достопримечательности, о которых ранее только слышал и рассматривал в сетевых ресурсах. Раньше я бывал за границей, естественно, но обычно летал в другие точки планеты без промежуточной фазы «дорога к пункту назначения». И как-то так сложилось, что по большей части в туры отправлялся на юг, на юго-запад и на восток, за океан. В туристической логистике нашей страны эти направления гораздо популярней западных.

Между прочим, давно подмечено: люди часто жалуются, что им мало новых просторов, а действительно сорваться с насиженных мест и отправиться куда-то надолго готовы не все. За примером далеко ходить не надо — наши предки в эпоху СССР. Жили за семью замками внутри «железного занавеса»; для них отправиться в какую-то иную страну было сказочной, труднодостижимой задачей. И цивилизация, расположенная вне «красной империи», казалась фантастически прекрасной… А в начале двадцать первого века, в нулевых-десятых, мечтательные юноши так же смотрели на звезды, видя там манящий неисследованный мир… Время идет — масштабы меняются. Эти юноши даже не подозревали, что кто-то двумя поколениями назад недостижимо мечтал о простой поездке за границу.

Занавес к началу века опустился, и гипотетически они могли отправиться хоть в Бразилию, хоть в Канаду, хоть в Австралию, да в любую страну по желанию, вот только по статистике за границей побывал от силы каждый четвертый, ведь конкретный человек ничего не решает, он скован, ограничен своим ареалом обитания.

Как бы не вышло, что в светлом будущем, когда откроются космические дороги, многие люди дальше родных планет все равно не захотят подниматься, останутся в пределах «зоны» с единственным горизонтом… Так что ценнее даже сама дозволенность, чем практическая возможность, получается.

Либо к тому времени человечество изменится. Процесс уже начался, мне кажется. Нынешние юноши чем-то кардинально отличаются от юношей начала века. Свобода для них, для нас — не пустой звук и не фигуральное выражение. Впереди двадцать второй, он вот-вот наступит. Пора уходить к звездам, и наконец-то для этого созданы все предпосылки…

Мое одиночество, наполненное раздумьями о судьбах мира и человечества, прервалось вторым утром, встреченным в поезде. Маршрут как раз преодолел территорию нашего западного соседа. Новая граница, пролегающая по широченной реке, исполинский мост, и вот она, следующая страна, расположенная еще западнее.

Попутчик нашелся здесь, да еще какой! Нет, мы не резались с ним в шахматы день и ночь. Занимались кое-чем другим — то на моей полке, то на верхней. Это стало возможным, само собой, потому что — попутчица. Вдвойне хорошо, что не воображаемая, а вполне реальная, роковая брюнетка, которая с первого взгляда меня чем-то «прожгла»… Интересно все-таки, эта пресловутая любовь — она в первую секунду встречи вспыхивает?.. А то многие, с кем я общался, любовь с первого взгляда опровергали.

Это, наверное, потому что они не прочувствовали, что рождается оно или нечто подобное в самом-самом начале — не бывает огня без искры! — но осознанно любить начинали со временем, пока разрастется, пока заполыхает уверенно… Хотя если пламя нежелательно, некоторым его в зародыше погасить удается. А чтобы само не погасло, надо дровишек подкидывать постоянно… Давать ему пищу. Однако при этом не лишне приглядывать за ним, не то разыграется в неконтролируемый пожар…

С внезапной попутчицей у нас любовь не случилась. Так, дорожные забавы. Выражаясь старомодным языком, плотские утехи. Я даже имя ее фактически не узнал. Если к Нелли у меня что-то горело, да, я не назову это любовью, но горячо бывало в душе, то с этой девушкой пламя рождалось искусственно. Ну, вроде как из зажигалки…

Коротко говоря, словно наваждение случилось. Мы совсем немного присмотрелись друг к другу, а потом бурно сцепились. Только не в боевом танце, а в пляске соития. Это было настолько неожиданно для меня, что я потом, опомнившись после ее ухода на какой-то из станций, такого же внезапного, как появление, растерялся. И не смог сам себе объяснить, почему так среагировал на девушку, в общем, симпатичную, даже красивую, но совершенно не типичную для всех моих прежних представлений о неповторимой, единственной и желанной…

После многоактного слияния она пропала из моей жизни, растворилась в ночи, выйдя на станции, название которой мне мало что говорило. Мы были вместе всего лишь день и половину ночи — но эти часы получились невероятными… Позже я подловил себя на невольной мысли о том, что «куда уж там Маше!»

Так что я поторопился, расценивая случившееся у меня перед отъездом как «прощальный подарок». В поезде я получил истинный подарок… Но соскочила моя ветреная попутчица с поезда на какой-то своей станции, поделившись со мной вроде бы долгим, изнурительным, но почти мимолетным наслаждением… Самое любопытное, что в итоге улетучилось давящее напряжение; рассеялась тень страха перед неизвестностью, периодически меня накрывавшая.

На столике в купе она забыла — или нарочно оставила? — заколку для волос. Простенькую черную «прищепку». Догнать, вернуть не было ни малейшей возможности. Странно, но факт, я даже имени ее не спросил, и она моим не интересовалась.

Да, в шахматы мы не резались, но… в какую-то игру сыграли. Только мне о правилах ее никто не сообщал.

И станция, где сошла моя жгучая внезапная брюнетка, канула в прошлое, когда поезд тронулся…

* * *

Не-ет, время для моего некролога еще не настало!..

Пойдя однажды по какому-то пути в реале, а не в кино, уже не отмотать сюжет назад и не переиграть момент… Можно, да, если сочтешь свой выбор ошибочным, успеть повернуть назад и даже исправить последствия… но отменить его невозможно… И если избрать дорогу смерти, то разница между живым и мертвым стирается… и ты ни жив ни мертв, а значит, умирать труднее, хотя и жить тоже…

Мысли в моей голове сменяются, цепляются одна за другую, тянутся, одинаково бессмысленные и нелепые.

Я вернулся в сознание, рассудок мутится, но уже как-то пытается мыслить. Живо-ой, еще повоюю.

Очень странно, что жив, но — факт. Только вот непонятно, что стряслось. Мне казалось, что, разжав пальцы, я поставил крайнюю точку в моей персональной истории. И сомневаюсь, что мог бы еще что-то соображать, взорвись рядом со мной граната. Но ведь взрыв был, я его… слышал? Может быть, я все еще в тумане… Он завладел моим разумом, и то, что происходит дальше, мне просто мерещится… А как же я соображаю? Где нахожусь?

В этом предстояло разбираться.

Прежде чем окончательно выйти назад, в реальный мир, я думаю о том, что люди всю жизнь неведомо зачем слоняются в туманах, некоторые бессмысленно, не имея даже шанса отыскать свет, ибо им попросту не дано его видеть, кто-то — преследуя эфемерные идеалы… Туман коварно обманывает, внушая веру в лучшее, и мы, слепо повинуясь мечтам, желаниям, страстям, внутреннему притяжению к тому, что возвышенно, идем и идем…

В надежде, что там, в конце, Свет все-таки есть.

Пойду-ка и я…

Осознаю себя живым и вместе с этим ощущаю, что лежу обездвиженный. Конечности свободно не шевелятся, потому что прикреплены к тому, на чем я распростерся. Приподымаю голову, пытаюсь осмотреться и делаю вывод, что вокруг меня… столпились муравьи. Галлюцинация знатная! Обычные, насколько я разбираюсь, муравьи, не мутированные уроды какие-нибудь.

Только вот нюансик один. Размерами эти инсектоиды если и меньше меня, то ненамного.

Варианта два. Либо я уменьшился и стал крохотным, либо они превратились в гигантов.

Выглядят твари, блин, как самые настоящие муравьи! Я решаю проморгаться и зажмуриться в надежде, что странный масштаб картинки изменится, но когда открываю глаза, к моему ужасу, ничего не изменилось и не исчезло. Страстно хочется поверить, что я по-прежнему в беспамятстве, или воспринять происходящее как бессвязный бред, но меня выносит на берег яви и бросает на нем. Прямо перед суровой необходимостью признать бредовое видение реальной картиной мироздания.

Задергавшись, я пытаюсь освободиться от пут, мне это не удается, и я, как нормальный человек, бурно выражаю недовольство в словесной форме, нецензурной, конечно.

«Спокойно, спокойно, не надо дергаться, поранишься!»

Отчетливо слышу голос, но поверить, что услышал его, не могу пока…

«Нет, это не галлюцинация, все происходит на самом деле. Мы сейчас стоим перед тобой, да, мы — вот эти самые муравьи. Чтобы ты нас понимал, установлен телепатический контакт…»

И до того связно, логически обоснованно и этак ласково говорит со мной плод моего воображения, что я даже буянить прекращаю от изумления.

Внутри холодеет. Живой я почти наверняка, но здравый рассудок потерял с такой же высокой долей вероятности.

«Можешь ответить нам. Сейчас тебе сложно, но постепенно ты научишься настраиваться на необходимое состояние…»

Голос звучит совершенно натурально, по-человечески, разборчиво и отчетливо, только слышу я его не ушами. Он раздается внутри моей головы, а не доносится снаружи. Затем к нему присоединяются и другие голоса. Уже потом я установил, что никакие органы или внешние детали их тел для поддержания диалога не использовались. Ни жвалы, ни лапы, ни усики, ничего такого. Сигнал действительно ментальный, не звуковой и поступает напрямую в мозги, а не в уши.

Да, позже я окончательно убедился, что внешне они сохранили аутентичное строение оригинальных «формицидов». Только вымахали в огромное количество раз. Будто на экране компьютера мелких муравьишек прогнали через графический редактор и растянули во все стороны. Но сотворено сие преображение не с графическим рисунком, а с материальными живыми существами.

Однако главная мутация произошла не с размерами и не с формой, а с уровнем разумности. Их мозги совершили настоящий скачок в развитии, и кроме того, что обзавелись абстрактным мышлением и памятью, так еще и обрели куда большую личностную индивидуальность.

Плюс новые возможности, в первую очередь телепатическое общение. Невероятно, но факт — телепатия не выдумка и не мечта фантастов! Гигантские муравьи Отчуждения доказали мне это безапелляционно.

А сейчас, в первые минуты контакта со мной, они охотно дают мне более-менее приемлемое объяснение, почему я остался жив, рванув буквально рядом с собой гранату.

И в сложившейся ситуации я совершаю самое умное, что в подобном положении можно совершить. Отбросив вариант, что сошел с ума и галлюцинирую, я просто верю им. По факту, принимаю происходящее как некую природную данность, с которой ничего поделать не способен. Как дождь, град или снег.

К счастью, я никогда не страдал инсектофобией! И совершенно спокойно воспринимаю внешний вид собеседников.

Наконец-то в хаотическом аду мне повстречались разумные существа! Да еще такие, что не желают сразу убить и сожрать. Мирно контактировать со мной не прочь, диалог намерены вести… Замечательные ребята!

Ну и что, подумаешь, не люди.

Мое желание найти себе подобных — сбылось, но буквально. «Подобных» себе. А не таких же, как я. С желаниями, кажется, в Отчуждении надо быть втройне осторожным. Они могут сбыться самым неожиданным образом. Подтверждая мудрость максимы: «бойтесь заветных желаний, они исполняются…»

Их много, муравьев-переростков. Меня занесло прямо в ареал их обитания. Существование этих больших — сильно похоже на копошение малышей из муравейника. Им тоже свойственно базирование в гнезде, центральном ядре протекающих процессов. Их социум — многоступенчатая структура, поражающая четкой продуманностью и логичностью деятельности, гибкостью организации, масштабностью взаимосвязей.

Каждый выполняет определенную функцию; к общему результату ведет сложная система, включающая в себя механизмы коммуникации между особями, подконтрольность направляющим целям, четкое разделение труда. Муравейник, только высотой с пятнадцатиэтажный дом и примерно на столько же углубленный под землю.

Целый город! И в него попадаю я. Единственный человек. Все еще человек…

Сотни, тысячи муравьев таскают ветки, камни, бревна, роют землю, латают и ремонтируют сооружение в разных местах, пробираясь вглубь и забираясь на самый верх, шевеля усами, семафорят друг другу, взаимодействуют, углубленно общаются при помощи телепатии. Такая картина предстает предо мной, когда, избавленный от пут, я смог двигаться.

Их город находится в почти полной изоляции. В него можно попасть, пройдя сквозь особый туман, и что самое странное — только если не желать попасть конкретно сюда. Иначе уведет мимо или удушит.

Ареал муравьев со всех сторон этакой оградой окружает туманный вал. На востоке он забирается очень высоко, на внушительное горное плато. С других трех сторон туман отдаленно маячит у горизонта, неизбежно напоминая о своем присутствии. Но муравьи и не стремятся преграду одолевать, их все устраивает в налаженном образе жизни; нет мотивации, просто незачем отдаляться от дома.

Зато извне из тумана, бывало, приходил кто-нибудь. Очень редко, но случалось.

Я не первый.

Единственное, что нарушает покой муравьев, — летающие твари с гор, также обитающие внутри ограниченного ареала. На фоне прочих гармоничных факторов жизни разумных насекомых эти нападения — досадное исключение. Летунов очень проблематично убить или даже ранить, насколько я понял, они бронированные.

Нападают сверху внезапно и массированно. Эскадрилья драконов, надо же! Муравьи несут большие потери от атак и не умеют толком от них обороняться. Земные обитатели бессильны перед вторжением с небес.

По понятной причине меня крайне интересует тема ранее случавшихся посещений извне.

Еще меня, медика и ученого, более чем волнует ответ на вопрос, как же стало возможным, что я улавливаю телепатические посылы муравьев и даже сам им что-то в ответ «телепаю»?!

Я ведь не «икс-мэн» какой-нибудь, не Эмма Фрост и не Джина Грэй вроде бы, иначе соответствующие способности выявились бы раньше. Или они активировались, когда пришло время, в конкретной ситуации? Именно здесь, в этом запредельном мире… Но муравьи — не люди, а сигналы я принимаю вполне человеческие, да еще с подбором слов на родном языке. Прямо магия какая-то!

Хотя на моем месте американец или китаец были бы уверены, что с ними говорят на их языках. Один из моих собеседников, назвавшийся Цепким, пояснил мне, почему так. В голове разумного существа мысль формулируется на языке, ему понятном. В голову другого существа она доносится, скажем так, энергетическим импульсом, в «универсальном формате», который мозг-приемник улавливает и конвертирует в такой вид, чтоб стало понятно уже его носителю.

Я прежде несколько иначе представлял себе телепатию, и то, как она «срабатывает» у муравьев, показалось новаторским. Но пояснение я счел удобоваримым. Главное, факт — телепатия возможна!

Да уж, заодно перевернулись не только мои представления о телепатии — пошатнулось мое осмысление науки биологии в частности и строения мироздания в целом. Мои прежние догадки об устройстве сущего теперь выглядели… э-э-э, сильно ограниченными.

По ассоциации ранее я словно существовал внутри «площадки», огражденной туманом незнания, и он вдруг начал редеть и отступать, раздвигая горизонты.

И все-таки муравьиный «островок» это отдельный мир?

Либо этакая скрытая автономная «ниша» в отчужденном пространстве, в которое я попал, перебравшись через старую бетонную ограду?

Но ответа я не получил. Муравьи не ведали. Правда, они поделились какой-то информацией о том, как возник их ареал. Предание гласило, что много-много закатов и рассветов тому назад был просто муравейник. И предки переростков были крохотными. Потом случилась глобальная катастрофа, что-то грянуло, низверглось на среду обитания, пошел процесс некоего преображения, и окружающие вещи поменяли свои значения.

То, что раньше было соразмерным, уменьшилось, а то, что было огромным, стало соразмерным. То же, что было маленьким, вовсе исчезло. Чтобы не раствориться в небытии, коллективный разум муравейника стал развиваться и тоже преобразился.

Обитатели одного маленького муравейника экстренно проделали путь, длиной приблизительно равный пройденному человеческой цивилизацией от «пещерной» эпохи. Но альтернативный. Скажем так, хомо сапиенсы предпочли техногенный вариант развития, а цивилизация формика сапиенсов — биогенный. Впрочем, путь оказался не менее тернистым, чем у людей.

Само собой, мне хотелось побольше узнать о том, что послужило причиной вынужденной трансформации, но муравьи не смогли рассказать. Когда ОНО случилось, у них еще не было сознательной памяти, способной фиксировать и сохранять точную информацию и, главное, осмысливать ее.

Туман ограничивает их ареал. Немногие, углублявшиеся в него, назад не возвращались. Разве что некоторые, вовремя раздумав, поворачивали назад. Отделывались лишь шокирующим впечатлением страха, щрамом в памяти на все дальнейшее существование.

Да, еще в сити-муравейнике имеется сооружение, по функции схожее с храмом. Оно является для больших муравьев священным. В одном из «помещений», примыкающих к храму, меня поселили. Так у них принято — чтобы пришедшие из тумана получали приют в месте, недалеком от главной святыни.

Легенда гласит, что давным-давно в том месте, где сейчас храм, один из первых пришельцев расправился с гигантским червем, в ту пору терроризировавшим муравьиный народ. Вообще приход каждого пришельца считается у них чем-то вроде знамения; он случается в моменты, когда муравьям приходится туго.

Неудивительно, что меня приняли чуть ли не за мессию. Поэтому спасли, когда я в момент появления столкнулся с враждебными монстрами и яростно сражался с ними, в итоге решив покончить с собой с помощью гранаты.

Я бы там и умер, не помоги мне муравьи в патовый момент. Их патруль расправился с хищными мутантами-жуками, злыднями, рыскающими вокруг города в стремлении сожрать муравья, рискнувшего в одиночку отойти от гнезда слишком далеко, при этом не обладая возможностью постоять за себя должным образом. В последний миг один из патрульных успел откинуть ребристый овоид подальше. Граната рванула не рядом, осколки просвистели мимо меня и приникших к земле умных муравьев и посекли жучиных бандитов. Раненых затем добили.

Поселившись в предоставленных мне «апартаментах», я уже начал свыкаться с происходящим, найдя отдушину в сборе информации и осмыслении ее… А через несколько суток случилась вероломная атака бронированных «драконов». Летучие твари, похожие на птиц и ящеров одновременно, напали сверху нестройным, но стремительным косяком, безжалостно и молниеносно заклевывая подвернувшихся муравьев.

Однако ребята не потерялись. Основная масса рабочих в экстренном порядке ушла под землю, причем это выполняется организованно, без паники и толкучки. Воины прикрывают эвакуацию.

Я вижу, как Цепкий сбивает спесь с одного из налетевших, умело орудуя дубинкой из отломанной ветви, и чудом уворачивается, выскакивая из-под ударов других противников…

Муравьи применяют своеобразные катапульты из гибких стволов мутированной травы, вымахавшей метров на шесть. Специальные «расчеты» мечут из этих конструкций заранее приготовленные камни-снаряды. «Angry Birds» в натуре, никогда бы не подумал, что увижу такое наяву!

Налетчики успевают вывести из строя несколько десятков муравьев. Все залито темной жидкостью из расклеванных тел. Но среди павших муравьев — ни одного убитого или хотя бы раненого летуна. И вправду какие-то неубиваемые эти birds! Хотя, встретив серьезный отпор, стая ретировалась. Я в этой мясорубке остаюсь жив благодаря тому, что несколько муравьев прикрывали меня и кое-кто погиб.

По итогам пережитого я придумываю план. Главный козырь, имеющийся в наличии, — мои гранаты и заряды взрывчатки, именно они. Если грамотно их применить, можно избавиться от гадов одним махом. Это я и предлагаю муравьям, когда они торжественно обращаются к «мессии» с просьбой отобрать лучших бойцов и отправиться в боевой рейд, дабы избавить муравьев от кошмарной напасти.

Граната, которую дал мне дед-проводник и которой я по его совету воспользовался в тупиковой ситуевине, чуть было не прервала мой путь. Теперь другие гранаты и пластиковая взрывчатка могут помочь его продолжить. На этом я и выстраиваю план.

Подобраться как можно ближе к гнезду, расположенному в глубоком горном ущелье, по разведывательным данным, добытым ценою многих муравьиных жизней. Закидать тварей смертоносными подарочками. На словах просто, но на деле, чтобы провернуть такую схему, скорее всего предстоит попотеть, мягко выражаясь.

Горы на востоке обманчивы и коварны, подъем намечается крутой и неблизкий. На моих глазах сити-муравейник терроризировали около дюжины летунов, но в месте основного скопления может встретиться большее количество врагов. До ущелья дойти — уже удача. А потом накрыть всех, кто окажется внизу, самим не попасть под взрывную волну, вернуться назад живыми.

По ассоциации вспомнился старый фильм, «Миссия невыполнима». Кино с таким названием вполне можно снимать и про мою команду муравьев-камикадзе и человека, принятого ими за мессию. Хотя у меня больше общего с Гулливером, чем с Итаном Хантом. Надеюсь, раз они выкрутились, то и у меня получится.

Своей «правой рукой» я назначаю Цепкого, по достоинству оценив его выкрутасы с дубиной. Также в число спутников входят солдаты Бравый, Бегунья и двое с одинаковыми именами, Мастак и Мастак (чуть меньший размером, потому я нарек его Младшим). Кандидатуры выдвинули сами воины, им видней, кто из них самый крутой.

Этот состав отряда я оглашаю муравьиному правителю, существу наиболее вышестоящему и авторитетному среди обитателей ареала. Гигантские муравьи, уподобившись в этом людям, разделились на женскую й мужскую половины, впрочем, моногамными не стали, насколько я успел разобраться, семьи у них как бы мини-муравейники, из нескольких мужей и жен, и детишки общие.

Однако династия правителей, ведущая происхождение от королевы-матки, как бы гибридная. Совмещает плюсы обоих полов и в то же время свободна от привязки к какому-то одному из них, благодаря этому более развитая и продвинутая и верховодит муравьями других разновидностей. То есть власть у них не выбирается народом, она является властью уже априори.

Но им повезло, здешняя наследственная власть заботится в первую очередь о пользе для всего народа, а не о личной выгоде; муравьями это воспринимается как должное, их такие правители устраивают и удовлетворяют без всякого внушения и принуждения, а я, глядя со стороны, понимаю, что подобный общественный строй дорогого стоит.

Человеческому обществу не настолько повезло, до последних десятилетий особенно…

Да, я встретился с цивилизацией настоящих разумных живых существ, соприкоснулся с новой культурой. Одиночество перестало терзать меня, но осело глубоко внутри. На самом деле я тоскую по людям — не подобным мне созданиям, а таким же, как я. Это я выясняю, прислушавшись к себе. Вместо действительно искомого я обрел сублимат. Но пришел-то я в Отчуждение ради человечества.

А людей здесь и нет совсем, вот как.

Однако стоило поблагодарить за то, что мне представилась возможность сделать привал. Отдохнуть после странствий, восстановиться. Если бы летуны атаковали постоянно и все скопом, от муравьиного города, при всей многочисленности и организованности населения, давно бы уже ничего не осталось.

Но это не значило, что я могу отказаться от задачи. Деваться некуда, надо выполнять, для меня это означает новый этап и новый опыт. До сих пор я только защищался от агрессивных нападений после того, как переступил границу ненормального. В этот раз предстояло самому атаковать. Причем враг имеет численный перевес и находится на «домашнем» поле.

Впрочем, это и хорошо. Потому что, во-первых, гады не ожидают серьезного удара по месту своей дислокации, значит, за нами эффект внезапности, который отсутствовал бы, вступи мы в решающий бой с противниками где-то внизу, а во-вторых, малой группой уйти в рейд — самое то: С многочисленным отрядом сложнее подобраться ближе незамеченными, тем более они могут мешать друг другу при подъеме и схватках.

Я мог бы не участвовать в устранении последствий бойни, но решаю помочь им убирать тела погибших соплеменников и соплеменниц. Как положено тому, на кого надеются.

Павших они не хоронят с почестями, возвращая земле останки тех, кто когда-то из нее и появился. Не практикуется и вариант поедания почивших уцелевшими сородичами. На краю города, в южной стороне, в земле находится круглая черная дыра диаметром метров пять. Над ней всегда курится сероватый дымок. Как мне сообщают, этот провал бездонный; в него всегда сбрасывают тела муравьев, ушедших на следующий уровень существования.

Ничего себе заявочка! Да, именно так они и выразились, и я рискнул переспросить, ввязаться в разговор на тему представлений муравьев о карме и потусторонних мирах. В ареале не царит уныние — налеты и связанные с ними потери здесь привычны. Мне совершенно уверенно сообщают, что каждому час смерти определен небесами.

Высь, которую видно наверху, где над городом не нависает туман, свята и непостижима, и никак не отменить то, что ею уготовано. Гибель — это момент, когда душа освобождается из заключения между землей и небом и получает возможность свободно путешествовать.

У меня голова идет кругом от философских изысканий. Да они куда сложнее, чем я думал! И еще больше стали похожими на людей…

Также я узнаю, что некогда существовала группа муравьев, которые пошли против течения и придерживались иных взглядов. Они верили, что небо постижимо по собственной воле, пусть и не для каждого. Тот, кто проникнется небом, свободен будет сам выбирать, когда ему уйти за туман, и в отличие от обычных смертных продлевать жизненный путь, на сколько захочет. Причислявшие себя к этой вере «свободного выбора» однажды удалились далеко в горы, и с момента появления там летунов о них больше никто ничего не слышал.

У меня голова идет кругом от всего случившегося и услышанного, я вынужден попросить передышки. Один из муравьев отводит меня туда, где мне предстоит находиться ночью.

В этом отдельном «домике» сухой пол, на нем настелены охапки душистой травы. Вполне сойдет, с моим-то спальником. Никаких светильников или свечей — тьма рассеивается только за счет оконных проемов, муравьи ведь не пользуются огнем. Если когда-нибудь откуда-то возьмется мифический Прометей и преподнесет им этот дар — направление пути, по которому движется сия цивилизация, коренным образом поменяется.

Не факт, что будет лучше. Вот почему лично я взять на себя ответственность и сделать такой подарок не захотел.

Стены сложены из камней, скрепленных меж собой неким раствором. Вроде глины, но розоватого цвета. И еще, как оказалось, муравьи выращивают ту же ягоду, которой я насытился в склепе и остатки которой не понадобились, когда попал в дот.

Провожатый уходит, но заявляются двое посыльных и вручают мне полную корзину! У муравьев, по их заверениям, красная ягода деликатес, типа как у нас черная икра. Попробовал угощенье — да, и вкус совпадает с той, что я отведал в склепе.

В муравьином ареале нет рассеянных повсюду участков измененного пространства, они здесь скорее исключение. Почти нормальные условия достались муравьям. И фауна с флорой внутри туманного кольца другая — не просто по наполнению, а по своим принципам. Но ягода попала оттуда, извне, из-за молочного занавеса, это я констатировал безошибочно… Или туда — отсюда? Может, функцию, так сказать, контрабандиста исполнил один из предыдущих «пришельцев»? И он сумел уйти обратно…

Если я вновь пересеку туманную полосу, куда попаду?

Муравьи явно переоценивают мой аппетит, я не осилил и четверти корзины. Пока я размышляю, слушаю музыку и в процессе сокращаю объем лакомства, наступает конец дня. Отставив корзину, я залезаю в спальник и почти сразу засыпаю. Устал.

В кои-то веки надеялся поспать безмятежно в хорошо охраняемой муравьиной крепости — от самих муравьев подвоха я почти не ожидаю, а от внешних угроз многолапые бойцы прикроют, — но вновь вмешиваются высшие силы, и я слышу…

«Рожденные в темноте — останутся в темноте. Рожденные в свете — щурятся темноте… Рожденному идти не стоит забывать, для чего он рожден, даже если для этого придется забыть, кто он такой… Ты отвлекся от выполнения своей основной миссии! Главная цель не здесь. Туда, куда нужно дойти в конечном итоге, путь долгий, но если ты будешь так часто подвергать свою жизнь опасности, навряд ли дойдешь, даже с учетом потенциала, который в тебе заложен. Приспосабливайся, взаимодействуй, развивайся…»

«Э-э, извините, что помешал! — внезапно откуда-то вторгся совершенно новый, другой голос. — Не хотелось подслушивать, просто не ожидал, что появлюсь в момент приватной беседы. Но я по экстренному вопросу. В связи с этим прошу сейчас оставить меня один на один с человеком… Прекрасно…»

…Посторонний, вмешавшись, сам того не ведая активизирует некую систему безопасности моего разума. В ответ на него обрушиваются потоки разочарования, непонимания, неопределенное™ своего места в этом мире. Направленный шквал эмоций, хранимых человеческим подсознанием и в любую секунду готовых выплеснуться наружу. Применение их в застенках разума, всех в большом объеме и целенаправленно, заставило пошатнуться укоренившийся баланс.

У меня в голове происходит сбой. Сначала я вижу и слышу просто «серый шум». Потом неожиданно узреваю себя самого, спящего, метров с двух сверху; ракурс взгляда поднимается еще выше и выше, и вот я уже вижу округу с высоты птичьего полета, физически продолжая находиться в человеческом теле… А непрошеный гость, этакий хитрец, ретируется, как только на него хлынул ударный поток, в последний момент ускользает из разгорающегося пожара!

Но как только у меня внутри гасится мысленное пламя и подсознание более-менее успокаивается, я возвращаюсь вниз, и этот новый собеседник тоже.

Вообще у меня подобный сбой в мозгах уже случался, когда впервые послышались голоса, уже ставшие «родными». Но тогда это было не настолько ошеломительно, сейчас же нежданное вмешательство дополнительного собеседника одним махом вышибло равновесие. Силен, однако!

«Итак, продолжим…» — скорее сообщает, чем спрашивает он. Я чувствую, как сваи в моей голове вибрируют, ходят ходуном и распадаются на части. Отвечаю враждебному существу просто криком, мощнейшей концентрированной волной, разумеется, ментальной, которую он тем не менее принимает, даже не «покачнувшись».

Комментирует:

«Н-да, не такой прием я ожидал… Но тебе все равно придется меня выслушать. Иначе с птицами ничего не выйдет!»

«С какими… птицами?» — отвечаю мысленно, растерянно. Поглощенный внутренней схваткой подсознания и сознания, я отставил за ненадобностью события и переживания, которые сменялись снаружи. Но память подсказывает ответ на вопрос. Не зря же я собирал информацию.

Незваный собеседник, которому удалось прервать мой контакт с «инструктирующим голосом», не таит факта, что он один из тех самых муравьев, считающихся исчезнувшими, приверженцев концепции «открытого неба». Находится ли он где-то на огромном расстоянии от меня, или витает в воздухе бесплотным призраком, пока еще непонятно. Контактер назначает мне встречу через два дня и показывает место, где мне и спутникам, оставшимся со мной к тому моменту, нужно будет находиться.

Сообщив об этом, он прерывает связь, и остаток ночи, мягко говоря, испорчен. Спать я уже не могу, впрочем, в данный момент оно и хорошо, не придется дослушивать нотации «инструктора» об отклонении от миссии. Я и сам знаю, толку-то констатировать очевидное…

Когда брезжит рассвет, я присоединяюсь к Цепкому, Бравому, Бегунье и Мастакам. Все мое снаряжение мне вернули, я полностью экипирован и вооружен. Мы отправляемся в дорогу.

Бравый в группе идет авангардным, мы с Цепким за ним, Мастаки замыкающими. Бегунья держится на добрую полусотню метров спереди, выполняя обязанности разведчицы. Женские особи у муравьев меньше размерами, примерно с десятилетнего человеческого ребенка, и существенно более шустрые. Завидев какую-нибудь опасность, она предупредит.

В таком порядке мы добираемся до подножия скальной гряды примерно к полудню, когда уже вовсю сияет солнце. Сначала мы отдаляемся от самого города; потом долго идем засаженными полями, тянущимися на километры, где ряды выращиваемого злака разделяются меж собой узенькими тропинками, а сами растения выше роста человека или муравья; далее спускаемся в подземный ход и проходим некоторое расстояние понизу; вылезаем наверх у самой кромки тумана, «срезав» путь.

Нам даже фартит не повстречаться возле млечной завесы с жуками-злыднями, хотя мы к этому готовы. Уже когда отходим от зависшего тумана, сталкиваемся с тремя панцирными — габаритными сухопутными черепахами. Они неповоротливы, но кровожадны и злобны. Причем заходят с фланга. Бегунья как-то проскочила вперед, а вот нам, основной группе, не повезло сойтись с монстрами. В схватке мы побеждаем и обходимся без потерь, но измотаны страшно, и утекло много драгоценного времени.

Вымахавшие до размеров мусорного бака черепахи, как мне сообщают спутники, тоже в каком-то смысле разумны, но на конкурентоспособную муравьям цивилизацию не претендуют, они немногочисленны, телепатией не владеют, а обитают преимущественно в пещерах у подножий скал.

Панцири у них окрашены серым, а потому неподвижную черепаху, целиком спрятавшуюся «в домик», вполне можно спутать с какой-нибудь глыбой, которых до фига и больше разбросано по округе. В горах же случаются обвалы, и тяжеловесные гостинцы долетают сюда, к подножию.

Когда мы преодолеваем последние шаги к подножию, солнце не пригревает, а печет. Видимо, оно вознамерилось иссушить в нас последние капли жизненного сока.

Я отправляю ментальный посыл напарнику:

«Эй, Цепкий, ты еще не превратился в шашлык?»

«Не-ет…»

Судя по тому, как вяло и тихо звучит ответ, жара пагубно воздействует и на муравьев.

«Не угасай, приятель! Ты же не хочешь склеить ласты еще до начала главного испытания?»

Я подбадриваю солдата, хотя у самого уже заплетаются ноги.

«Стара-аюсь…»

Как только мы добираемся к подошве ближайшей горы, Бравый падает и лежит без движения. Помедлив в раздумье, я решаюсь вколоть ему дозу адреналина из аптечки, и боец вскакивает. Подействовало, надо же! Главное, не убило. В награду я жадно прикладываюсь к емкости с водой, вдоволь пьют и спутники.

Переведя дух в тени, мы начинаем подъем.

Предварительно, еще в городе, я разобрался, что и как с альпинистским комплектом, и при помощи него гораздо легче взбираться наверх. Высота таит новые преграды и новые обретения.

Моим ловким напарникам никакие дополнительные «примочки» для восхождения не требуются, им своих лап достаточно, чтобы не только не отставать, но даже перегонять меня. Вообще мне вроде не присуща боязнь высоты, но когда я продвигаюсь вверх по отвесной скале, страх внутри нарастает леденящий.

Чувствую каждое колебание веревки ветром, каждый метр разверзшейся внизу пропасти, каждую шероховатость на поверхности стены. Одно дело, когда смотришь в бездну, твердо стоя на ногах, другое — когда болтаешься над пастью смерти, доверив свою жизнь Провидению. Однако во второй половине пути ввысь страх улетучивается. Он сменяется пустотой и безразличием.

Нет у меня права бояться, когда страх может отнять драгоценные силы.

На особо сложном этапе пути, когда скала пошла совсем гладкая и отвесная, почти девяносто градусов, без уклона, мы теряем одного из Мастаков, не Младшего. Он случайно соскользнул и тут же канул, исчез внизу. Его последний мысленный крик пронзает нас, все пятеро застываем, прилепившись к стене, боясь дышать…

Скалолазание — опасное занятие, в чем мы получили возможность лишний раз увериться. Трагическая и нелепая — вот какая гибель была уготована одному из членов нашей группы. Что ж, каждому — свое, его час настал. Покойся с миром, напарник!

Точней, как веруют муравьи, счастливого пути на следующий уровень.

* * *

Я растерялся.

Еще бы!

Вот она, конечная? Совсем маленькая, наполовину заброшенная станция, в округе ничегошеньки нет, сплошной лес да лес. Последняя остановка маршрута на этой старой линии давно не ремонтировалась; в результате не только полузабыта, едва ли не покинута цивилизацией, а вдобавок полуразрушена.

Для меня подобная заброшенность как-то непривычна. В моей стране бережно относятся к памятникам старины и как минимум основательно их консервируют. Хотя сей пункт назначения вроде как функционирует до сих пор, поезда сюда пусть нечасто, через два дня на третий, но приходят.

Интересно, кого привозят-то? Я в вагоне пребывал один-одинешенек, а бортовая сеть короткого пятивагонного состава на аналогичный вопрос отделалась невразумительным ответом: «всех желающих». Привезя меня, поезд не разворачивался, а отправился обратно по одноколейному пути, его хвостовая часть просто стала головной.

Тупик, натуральный и безвариантный.

Я сошел с поезда магистрального рейса утром, наступившим после ночи, посреди которой меня покинула безымянная попутчица. Повинуясь внезапному побуждающему импульсу, пересел на другой поезд. И ведь собирался изначально двигаться несколько в ином направлении, однако… Потом был следующий рейс, фактически я отправился обратным курсом, но севернее.

Еще пересадка, поездка, прибытие в далекий Алмазный, где прождал почти двое суток отправления этого состава из пяти стареньких, «сидячих» вагончиков класса «электричка».

Здесь, стоило только выйти на условный перрон, ветер набросился, встретил меня неласково, холодным порывом, неслабо пробравшим и вынудившим поежиться. И это летом! Я посмотрел в сторону, откуда прибыл и куда уйдет обратно поезд, понимая, что там преодоленный, уже прошлый этап пути.

Повернул голову и посмотрел в направлении, куда поезда не идут. На востоке, прямо за окончанием платформы, перед сооружением, похожим на помесь шлагбаума и строительных козел, рельсы обрывались. По ту сторону железнодорожная сеть мне уже не помощница.

Не уверен, что там вообще поддерживается связь с внешним миром; будет ли срабатывать соединение с информационной сетью? Выделенного канала связи через спутник у меня нет, ни разу в жизни до сих пор не забредал в такую глухомань без сопровождения туристического гида или местного проводника…

Однако знаю точно, МНЕ ТУДА. Объяснить природу появления твердой уверенности я был не способен, но раз торчал здесь, рискнул выйти из автоматически управляемого поезда и проводить взглядом его отбытие, значит, ПОВЕРИЛ.

Кроме меня, ни одна живая душа не вздумала сюда прибыть, увы, не оказалось больше желающих. Не только в одном, а во всех пяти вагонах — ни-ко-го.

Постоял я совсем недолго, на станции тоже не было видно ни души, лишь по своим запрограммированным делишкам копошились три смотрителя, при взгляде на которых вспомнилась почему-то экскурсия в музей древних моделей робототехники. Я побывал в нем пару лет назад, в девяносто шестом, когда брал тур по Силиконовой долине.

Холодный шквал, «поприветствовавший» меня, рассеялся, и стало по-летнему свежо и хорошо, деревья радовали пышными зелеными кронами. Да, густая зелень обступила, облепила крохотную тупиковую станцию со всех сторон, удивительно, как еще просека с рельсовой колеей не заросла.

Видимо, ее расчищали, из этого факта напрашивался двойственный вывод. Либо кому-то где-то по-прежнему зачем-то необходимо поддерживать в рабочем состоянии путь на этот затерянный в необозримых лесных дебрях пункт прибытия, либо… просто в каких-то программных алгоритмах произошел сбой, железнодорожная система «запамятовала» об этой станции.

Вот участок путей и продолжил существовать без капитальной профилактики, принимая и отправляя десяток рейсов в месяц по программе, запущенной когда-то давно. Так и будет происходить автоматически, пока не случится окончательный износ техники или наконец не исправится системная ошибка. Буде таковая есть не только в моем воображении, а реально произошла в компьютерном обеспечении, ответственном за функционирование этого тупикового ответвления колеи, ведущего до конечной станции.

Так или иначе, как минимум один желающий прибыл, воспользовавшись имеющейся возможностью, намеренно или по ошибке оставленной.

Я.

Оглядев еще раз унылую запущенность творения человеческих рук, узенькой ниточкой путепровода вклинившегося в океан леса, я взвалил суму на плечо и зашагал прочь от платформы. Прямо так спрыгнул с приподнятого настила рядом с козело-шлагбаумом и, оставляя его за спиной, углубился в чащу.

Ни дороги, ни тропинки, ничего подобного здесь не было и в помине. Я, повинуясь странной убежденности, полез в совершенно непроторенные территории, по которым нога человека явно ступала очень и очень давно. Любой вменяемый человек, разобравшись в происходящем, покрутил бы пальцем у виска и попытался меня остановить от сумасбродной «прогулки».

Но я-то был один-одинешенек в отдаленной от цивилизации «зеленке» и, самоубийственно не задумываясь о возможных прискорбных вариантах развития событий, беспечно утонул в лесной глубине, словно на самом деле именно прогуляться приехал.

Сначала шел себе и шел, пригибаясь и лавируя лишь изредка, чтобы проскользнуть под низко нависающими кронами и преодолеть кустарники, но потом густота и плотность леса стали основательно препятствовать дальнейшему продвижению. Где-то несколько соседних деревьев срастались в непролазную чащобу, где-то поваленные лежали поперек пути. Разумеется, деревья не были срублены, их валили природные обстоятельства, в коих человеческий фактор никак не замешан; непогода или старость ломали древесные стволы.

Влияние человеческого присутствия я вообще не заметил. Ни малейших признаков. Совершенно не представлял, что где-то еще остались такие земли. В наше время народ, конечно, экологически хорошо воспитан, но какой-никакой мусор после себя все равно нет-нет, да и оставляет… Где угодно, но не в этом лесу.

Да уж, я шел по местности реально неисхоженной и воистину «пересеченной».

Закономерно, что в ней было много живности — вместо признаков человеческой расы мне все время встречались следы зверей. Птиц вокруг наблюдалось немерено — и по слуху, и визуально. О засилье насекомин всяких, букашках-бабочках-комариках, и говорить нечего…

Я спустился в овраг, там полчаса прорывался сквозь сухостой и сплетенные ветви. Овраг был знатный, что надо овраг, метров триста в длину и глубиной этажа четыре. При каждом шаге мерещилось, что вот-вот наступлю на змею и ногу пронзит адская боль. В принципе у меня в аптечке имелись препараты нейтрализации ядов, но если бы такая неприятность случилась, все равно мало бы не показалось.

Потом я выкарабкивался из углубления по склону противоположного торца, а поскольку он был градусов сорок, не меньше, и почва постоянно осыпалась, я весь перепачкался, исколол ладони о кусты, истер о траву и вымотался вконец.

Выбравшись, переводил дух добрых четверть часа, обессиленно сидя на земле. И какого ляда поперся в яму, спрашивается! А потому что придерживаюсь курса строго на восток, ответил сам себе резонно. Стоит серьезно отклониться и сразу блуждать начну, вместо того чтобы идти прямо к цели.

К концу дня, пробравшись через лес приличное количество километров, я притащился к склону. Горушка впереди была, конечно, не Джомолунгма по высоте, но снизу казалась солидной возвышенностью, ее можно было уверенно называть горой, а не сопкой или холмом, к примеру. На полянке, найденной у подножия, я и переночевал; лезть наверх в потемках не было никаких вразумительных, безотлагательных причин.

Вообще я двигался по принципу «куда глаза глядят», заранее не просчитывал курс, не забирался на деревья, чтобы заглянуть вперед, посмотреть, что там дальше. Просто брел на восход до полудня, оставляя за спиной закат после него. Доверившись внутренним ощущениям правильности происходящего.

Я остался наедине с дикой природой, и если не считать вездесущих комаров, изнуряющей жары и шансов нарваться на змею или хищника покрупнее и позубастее, почувствовал себя счастливым. Мне никуда конкретно не требовалось, ведь я шел в никуда. Потому что идти куда-то все же надо. И я ощутил в полной мере, что такое свобода… Я по-настоящему глотнул ее, пресловутой свободы, пребывая в иллюзии независимости, уйдя от надоевшего «цивилизованного» мира в нетронутую естественность природных стихий.

А звездное небо здесь, как оказалось, фантастическое, поразительное! Звезды, не притесняемые огнями городов, светились во всю мощь, и этот свет очищал, наполнял душу надеждой. Лучи, пробивая многолетнюю черноту космоса, струились с неба и впитывались в мои глаза…

Я выбрал какую-то яркую звезду, кажется, из созвездия Лебедя, всмотрелся и подумал: «МОЯ!»

Свети мне, путеводная, может, сумею не заблудиться! Найду, что хочу. Точнее, сначала разберусь, что же именно ищу.

Хотя бывал на пикниках и в туристических походах, ни разу нигде не видел вживую такого близкого, нависшего прямо над головой звездного неба! Может, я преувеличиваю, и звезды везде одинаковые, но… здесь действительно их виделось гораздо больше.

Я раньше смотрел в чистое ночное небо и думал, что звезд много, а тут они сияли бесконечной, неисчислимой сокровищницей, мириады бриллиантовых светлячков, усыпавших бездонные черные небеса…

Конечно, ночевка в лесу — это не дома в постельке. Я спал в полностью закупоренном спальном мешке, так что укусы писклявых бестий меня не тревожили, но пару раз все равно просыпался, с непривычки же, пребывая в каком-то зачарованном состоянии, даже выглядывал из спальника… Потом небо переменило тона на более светлые, разгорался рассвет, звезды уступили небо светилу нашей планеты и скрылись… чтобы подождать следующей ночи и появиться вновь.

Позавтракав как следует, я приступил к восхождению.

Солнечный свет лился на меня по склону горы от вершины, деревья насвистывали какую-то им одним известную серенаду, согласовываясь с дирижирующими пассами ветра. Так я и поднимался.

Видел, стоя на уступе, как далеко внизу по склону пробирается стая кабанов. Наверху протекал ручей, и я глотнул чистой ледяной воды прямо из него, когда, обливаясь десятым потом, ликуя, увидал, как вода соблазнительно извивается в зарослях подлеска… Чуть позже полудня достиг вершины, там перекусил. Победным взором окинул пройденный лес, возвысился над раскинувшимися внизу, на западе, просторами.

Связь с точками доступа всемирной паутины и вправду здесь не устанавливалась. Даже наверху ни намека на прием. Я полностью отрезан от информационной вселенной. Впервые в жизни.

Спускаться по восточной стороне горы будет гораздо легче, чем подниматься на вершину по западной. Сверху я заметил, что ниже по склону разлилась туманная белизна. В первый момент даже подумал, что пожар, лес горит и это дым, но нет, именно туман.

Он клубился между макушками деревьев, заполнял промежутки серовато-молочной взвесью… Стоя на самом пике возвышенности, я глубоко втянул в себя воздух, резко выдохнул и так несколько раз подряд. Густая дымка, выглядящая как выпущенный из гигантского котла пар, тянулась слоями над лесом ниже верхушек крон, почти не пропуская к поверхности земли солнечные лучи, и утекала к горизонту.

Отсюда же, с точки на вершине, поверху видно много света и вокруг раскинулось ясное небо, олицетворяя свободу… которую я желал обрести, отправляясь в путь?

Дорога зовет туда, вниз.

И я спустился по склону, нырнул под молочный навес. Тонкие черные ветки крон проступали в туманной дымке наверху и медленно колыхались. Внизу, что странно, тумана не было, но пространство между деревьями наполнилось бледной сумрачностью.

Сделалось не по себе, но я упорно перемещался дальше. Никого живого не замечал вокруг, с виду лес был спокойным, тянулся неизвестно на сколько… Вдруг прямо надо мной прерывисто заорала в аритмичных тональностях и дернулась какая-то живность, заметно сильнее, чем ветер, взволновав ветви. Захлебнувшись своим ором, петардой выстрелила с места, где сидела, и умчалась наверх, в туманный полог.

Я успел заметить, что не ворона, а пестрая такая, раздуто-овальная, на сову похожая, но деталей разглядеть не удалось, орущее создание скрылось в тумане.

Живое так неожиданно проявило себя, что я вздрогнул, отшатнулся, даже захотелось закрыться руками от неведомо чего… Но секундный испуг исчез, когда я сообразил, что это просто птица. Вздохнул облегченно и пошел своей дорогой. Эх, все бы угрозы такого уровня мне встречались, а со страхом я уж как-нибудь справлюсь.

Больше никого живого мне на глаза не попалось. Либо я не заметил чьего-то скрытного присутствия?

Довольно долго я еще шел в известном одному только моему подсознанию направлении. Туман сильно рассеивал дневной свет, но я все же определил по сгущению сумрачности, что время близится к вечеру.

Стоило мне прикинуть, что рано или поздно понадобится искать место для ночлега, как заросли расступились, и я вышел на опушку. В лесу образовалась широкая прогалина, свободная от сплошных деревьев. Остров в море «зеленки».

И на этом острове, как положено, не обошлось без туземного поселения.

Да, я увидел деревню, самую настоящую. Вот уж чего не ожидал! Небольшую такую, всего несколько домов, да и те домами можно было назвать лишь фигурально. Действительно, скорее хижины. Заброшенные, ветхие бревенчато-дощатые развалюхи, в таких можно обитать разве что с горем пополам. Примитивнее них, наверно, только землянки и незамысловатые шалаши из веток.

Обитаемым выглядело лишь одно строение. В подслеповатом окошке я разглядел свет… При этом доме даже сохранилось подобие двора, хозяйственные сооружения, огородные грядки виднелись поодаль. О-го-го, если у меня не галлюцинация — кому-то по нраву поселиться в аутентичном, неподдельном глухом углу!

Неужто пресловутые желающие, прибывшие на тупиковую станцию раньше меня?..

Обуреваемый разнородными чувствами и мыслями, я медленно вступил в пределы деревушки. Прошагал между покосившимися и осевшими избушками, зашел во двор и постучал в доски двери, покрытые облупленными остатками некогда коричневой краски.

Никакой реакции. Нажал на дверь, она не поддалась, что-то держало ее изнутри. Я отступил, глянул на окошко — не померещился ли мне свет в нем? Горит вроде… Я подождал и снова постучал. Будто дождавшись моего второго стука, сразу послышался звук отодвигаемого засова (внутри прислушивались, не мерещится ли стук в дверь?), дверь со скрипом открылась.

Снаружи на пороге избы стоял я, с сумкой и в городской одежде. Во внутреннем полумраке дома — изумленный старик с роскошной седой бородищей, морщинистым лицом, в долгополом одеянии, при виде которого на язык активно попросилось словечко «рубаха». Волосы у него растрепанные и не причесанные, но есть, не лысый. Поза не была настороженной или угрожающей, просто он действительно удивился. Стоял, таращился на меня и молчал.

— Здравствуйте… — начал я.

И осекся. Дальше-то что? Как себя обозначить, оправдать появление в дикой глухомани, где прохожим не положено бывать по определению? Все-таки я демон ведает куда заехал на поездах в обуявшем, как наваждение, моем стремлении сменить среду обитания и своим ходом неслабо оторвался от ближайших примет цивилизации.

Что я могу сказать человеку, явно добровольно здесь обитающему? Но что-то же говорить все равно надо, тянуть с установлением контакта не стоит…

— Я тут мимо проходил, — ляпнул я, лихорадочно ухватившись за образ прохожего, сыронизировав на эту тему, и развил ее, чтоб уж совсем обозначить сказанное как шутку: — Вот, решил к вам заглянуть.

— В гости, стало быть? — уточнил хозяин хижины. Возможно, это тоже была ирония, хотя я не уверен.

— Ага, ага! — закивал я, подтверждая очевидное.

— Макарыч, — представился старик и протянул сухощавую морщинистую ладонь.

Как можно теплее улыбнувшись, я ответил рукопожатием. Имени почему-то не назвал в ответ, хотя полагалось вообще-то.

— Ну, ты это, проходь, раз пришел, — добавил новый знакомый. Насчет имени он не заметил или не придал значения.

Жил-поживал дед в избушке не один, а со своей бабкой. Когда я получил приглашение и шагнул в дверной проем, она застыла в нескольких шагах позади Макарыча, у печки. Сначала они оба молча разглядывали меня в свете вполне электрической, аккумуляторной лампочки, висевшей под потолком.

Потом старушка ожила и пригласила меня к столу надтреснутым голосом, явно нечасто используемым вслух. Я присел на самую настоящую лавку и огляделся.

Убранство жилища выглядело по-простецки: наличествовала одна базовая комната с печью, спали на лавках, кушали за столом. Дверь наружу, дверь в чулан для припасов, три окошка вдоль фасадной стены.

Хозяйка поставила на стол две чашки, из закопченного чайника налила кипятку нам с хозяином, плеснула заварки, затем продолжила что-то готовить, возилась у пышущего жаром печного зева. Мы с Макарычем разговорились, слово за слово он поведал, что жену его звать Галиной, в деревне они оба всю жизнь, с рождения. Старик нынче занимается в основном охотой, супруга по дому хлопочет, овощами в огороде ведает, живность домашнюю обиходит, курочки там, уточки, козочки. Был пес Дружок, да от старости помер прошлым годом.

Раньше здесь населения было куда больше, потом как-то все поразъехались, сказал дед, многие домишки совсем развалились, на дрова пошли, осталось лишь несколько последних, «да ты и сам видал, парень», и теперь доживали в почти исчезнувшей деревушке двое стариков, и с их кончиной канет она в небытие.

Жили дед с бабкой бедно, я никогда в жизни не видел, чтобы жили до такой степени по-спартански. Но их устраивало. Человеку немногое нужно, если он привык довольствоваться малым. Про детей-внуков старожил не упомянул, а я не расспрашивал, если они и были, то далеко-далеко отсюда.

Сахара в чай мне не предложили. Магазина в деревне не стало еще лет двадцать тому назад. Последние соседи уехали пятью годами после этого.

С тех пор, раз в месяц, к старикам прибывал только дрон, высылаемый соцслужбой, доставлял им припасы, закупленные на пенсионные выплаты. Я так понял, где-то там в государственной системе о сильно пожилых жителях исчезнувшей деревни забыли не совсем. И визиты дрона выполняли также надзорно-отслеживающую функцию. Вдруг срочная эвакуация потребуется или скорбная похоронная миссия…

А собственной персоной живой человек в моем лице появился впервые за три года, по словам Макарыча. Так что они действительно не сразу поверили ушам, когда я постучал в дверь.

И как старики не загнулись от скучной однообразности?.. Неужели их все устраивало в размеренной, текучей будничности?

Я внимательно выслушивал все сказанное. Молчаливая хозяйка тоже присела за стол, пока варево там в печке булькало, поспевая.

Кстати, названия деревни Макарыч не сообщил, так же как и я своего имени. Вот и представлюсь и спрошу название, решил я, когда старик попросил рассказать, как оно «там теперича за лесом».

Я поведал им, что вообще происходило последнее время, какие горести и радости испытал «большой мир», расположенный за лесом. Как будто я был пришельцем из иномирья, который повествует об удивительных реалиях параллельного измерения тем, кто никогда не выходил и не стремился выйти за пределы своего ограниченного, малюсенького мирка. Но послушать о «залесье» не прочь, интересно же, чем людишки там пробавляются.

Поспело то, что варила бабка Галина, и на столе появился казанок с похлебкой. Хозяйка разлила по металлическим мискам, и я неожиданно для себя отведал вкуснейшего борща! Ну, борща не борща, но буряк там определенно имелся, как и другие овощи. Однако секрет вкуса заключен в пропорциях и травках-специях, и готовить супруга Макарыча умела бесподобно, хотя и оценивал ее искусство обычно лишь один едок. Я с удовольствием стал вторым ценителем. Увлеченный вкусностью, спросить о названии деревни и свое имя сообщить я как-то и не удосужился…

Затем распили настоечку из ягод, ничего похожего в жизни я раньше не пробовал и был рад тому, что все-таки попробовал. Оно того стоило. Хотя развезло меня с нее чуток, а «отрезвителя» с собой не прихватил, не предусмотрел как-то подобного времяпровождения. Мое воображение не дофантазировалось до того, что я переберусь через гору, забреду в туманный край и «выплыву» к острову с избушкой и гостеприимными хозяевами.

Мы просидели за столом до позднего вечера, пора и честь знать. Я сходил «до ветру», отхожее место на улице располагалось, понятное дело. Ни доступа в сеть, ни проекционного экрана, ни музыкальной системы у аборигенов безымянной деревни не было. Названия населенного пункта я не спросил и свое имя так и не назвал. Что-то меня будто останавливало, как только я открывал рот, чтобы сделать это.

Мысленно я поименовал обитаемую избушку Перевалочным Пунктом.

Видя, что я от усталости и выпитого хмельного уже пошатываюсь, Макарыч предложил лучшую лавку, у печки, но я решительно отказался стеснить хозяев и расстелил спальник на полу возле окон. Пожелал старикам от всей души спокойной ночи и отделился от реальности, «законсервировался в коконе». С таким спальником без разницы, где спать, на голой земле или на дощатом полу. Он даже водонепроницаемый, так что сойдет и влажная земля.

Мне ничего не приснилось в эту ночь, ягодной настойке спасибо. Я просто провалился в темноту и пробыл в ней, пока по глазам не брызнуло светом и я не вывалился в утро. Хозяева уже давно занимались домашними делами, а когда я вернулся в явь, мы опять сели за стол — завтракать.

Бабушка нарезала свежий огурчик, посолила. На блюде горка вяленого мяса, добытая дедом дичь, им же по особому рецепту и приготовленная, роскошный вкус получился, о чем я и не преминул сообщить. Макарыч показал мне большой палец и подмигнул, снабдив советом: «Бери, бери побольше, кушай, милок!»

Потом бабушка принялась убираться, пол мыть в избе. Я пока не стал вещи забирать, поднял их на лавку и решил пойти в лес осмотреться, прогуляться по окрестностям.

Потому спросил Макарыча, сколько отсюда до какого-нибудь еще населенного пункта, далеко ли тянется лес.

— Тут повсюду лес, — неопределенно ответил он, — токмо в ту сторону от горы дале чем за версту от деревни ходить боязно. Тама нечистые места зачинаются…

У меня чуть было не вырвалось вслух что-то вроде облегченного: «У-уф!!!» Едва сдержался, обмер, застыл без движения, опасаясь дышать даже, как будто убоялся спугнуть свершившееся.

Будто волной цунами, с головой захлестнуло осознанием.

КУДА ХОТЕЛ, Я ПРИШЁЛ.

* * *

К закатному часу мы взбираемся на «балкон» длиною метров пятьдесят, выступающий из склона горы метров на двадцать. Бугристый «прыщ» на сером лике скалы открыт всем ветрам, ежедневно опалялся солнцем, зимой на нем скапливался снег, но ему все нипочем. Верхняя его сторона представляет собой гладкую поверхность, если не считать парочку некрупных камней. Кое-где пробивается редкая блекло-зеленая травка.

Площадка вполне подходит для привала. В темноте заметить нас здесь не легче, чем в висячем положении на вертикали, а спать гораздо спокойнее, чем болтаясь на весу каким-то количеством метров выше.

Не так уж долго остается до наступления полной темноты, так что продвинуться на значимое расстояние мы до этого момента все равно не поспеем.

Особой выгоды от того, чтобы сейчас лезть дальше, нет. Лично мне морально легче уходить в состояние сна, лежа на чем-то твердом, а не подвешенным на внушительной высоте. Муравьи, несмотря на несколько иное отношение к передвижению по вертикали, разделяют мои суждения. Особенно после скорбной потери отрядом бойца.

Поэтому устраиваемся на горизонтали. Рассевшись, принимаем пищу и распределяем часы дежурств. Огонь я не развожу в целях маскировки. Да и особо поджигать нечего, траву разве что либо упаковки от пищи. Но я свой запас экономлю, поэтому не до конца опустошил пакетики и банку. Муравьи тащат с собой ягоды и плоды нескольких видов, ими и питаются.

Как командир группы я решил, что каждый из нас по очереди в какой-то отрезок ночи должен не спать, чтобы при возникновении угрозы поднять тревогу и разбудить остальных. То есть устанавливаю график посменного дежурства и себя из него не исключаю.

Я последний, беру себе утренние, самые ответственные часы. На солдат надейся, но и сам не плошай… Поэтому, когда закончили питаться, сразу забираюсь в спальник, чтобы хорошенько выспаться. Надеясь, что меня ничто не разбудит до срока. Но поначалу сон почему-то не идет, хотя день позади длительный и выматывающий.

Выхожу на контакт с Мастаком-младшим, дежурящим первым. По всплеску эмоций в момент падения «старшего» я засек, что он болезненней всех воспринял случившееся. Я ведь командир и считаю обязанным подбодрить его… Ничего себе вжился в роль!

«Держись, — говорю я ему. — Сегодня на твою долю выпала непростая утрата, но сейчас не время горевать. От результата нашего похода зависит то, какой будет жизнь у твоего народа. Успех опирается на каждого бойца в отдельности. Ты нам очень нужен! Помни, любое испытание, которое нам достается, мы в силах выдержать…»

К этому моменту он должен бы немного свыкнуться с тем, что случилось. Когда мы ужинали, он, хотя и потребил положенную норму питания, сидел в стороне от всех, занятый раздумьями. Именно поэтому я и рискнул к нему обратиться, хотя не уверен, что мои человеческие представления о горе и радости в точности совпадают с муравьиными.

«Я ценю твое участие, воин, явившийся нам из тумана, — слышу в ответ. — Твоя сущность пока еще непостижима для меня, но чувствую в тебе силу, а потому слышу в своей душе почтительный трепет и уважение. Буду откровенен с тобой, ибо нечто подсказывает мне, что ты создан так, чтобы искать на просторах мироздания все новые и новые источники переживаний, страстей, впечатлений, но при этом по сути своей не способен направить полученное в негативное русло…»

Он делает паузу. Все-таки я не ошибаюсь, и разумные муравьи обладают удивительно схожими эмоциональными проявлениями.

«Продолжай же, я готов принять твое откровение!»

Я поощряю его. Чем больше и горячее высказываешься, тем быстрее проходит боль. У людей так, во всяком случае.

Дальше я слышу трогательный рассказ о том, как они с погибшим Мастаком были вместе с самого детства, и каждый из них понимал другого так, как его не понимал никто больше. Не случайно их назвали одинаково. У муравьев большие семьи, более того, все обитатели оставшегося внизу города связаны между собой кровными узами. Потерять любого из них означало для всех остальных лишиться родственника. Но родственник, связанный с тобой происхождением, не обязательно тот, кого именно ты чувствуешь родным себе.

Мой собеседник потерял душу, которую считал близкой, и с этой минуты его жизнь как бы перезагрузилась заново. Но время движется дальше, и по своей воле или против нее — он будет нестись вместе с потоком вперед.

Я желаю Мастаку удачи и обращаюсь к другому напарнику. Он бодрствует, я это отчетливо распознаю, когда сосредоточиваюсь на нем.

«Цепкий, ты спишь?» — уточняю на всякий случай.

«В переходном состоянии. — Примерно такой следует ответ. — Хочешь о чем-то меня спросить?..»

«Да, я хотел у тебя узнать, бывал ли ты раньше в этих скалах?»

На самом деле я продолжаю исследовать муравьев и, чтобы получше узнать напарников, этот предлог использую, чтобы завязать беседу.

«Нет, но здесь бывал мой отец, — отвечает собеседник. — Есть легенда о том, что в горах существует источник, вода в котором красного цвета. Тот, кто найдет его, сможет получить ответы на все вопросы, которые хочет задать. Мой отец в одиночку отправился в горы, чтобы найти этот источник…»

Цепкий замолкает. Видимо, вспоминает отца.

«Он не вернулся?» — предполагаю я.

«Напротив, — опровергает муравей, — вернулся и даже много рассказывал мне о том, что повидал. Но никогда прямо не говорил, удалось ли ему найти тот источник. Только намекал пару раз, что нашел, только никаких указаний, где искать, хотя бы примерно, не оставил. Обмолвился единственный раз, что, кому нужно, тот обязательно найдет…»

«А сейчас что с твоим отцом?»

«Умер. Знаешь, если тебе интересно мое мнение, я думаю, что каждый, кто хочет найти ответы на вопросы, рано или поздно найдет их внутри себя. Свои собственные, ведь нет ответов, одинаково понятных для всех. А источник… это просто материальное воплощение цели!»

«Твой отец ходил один? Неужели не нашлось других желающих?..»

«Туда можно добраться лишь в одиночку, так гласит легенда. В любом случае это под силу немногим. Удача не зависит от того, умный ты или не очень, достаточно ли вынослив и силен физически, чем-то другим она определяется. Правильный путь откроется тому, кто подходит по неким иным критериям…»

Тема в разговоре открывается глубочайшая, муравьи все больше меня поражают, но я вынужденно перевожу разговор в другое русло. Легенды и тайны прошлого, конечно, захватывающе интересны, но сейчас мне нужно получить от муравья конкретную информацию, которая пригодится в будущем.

Я прошу Цепкого поведать мне о том, что и где расположено в горном массиве.

И узнаю, что четыре горы прижимаются друг к дружке, образовывая подобие ромба. Мы почти взобрались на ту из вершин, которая ближе всех к муравьиному поселению. За этой горой две — самая высокая и немного пониже, и между ними ущелье, где базируются летуны. А дальше всех от города гора, вершину которой всегда покрывает туман. Где-то на ее склонах вроде как и обретается волшебный источник.

«Вот так, — подытоживает Цепкий. — За двое суток мы, вероятно, сможем завершить подъем на верхушку, а потом достичь ущелья…»

«Не загадывай наперед, — советую я ему, — никогда не знаешь, чем в итоге обернется!»

«Я из чисто практических соображений прикинул. Хотя волокно непредсказуемости тесно переплетается с нитью жизни, это да…»

Разумный муравей частично признает мою правоту. Ключевое слово — «разумный». На тот факт, что мои напарники не люди, я уже почти и не обращаю внимания.

Вместе идем… на смерть?

Установленная связь прерывается. Я ощущаю, что собеседник отгородился, и решаю, что на этом все, Цепкий уснул.

Но через некоторое время он вдруг сам ко мне обращается. И заводит разговор на неожиданную тему.

«Человек, то место, откуда ты пришел… помнишь его? У тебя там была семья? — Вот о чем спрашивает муравей, и пока я думаю, что ответить, продолжает: — Хотя это не так важно. Иногда меня увлекают странные рассуждения. Им вроде бы неоткуда взяться, потому что их содержимое порой не похоже на то, что может происходить и происходит с нами в действительности. Откуда ни возьмись выскакивает в голове картинка, образ или предположение, а то и все вместе, которые не относятся к реальным событиям или вещам, а изображают их альтернативы или невероятные аналоги, зачастую притягательные и манящие, а порою отталкивающие и пугающие. Свойственно ли вам, приходящим из-за горизонта, или вашим сородичам, оставленным по ту сторону, что-то подобное?»

Сначала я удивляюсь, да так, что не смог разобраться, о чем это он, собственно, однако смысл до меня доходит-таки. Явно с развитием разума раса муравьев получила и неизбежное «осложнение» — тягу размышлять о «высоких материях».

«Ты говоришь о фантазии. Да, многие из нас тоже несут в себе это бремя. Почему-то я и подумать не мог, что вы тоже, — наконец отвечаю я. — Постой, а тебе никогда не хотелось поделиться особенно яркими из этих картин, что приходят к тебе?»

«Хм-м… ну, разве что когда явится что-то совсем уж стоящее и захватывающее… или один раз, когда я хотел родить детей от одной самки, но она почему-то не удостоила меня должным вниманием, это было давно, я тогда наелся дурманящих плодов, и меня обуяли желания. Образами, овладевшими мной тогда, я и хотел поделиться с этой самкой, но не смог сформулировать их в ментальный импульс. В этом-то и основная загвоздка. Некоторые из моих собратьев тоже рассказывали о подобных размышлениях, но осмысленно передать оные ни у кого не получалось. То, что чувствуешь, не получается передать так, чтоб и другие почувствовали…»

«А не подбросить ли мне идею братьям по разуму?!»

Это соображение я собеседнику не отправляю, оно техническое, для личного пользования.

Зато отправляю Цепкому сообщение о том, как можно отразить внутренние фантастичные думы и переживания во внешней среде. Ввести обозначения для разных знаков, переслать их всем, кто в теме, и так общаться и делиться, оставляя вовне и воспринимая извне.

Знаки хоть палочкой на земле чертить, главное, чтобы их знали все и могли идентифицировать между собой. Иной, внешний способ контакта помимо ментального, допускающий какой-никакой обмен еще и «странными размышлениями». Плодами фантазии то есть.

«А что-о-о, — теперь очередь удивляться Цепкому, — интересная мысль!»

Не то слово интересная, Цепкий!.. Знал бы ты, насколько огромный потенциал заложен в этой идее. Но я удерживаюсь от того, чтобы ему рассказать о перспективах.

Пусть идет своим чередом. Я только подготовил почву для информационной революции, исполнил роль своеобразного Прометея из другого мира. Не только же огонь можно принести «людям»…

Образ гигантского мускулистого мужчины, в одной руке держащего факел и прикованного цепями к скале, — таким представлялся мне Прометей с детства. Я задумываюсь о том, по каким альтернативным путям развития могло бы пойти человечество, не случись в определенные моменты неких ключевых событий или эти события произошли бы позже либо раньше того срока, когда они реально произошли. Обуздание огня, приручение зверей, освоение земледелия… Вполне вероятно, что, если бы это все имело другой характер, наша цивилизация сформировалась бы аналогично той, что у этих муравьев.

А сильно ли мы отличаемся?.. Не можем ли мы в будущем стать такими, как они, а они — такими, как мы? Этакий обмен разумами… Существует ли вообще та цивилизация, к которой я думаю, что принадлежу? Может, все, что есть в памяти до моего появления здесь, на ненормальной территории, — просто абсурдные фантазии?..

Запутываюсь в мыслях и не замечаю, как сон таки добирается до моего взбудораженного сознания…

«Подъем!!!»

Часовой ввинтил в мою голову острый тревожный импульс, и я, вмиг проснувшись и мобилизовавшись, пулей вылетаю из спальника.

На нас пикируют летуны! Они стремительными торпедами снижаются, а нам убежать некуда, мы отрезаны от спасения на открытом горном карнизе. Но в принципе шанс одолеть противника имеется… Не ожидал я так рано прямого столкновения с врагом, надеялся, что получится дальше пройти незамеченными.

Лихорадочно соображаю, как лучше: давать отпор нападающим сплоченной группой или рассредоточиться по всему «пятачку», чтобы драконы хреновы тоже разделились… Один на один с летающим гадом любому из нас, признаться, ловить нечего, а сомкнувшись, все рядом мы будем как муха под колпаком. Правильное решение — рассредоточиться, но взаимодействовать.

Численность противника составляет четыре особи. Когда один из драконов пролетает чуть ли не в паре метров над поверхностью платформы, Цепкий подныривает под него и каким-то хитрым тычком увесистой дубинки выбивает летучего из равновесия.

Бравый бросает дротик с роговым наконечником, который отскакивает от брони, покрывающей башку сбитого с толку врага. За этим дротиком следует второй, а потом третий и четвертый. Бравый мечет их с интервалом в секунду — поразительная скорость!

Вреда они не наносят, но летун свирепеет и бросается в атаку, наметив себе в качестве первоочередных мишеней метателя дротиков и муравья с дубинкой. И вновь Цепкий наносит сокрушительный удар, а Бравый продолжает метать… Видимо, такая у них отработанная тактическая схема — Цепкий исхитряется и каким-то образом на недолгое время выводит дракона из строя, из нормального боеспособного состояния, а Бравый пытается попасть ему в глаза. Конечно, с ходу засадить дротик в глаз даже опытному метателю вряд ли удастся, но со второй-третьей попытки, при должном везении — вполне реально.

Бегунья в это время отвлекает еще двух врагов, виртуозно уходит от нападения то одного, то другого смертоносного создания, вынуждая их проскакивать мимо себя. «Танцует», перемещаясь по всей площадке, а Мастак тоже времени даром не теряет — подобием короткого меча, выточенным из осколка твердого камня, он дерется с четвертым летуном. Да так яростно, словно за двоих — себя и другого Мастака.

С начала нападения миновало от силы полминуты.

Сориентировавшись, я вступаю в схватку, участвуя то тут, то там. Сначала один из драконов, обманутый быстрой Бегуньей, кидается на меня, так как в этот момент нас разделяет всего несколько шагов, но я в упор выпускаю в него очередь из «Викинга», и летун с истерическим визгом отскакивает. Не ожидал такого отпора, гад?!

А я уже спешу на подмогу Бравому и Цепкому, которым никак не удается нашпиговать глаза самой крупной твари. Подхватываю кассетный разрядник, лежащий возле спальника, и влепляю из «Теслы» в дракона энергетический удар на полной мощности.

Прежде мне еще не доводилось применять это оружие на максимуме, но предыдущий опыт наблюдения за летающими бестиями сподвигает задействовать наиболее тяжелую артиллерию, какая есть в наличии. Ночь озаряется вспышкой, бронированного летуна отбрасывает прочь, и он душераздирающе воет.

Живучий, сволочь, как-то он умудряется не обрушиться, держится в воздухе и орет, как сирена. Второй разряд — и сирена захлебывается, броня пробита, тварь поджарена, крылья подламываются, враг срывается и камнем рушится вниз.

Тут раздается грохот, и меня по голове со страшной силой что-то бабахает! Дальнейшее происходит стремительно, сперва помрачнение перед глазами, мелькает обрывок мысли, что это летун меня приложил, потом я вижу ночное небо, и сверху рушатся камни, за ними опускаются сверху еще две новоприбывшие твари… Удары камней по карнизу, одним из них только что задело меня, чувствую, что голова и волосы мокрые, там кровь… Не успевая очухаться, стреляю в драконов, но промазываю, низкая скорострельность «кассетника» работает не на меня… Одного летуна прямо надо мной сбивает Цепкий. Я поднимаюсь на ноги, голова невыносимо трещит, словно вот-вот разойдется по швам… Мне относительно повезло, камень долбанул небольшой, размером с головку сыра и без острых граней.

В многострадальной черепной коробке пульсирует страх: обвал, надо уносить ноги! Хотя если обвал, нам уже точно конец. По инерции отбегаю ближе к краю площадки. Камни перестают падать, наверно, это драконы, задев скалу, спровоцировали обрушение. Бросаю полный отчаяния взгляд в пространство за краем и… за изгибом склона примечаю едва заметную дыру чуть больше человеческого роста, ведущую внутрь, в толщу горы.

Обернувшись, вижу тварь, приближающуюся ко мне по прямой траектории. Соприкосновения с ней не избежать, хотя тело уже само, инстинктивно, прянуло в сторону… выпускаю очередь из пистолета-пулемета, чтобы она хоть немного притормозила монстра и смягчила ту страшную силу, с которой он ударит по мне… Меня сбивает многотонный грузовик — жуткая боль, я отлетаю и ощущаю под собой пропасть, судорожно пытаюсь вцепиться во что-то руками. Делаю это очень вовремя — пальцы смыкаются на выступе, и я висну на кромке карниза, с которого чуть не сверзился. Напрягаю мышцы и рвусь обратно — половина тела наверху. Адресую всем муравьям ментальный посыл: сообщаю о норе, открывшейся моему взгляду в скале.

Вход не расположен сразу рядом с балконом, но к нему тянется едва заметная кромка, по которой можно, можно перебраться… Хрен знает, что нас там поджидает, но стоит попробовать отступить этим путем.

Цепкий сейчас сошелся в схватке с тварью, которую сшиб, в беспощадном единоборстве. И ни я, ни Бравый не можем вмешаться, темп схватки соразмерных по габаритам муравья и дракона бешеный, поэтому слишком высока вероятность случайно навредить нашему товарищу.

Гляжу вниз, в бездну, — гад, что едва не уронил меня вниз, возвращается оттуда, из пропасти. Переступив через страх, я вдруг перестаю держаться за кромку и прыгаю вниз, в черноту, чтобы мгновение спустя… оказаться прямо между крыльев летуна, не ожидавшего такого поворота! Это моя месть ему за отличный «Викинг», который гад сплющил в бесполезный кусок металла и отправил в распростершуюся под каменным карнизом зияющую черноту.

Когда я наваливаюсь ему на спину, мы с драконом сначала проваливаемся вниз, потом он заполошно машет крыльями, и мы опять поднимаемся, и то, что происходит между нами, похлеще приручения необъезженного мустанга.

Бестия с недюжинным упорством пытается меня скинуть, дергается, трепыхается с дикими амплитудами и интенсивностью. Тем не менее, когда мы взмываем и оказываемся над площадкой, я все еще не упал и по своей воле спрыгиваю со спины твари, оставив на башке подарок в виде порции пластиковой взрывчатки.

Высота великовата, я сильно рискую и скорее всего покалечился бы на фиг, если бы промахнулся мимо спины другого летуна. Но прыжок точен, спрыгиваю я точнехонько на того дракона, который крутится вокруг Мастака. Вот и второй враг тоже отягощен взрывным брикетом с установленным по умолчанию таймером.

Пять секунд!!!

Со спины второго соскакиваю на поверхность камня, отбив подошвы и распростершись ниц. Два взрыва один за другим; во все стороны разлетаются куски драконьих туловищ, и в придачу камни скатываются со склона.

Я рычу от победного удовольствия, мысленно благодарю скелетов из дота и, не мешкая, поднимаюсь. Цепкий, молодчага, уже расправился со своим противником, проявив чудеса реакции и упорства, но число недругов только выросло за эти краткие минуты… Появляется подкрепление из шести тварей, и одолеть целое полчище у нас нет ни единого шанса. Не задерживаясь, мы хватаем свои пожитки и продвигаемся к боковому краю площадки, ускользая от наскоков крылатых чудищ. К нашему счастью, они достаточно неуклюжи, да и мешают друг другу.

Первым в наполненном мраком проходе, могущем стать как спасительным, так и губительным, скрывается Бегунья. Когда она исчезает, за ней следует Бравый, а я и оставшиеся двое муравьев прикрываем отход. Я могу вести огонь на средней дистанции и дальше, а Мастак и Цепкий совместными усилиями сдерживают тех, кто подбирается ближе.

Затем предстоит самое сложное. На стену забирается Мастак — я же повисаю, обхватив его одной рукой, перебирая ногами по скале, вторую руку использую, чтобы выстрелить из энергетического «кассетника», прикрывая Цепкого. Самая жаркая и рискованная стадия боя!

С двойным грузом муравей продвигается намного медленнее, к тому же он может в любой момент сорваться, а это означает провал миссии. Но он не сдается и вытягивает меня и себя, прямо к входу во мрак неизвестности. Карабкавшиеся перед нами муравьи перебрались в два счета, недаром же до этого так сноровисто по отвесной стене ползали, а вот нам приходится попотеть. Я касаюсь ногами бездны и во всей полноте ощущаю, насколько зыбкая она, жизнь… С замиранием сердца отсчитываю секунды, оставшиеся до входа.

Цепкий тем временем принимает на себя буквально весь напор неприятеля. Но как только я юркнул в пещеру, принимаюсь бегло стрелять из винтовки, чтобы арьергардный солдат отошел под моим прикрытием. Пули драконью броню не пробивают, но с траекторий полета гадов отклоняют.

Однако возникает затруднение: Цепкого ранили, и он еле передвигает лапами. У муравьев, в общих чертах, туловище состоит из брюшка и грудки, сцепленных меж собой «осиной талией». У бойца дела обстоят плачевно: вспорото когтями брюхо, и наружу сочится его содержимое. Вероятнее всего, срок ему отмерен недолгий.

В одиночку Цепкий не то что не успел бы добраться до нас — он и продержался бы считаные мгновения. Но, как выяснилось, бросать раненого не в правилах Мастака.

Тот мигом выскакивает обратно и становится на пути драконов. Может, в нем проснулись какие-то скрытые доселе способности, но я еще не видел, чтобы кто-то из муравьев-солдат рубился так яростно. Я отслеживаю краем глаза, пока Цепкий, опираясь на дубинку, все ближе и ближе подтягивается ко мне, и сам ему помогаю. Мастак же действует, как настоящая скоростная машина смерти, человек и близко не сможет такое вытворять.

Хотя и они, муравьи, не все на такое способны, но того, что я увидел, той части потенциала, которая раскрылась, достаточно, чтобы самые искусные из человеческих воинов отдали бы должное героическому муравью. Выходит, не зря же его так поименовали! Наконец я втягиваю Цепкого внутрь.

Увидев это, Мастак проскакивает метры, отделявшие его от нас, по стене, ретируясь от врага, превосходящего числом и приспособленностью к данным условиям.

Наконец мы все внутри. Вход ведет в тоннель — нечто вроде трубы, выточенной в скале. Она пролегает далеко вглубь, о чем сообщает Бегунья, уже разведавшая часть пути. Снаружи есть хотя бы подсветка от звезд, а здесь об освещении мечтать не приходится, так что мы прокрадываемся в кромешной темноте. Нас подгоняет желание как можно дальше удалиться от летунов.

Хотя куда именно лезем — ни малейшего представления. Главное, что драконы не полезли под землю за нами.

Хотя я этого опасался.

Они больше знают о том, что скрывается в толще горы?..

* * *

Из сбивчивых объяснений Макарыча я толком не понял, в чем загвоздка, однако что-то в нем определенно нечисто, в «запретном» лесу, который начинался примерно в километре за деревней.

Я почуял, там именно то, к чему я стремился — неизвестное, неизведанное. По словам деда, вокруг тех мест давно циркулировали слухи об исчезновениях людей, о призраках, о необычайных фокусах с пространством, якобы происходивших в чащобе, об уплотнявшемся воздухе и еще черт-те о чем. Во многом по этой причине жители покинули деревню, бросив дома.

Раньше всякой мистики я по жизни не то чтобы сторонился, но как-то предпочитал обходить стороной. Однако вот с некоторых пор никуда от нее спрятаться не получалось. Осталось надеяться, что прибыл по назначению и сейчас нащупал след, ведущий к разгадке моей тайны…

Конечно же, я не послушался предостережений и направился туда, куда мне настоятельно рекомендовали не соваться, чтобы своими широко распахнутыми очами узреть, что же этакое невиданное в дебрях творится. Может, реально ничегошеньки нет, и это всего-навсего россказни местных жителей. Так или иначе, мой путь продолжился, рано или поздно до правды я докопаюсь.

Кто же еще, кроме меня?

То-то и оно.

Лес какой-то реально настораживающий. Стоило мне отдалиться на пресловутый километр, о котором Макарыч предупреждал, и явственно повеяло чем-то… э-э-э, сверхъестественным? Закралось подозрение, что лес за мной наблюдает. Будто бы вдруг меня узрел и теперь рассматривал пожаловавшего гостя со всех сторон… И опять ни единого живого звука, только шелест веток, ни тебе птичка не запоет, ни жучок не прожужжит. Не знаю отчего, вроде лес как лес, и внешне-то все было в порядке, обычно выглядело, но в душу ко мне вползал крадучись леденящий страх, неведомый подкожный ужас…

«Там кутерьма какая-то, мутотень, — вспомнились слова старожила, — зло не дремлет. Не забредай далеко, мой те совет, как токо чего неладного почуешь, повертай взад!»

Но разве ж я мог остановиться! Несмотря на почти что физически ощутимое отторжение меня этой странно пугающей средой, неисправимый авантюризм тянул вперед. Я не мог ничего с собой поделать. И внутренний голос тоже подсказывал направляться в ту сторону. Определенно, если существует та угрожающая Опасность, о которой мне виделись все эти сны, — она исходила оттуда.

Теперь я в прямом смысле чувствовал источник.

Ступал медленно, боясь пробудить или потревожить нечто враждебное, дремлющее где-то под сенью здешних ветвей… Все виделось в синеватом спектре, воздух висел сырой и тяжелый.

Прошел я прилично, деревня осталась далеко позади. Настрой лучше не становился — я не понимал, что именно ищу, но буквально кожей чувствовал неприязнь этого леса. И при этом не мог противиться внутренней тяге, заводящей меня все глубже и глубже. Вверху, за переплетением ветвей, виднелось тихое, хмурое небо. Его бледный, выцветший цвет добавлял тревоги. Запрокинув голову вверх, я засмотрелся и чуть было не проморгал…

Опасность, возникшую совершенно неожиданно, не абстрактную, а самую что ни на есть материальную!..

Услышав треск ветвей, я рывком опустил взгляд, фактически переведя с небес на землю, и увидел, что ко мне, ломая кусты, бежит какое-то существо. Глазам не поверил. Это был точно не человек и не какой-либо привычный лесной обитатель вроде волка, оленя или медведя. Я до сих пор не встретил в лесу ни единого крупного животного, куда-то они все запропастились, и вот сразу такая страхолюдина пожаловала!

Существо походило на кошмарный продукт какой-нибудь генной инженерии, или на адскую гончую, или, на худой конец, пришельца с иных планет-миров… Что-то подобное разве что в компьютерных играх-стрелялках часто рисуется в качестве противников. Жесткая серая шерсть покрывала уродливое туловище, представляющее собой коктейль из тел собаки и обезьяны, многолапое, с горбом на спине. Причем шевелило конечностями это чудище очень шустро, раззявив пасть, трещавшую по швам от неимоверного количества зубов, пылая двумя парами глазищ, налитых кровью, смахивающих на спелые вишни.

Сложившаяся ситуация повергла меня в ступор.

Подобный транс со мной случался всего раз в жизни, тот самый. Я оторопел, замер, не зная, как расценивать происходящее: это глюк или настоящий зверь?!.

Да я даже придумать ничего не успел, не то чтобы отреагировать! Секунды две, и ОНО задними лапами оттолкнулось, взмыло в воздух, норовя вцепиться мне в горло передними…

Я посмотрел в глаза нереальному существу, монстру, ожившему порождению чьей-то воспаленной фантазии… Неожиданно спокойно так всмотрелся, отрешенно, и все вокруг в одночасье словно растворилось, остались только мы с ним. Не знаю, что на меня нашло в эти мгновения… потом темнота… и звон в ушах…

Открыл глаза и обнаружил себя лежащим на голой земле. Сверху что-то давило… выяснилось, нападавшая тварь. Почему-то я был еще жив, хотя зверь настиг меня и обнял когтистыми лапами, и я был весь залит кровью. Виски сдавило, в голове ужасный шум. Я попытался выбраться из-под зверя. Сделал движение, потом второе и невыносимой боли не ощутил. Больно, конечно, было, я ведь ударился, когда падал, но совсем не так, как должно болеть при смертельных ранениях…

Теперь я обратил внимание, что глаза существа потухли. Да оно мертвое, дошло до меня. Ого, у него перебита шея! Я освободился от веса туши, выкарабкался из-под нее, кое-как поднялся на ноги и принялся осматриваться. Полноценное восприятие окружающего мира возвращалось ко мне.

Ой, а это кто?! Глаза испуганно остановились на человеческой фигуре, я героическим усилием сфокусировал взгляд и узнал… Макарыча.

Старик неподвижно застыл шагах в десяти от меня, поперек груди его на ремне висело самое настоящее длинноствольное огнестрельное оружие!

Трясущимися руками я попытался вытереть кровищу с лица, но только размазывал. К глотке подкатывала тошнота. Хотелось подойти к деду, я потянулся к нему, как утопающий к спасательному кругу, боясь, что окажется миражом…

— Стоять! — резкий окрик окончательно вернул меня в действительность.

Я замер на месте, не успев сделать и пары шагов. Между мной и дедом простирался участок «жидкой» земли, грязи, попросту говоря. В этом ничего удивительного для меня не было. Но старик вскинул руки и махал мне, жестикулируя отчаянно, показывая: обойди, не ходи прямо! Поэтому пятно скопления жижи пришлось обогнуть по широкой дуге.

— Ну, че, посмотрел?! — словно из тумана, приглушенно достигал моих ушей голос деда, хотя сам-то он находился совсем рядом. — Предупреждал же тя, не суйся! Подвезло те, я вслед за тобой крался, дык отделался, почитай, испугом! Быстро валим отсель, парень, и, ежли жить хошь, не отставай ни на шаг. Да смотри мне, не вступи в каку-нить… грязь…

Мы идем, идем обратно, в сторону деревни, и я на ходу беру себя в руки, оцепенение покинуло меня. С ужасом вспоминаю облик монстра, отпечатавшийся в памяти, и решился произнести:

— А то… существо, оно вправду было? Не наваждение какое-то? Макарыч, ты ведь тоже… видел?

— Дык видел. Натуральная зверюга. Мы оба не съехали с катушек, — заверил старик. — Придется те принять, че увидел. Второй шанс я подарил, парень, ну и судьба, канешна, я ж мог промахнуться или секундой позже стрельнуть. Короче, ты в рубахе, считай, родился. Теперь бы до дома добраться… Доберемся, бум говорить, а покудова гляди в оба, молись там, уж не знаю, кому ты веришь. Тока не отставай ни на шаг…

Мрачное небо, цветом едва посветлее, чем дым, валящий из трубы киношного паровоза, начало испражняться грязноватым дождем. Противно сыплющие с неба капли действовали на нервы, но, к счастью, дождь не был таким сильным, чтобы создать нам реальные затруднения в пути или вымочить до нитки. Я все озирался вокруг, готовый к нападению чего-то страшного, и на небо посматривал, будто бы и оттуда могло свалиться опасное…

Свалиться как снег на голову; я уже убедился, что бдительность у меня пока хреновая. Но постепенно пейзаж стал меняться, я почувствовал, что мы почти что выбрались, выплыли из враждебного лесного океана и уже на приближении к острову деревни.

Я облегченно перевел дух.

Все еще сохранялось ощущение ирреальности происходящего, но мне придется смириться с необходимостью поверить в факт, что невероятное столкновение случилось взаправду, не понарошку…

Согласиться с тем, что видел и ощутил реальное чудовище. Там, за незримой чертой, отделяющей потустороннюю, ненормальную часть леса от остального мира. Его кровь на мне! Я воочию убедился в существовании доселе невиданной, незнакомой человечеству угрозы, с которой мне… предстоит столкнуться??? Для чего же еще я прибыл сюда.

Вот только как познать ее природу, как бороться с силой, способной порождать такую жуть?

Ответов на эти вопросы я пока не знал. Как и ответа на вопрос, почему именно я? По сути, не подготовленный к боевым условиям человечек, ни разу не вояка-ветеран или профессиональный экстремал какой-нибудь.

Я тщетно попытался опознать «пушку» Макарыча, но ничего даже подобного припомнить не мог. Черный ствол, архаичный приклад, простая конструкция… и запах пороховых газов, уж порох я безошибочно определил. Дедуля непрост, неужто оказался спецагентом? Засланным сюда… э-э-э, с той же целью, что и я?

Чтобы бороться какими-то средствами с той мутью, в реальности которой я удостоверился воочию. Прущей наружу из этой глухомани. Или, может, правильнее сказать: сдерживать. Не давать прорваться. Он вроде стража, защищающего границы миров, от…

Демон подери, каких, на фиг, миров?! Разве помимо нашего, пусть не идеального, но подчиненного некоему комплексу представлений, развитого и цивилизованного, модели конца двадцать первого века… существует еще какой-то мир?

Темный, мистический, наполненный алогичной, чужеродной энергией. Страна Чудес не вполне земного образца, нашего, детски-сказочного… а сурово по-взрослому, иномирского «производства», да?

* * *

Пошарив в рюкзаке, я достаю спички и зажигаю одну. Пламя неясно освещает небольшой фрагмент тоннеля.

Узкий ход от метра до полутора в ширину, не прямой, часто виляет. Бегун и Бравый ждут нас впереди на значительном расстоянии. Дойдя до них, мы останавливаемся, и я приступаю к врачеванию Цепкого. Честно говоря, он достаточно неплохо держится, но те медикаменты, которые я могу к нему применить, не исцелят, а лишь помогут дольше протянуть. «Клея» бы сюда, но закончился. В трофеях из дота его не оказалось, тогда еще не производился.

«Спасибо, что не бросили меня, — слышится благодарность Цепкого. — Ценю…»

Ментальный голос едва слышен, силы утекают из муравья.

Когда я заканчиваю обихаживать Цепкого, мы подкрепляемся и движемся назад. Проход тянется вглубь, но нам совершенно неинтересно, выведет ли он наружу, заведет ли в тупик, или заманит в смертельную ловушку. Славно уже то, что мы до сих пор живы. Вот и нечего испытывать судьбу. Сомнительно, что летуны караулят нас у выходов… Хотя им не удалось нас уничтожить, и теперь, так или иначе, монстры держатся начеку.

Когда мы почти добираемся обратно, к проему выхода, остаются считаные часы до рассвета. По моим прикидкам, один-два. Цепкий хорохорится, заверяет, что прекрасно себя чувствует, и все благодарит меня и Мастака за то, что мы его не оставили. При этом еле двигается, припадая, кажется, на все лапы… Я прошу раненого не тратить силы на заверения, он утихомиривается, и в ментальном «эфире» на какое-то время устанавливается тишина. Но вскоре ее нарушает выразительный возглас Бегуньи, которая, по обыкновению, движется впереди всех:

«Стоять!»

Благодаря тому, что органы чувств моих спутников несколько иначе устроены, и в подземной темноте они не совсем слепы, я тоже могу кое-что «видеть» вокруг — они транслируют. Но чтобы рассмотреть в подробностях, приходится моим глазам помочь.

Когда пламя спички высвечивает полог паутины, заблокировавший проход, мне к горлу подкатывает ком, и тошнотворная горечь разливается во рту. Последние метров десять-пятнадцать тоннеля, остающиеся до выхода, сверху донизу заполнены серой «пряжей».

Преграда представляет собой не классическую симметричную сеть, а очень плотное, сплошное, концентрированное нагромождение нитей, прорех в нем я не успеваю заметить. В паутинную «стену» можно погрузить конечность, как будто в мягкое сено, и Бегунья парой лап увязла в ней с лету. Отскочив назад, сейчас она отряхивается, с трудом отлепляя с себя клейкие нити. А что, если бы полностью влетела, всем туловищем воткнулась?..

Я пробую паутину ножом — лезвие входит свободно, но прореха, проделанная им, совсем незначительна. Клок паутины налипает на острие клинка. Чтобы пробиться наружу, придется орудовать им очень долго. Проход как будто закупорен «сахарной ватой».

Почистив лезвие, я отбрасываю вариант с гранатой. Пусть даже нас бы и не задело осколками, слишком велик риск, что взрыв спровоцирует обвал, да и звуковой удар испытать в тесном пространстве — врагу не пожелаешь. Хотя можно попытаться через цепочку прорех затолкнуть гранату поближе к центру «пробки» и отбежать как можно дальше, тогда взрывной волной преграду должно бы вымести, но какой в этом смысл, если потолок непременно обрушится, и выход скорее всего совсем завалит…

Поэтому сперва посмотрим, куда приведет тоннель в другом направлении, и если там выхода нет, придется сюда вновь возвращаться и продираться до победного.

А пока разворот, и снова в глубину, посмотреть, а вдруг все-таки найдется другой путь наружу? Без разницы: неизвестно, что нас ждет дальше в тоннеле, и что нас ждет внутри паутинного облака, неведомо тоже.

Хуже всего факт, что мы в пещере не одни; очевидно, что вход запечатан специально, чтобы отрезать нам путь назад, подобно тому, как маньяк украдкой притворяет дверь за жертвой, вошедшей в его жилище.

Либо это очень много маленьких паучков, либо один большой. Видимо, хозяин или хозяева этой дыры, вернувшись домой и обнаружив следы присутствия посторонних, изолировали свое логово. Или он и был где-то здесь, просто тоннель — заведомая западня? В таком случае от нас ловко сумел спрятаться, когда мы ходили туда и назад. На протяжении той части тоннеля, которую мы протопали, иногда встречались невзрачные боковые ответвления и ниши, но мы по ходу не уделяли им особого внимания…

Однако, если таинственному существу под силу за сравнительно недолгое время наворотить такую закупорку, его стоит всемерно остерегаться. Короткой демонстрации достаточно, чтобы понять.

Абсолютная тьма интересно действует на меня. Поначалу обострились слух, осязание, вестибуляция. Потом я вспоминаю, что человек на самом деле видит не только то, что привык видеть, а еще кучу информации снимает с окружающей среды. Инфракрасные, тепловые волны, которые мозг в автономном режиме отсекает, чтобы не перегружать «графический экран».

Я сосредоточиваюсь и стараюсь смотреть в «скрытых» режимах, сознательно активируя недоступные ранее скиллы. Увлекшись, даже слегка забываюсь…

В такой темноте я рискую не увидеть смерть, когда она придет. У муравьев восприятие устроено по-другому, они различают, что происходит, и даже со мной периодически «картинками» делятся. Потому-то и странно, что пропустили здоровенного паучищу или банду паучков, не засекли и не заприметили. Муравьи же отслеживают обстановку и поставляют ее характеристики мне. Доверял я им или не доверял, а в плане зрения, хочешь не хочешь, оставалось полагаться…

Блин, как я мог отправиться в приключение и не взять с собой фонарь?! Неудивительно — в моем мире света было предостаточно везде, и когда я собирался, то и подумать не мог всерьез, что полезу в такие места, где буду испытывать нужду в освещении, в мрачные пещеры, например. А если полезу, наивно рассуждал я, то перед этим приобрету необходимое снаряжение.

Недолго посовещавшись, мы с Цепким решаем пробираться вглубь, нет смысла торчать истуканами, ожидая неведомо чего. Поглядеть надо, куда ведет тоннель. Если не наружу, то в тупик, и там может поджидать встреча со здешними, сколько бы их ни было, обитателями. Раз уж снова предстоит игра со смертью, незачем оттягивать ее начало! Хотя не удивлюсь, если, отойдя с дюжину шагов, мы обнаружим, что и с противоположной стороны теперь тоже «запечатаны».

И да, палец в том месте, которым я трогал паутину, саднит. Демон подери, не хватало еще, чтобы эта хреновина оказалась ядовитой!.. Развернувшись, наша группа отправляется обратно по тоннелю и продвигается шагов полсотни в глубину, и путь визуально вроде свободен, но тут в наших головах одновременно шелестят невнятные слова.

Что-то вроде: «Я ждал вас-с-с-с…»

Голос шипящий, типа змеиный, и явно принадлежит хозяину пещеры, способному телепатически общаться по такому же методу, как и мои муравьи.

Одновременно в наши мысли потоком обрушивается шквал непонятных шорохов, теней; мы слышим топот множества лапок, улавливаем, как в каждом уголке пещеры кто-то скребется и даже попискивает. Проход начинает сужаться, стены уже касаются предплечий, пол ходит ходуном, и вот мы едва протискиваемся, чуть ли не бочком. Я понимаю, что это наведенные галлюцинации, и пытаюсь напрячь свое внутреннее чутье, чтобы не проморгать появление врага…

Тоннель в конечном итоге разветвляется на несколько коридоров, а каждый из них еще на несколько. Да, на первой развилке мы пробуем немного углубиться в каждый из коридоров и устанавливаем, что ни один не заканчивается сразу тупиком, а расходится на несколько линий, к тому же они иногда сообщаются между собой поперечными щелями. Лабиринт! Замечательно, что мои муравьи не так подвластны тьме, как я, а то напрягал-напрягал скрытые возможности, но толком и не развиделся.

Командую напарникам возвращаться к стартовой развилке, чтобы не потеряться в нескончаемых переплетениях ходов.

Вообще между мной и муравьями уже установилась прочная ментальная связь. Каждый видит и воспринимает все, что видят и воспринимают остальные. Поэтому думаю, если бы мы разделились и каждый обследовал бы свою ветвь, то затем без труда воссоединились бы друг с другом. Но терять сплоченность опасно: враг не дремлет и, я чую, вот-вот ударит, стоит только на секунду забыться. Мы и так не в лучшем положении, а поодиночке вовсе станем практически беспомощны.

У муравьев, я уже знаю, есть такое понятие, как «бесцельный выбор». Оно означает слепой, ничем рационально не обоснованный выбор, который совершается в ситуации, когда присутствует много равнозначных вариантов. То есть куда ноги понесли, туда и пошел — не задумываясь. А у меня есть старая добрая считалочка. В ней говорится про вареники, и смысла в этих словах не больше, чем в «бесцельном выборе».

Но именно счет определяет нам ход для дальнейшего движения. По нему мы и скользим. Традиционной уже цепочкой, первым звеном в коей Бегунья.

Вдруг в моей голове раздается:

«Ночь долгая! Минутная стрелка совершила один оборот, часовая опустилась на одно деление после двенадцати…»

Тотчас от разведчицы снова доносится оповещение об угрозе. Мы подтягиваемся к ней и обнаруживаем, что дела плохи. На Бегунью откуда ни возьмись свалилась настоящая паучья сеть. Подобная той, которой раньше ловили животных или индейцы усмиряли чужаков; я не уверен, что именно такая структура была у сетей, которыми ловили животных или пользовались индейцы, но суть именно в этом.

Разведчица барахтается, как утопающий в воде. Продолжать движение у нее нет никакой возможности. Конечности надежно блокированы липкими сплетениями. Решение трудное, но я вынужден его принять… Мы с Цепким и Мастаком уйдем дальше в поисках выхода, а Бравый пока останется с плененной Бегуньей.

Если мы найдем выход, то вернемся за своими; если же Бравый что-то сообразит и сумеет освободить Бегунью, они догонят нас. Ну и естественно, Бравый будет охранять беззащитную соплеменницу.

Увы, все-таки нам пришлось разделиться…

Голос продолжает вещать:

«Ночь долгая. Минутная стрелка сделала один оборот, часовая опустилась на два деления после двенадцати…»

И наконец-то появляются они. Мириады маленьких паучков, тельце у каждого размером не больше спичечной головки, хлынули буквально отовсюду, со стен и из углов пещерного пространства. Кромешный ужас! Вообще-то сейчас выбыть должен был я, но Мастак закрывает меня своим телом. Жестокие членистоногие пролезают к нему в глаза, в рот, вообще во все отверстия, которые есть у муравьев. Очень быстро воин погибает, и помочь ему некому…

На Цепкого приходится меньшая часть атакующих, и к тому же он сейчас следует в авангарде, так что успевает на сколько-то метров убежать вперед. В то время как Мастак наскочил на меня, прикрывая собой от внезапно обрушившегося ползучего катаклизма.

Куда там отбиться от массированной напасти при помощи того оружия, которым мы располагаем! С этим сокрушительным потоком, с единой массой нужно бы воевать либо огнеметом, либо распылителем ядохимикатов. Их очень много, и они наваливаются все скопом, не закрыть просто так от них уши, рот или что-то еще — все равно просочатся.

На меня успевают забраться лишь несколько тварей. Пытаются лезть в уши, в ноздри, а веки и губы я сразу плотно сомкнул. В полном составе «десант» удается остановить, прежде чем он пробрался во внутреннюю среду организма… И вдруг пауки исчезают столь же стремительно, как появились, — бац, и отхлынули, утекли! Отпрянули врассыпную, и вот уже черная масса снова тенями ложится на стены, утягивается в щели, дырочки и трещинки.

Я сдвигаю с себя туловище Мастака… А буквально через секунду с тыла подоспевает Бравый. «Бегуньи больше нет, утащили!» — кратко информирует он, и подробности уже не важны. Цепкий подтягивается спереди. Втроем мы стоим над павшим в схватке Мастаком-младшим.

«Ночь долгая. Минутная стрелка сделала один оборот, часовая опустилась на три деления после двенадцати…»

Да, теперь в нашей группе бойцов осталось наполовину меньше от первоначального состава.

Паузу мы себе позволяем не больше полминуты и вновь устремляемся вперед. Обдумывать, почему происходит так, а не иначе, нет ни времени, ни необходимости. Пока что. Нам — вперед, только вперед, а уж если случится у нас «потом», будем анализировать и делать выводы. Только бы случилось.

Я иду посередине, между Цепким и замыкающим Бравым, они с обеих сторон защищают меня, главное секретное оружие. Ощущаю я себя неважно, мягко выражаясь, по лицу стекают струйки холодного пота, тело подергивает мелкой дрожью.

Вторую атаку паучьего полчища мы вряд ли переживем. Если не изобретем эффективную защиту, конечно. Отрываю полоску от одежды, тщательно изолирую глаза, уши, рот и ноздри, оставляя лишь крохотный промежуточек для циркуляции воздуха. Шансы повышаются хоть немного. По крайней мере если основная опасность, исходящая от этих мелких бестий, заключается в их возможности залезть в дыхательные и другие пути, ведущие внутрь организма… Такой же «апгрейд» делают и Цепкий с Бравым.

Не хватало еще оставшихся напарников потерять! Мастаки и Бегунья, половина численности команды, — дорогущая плата за пройденное… И с уменьшением числа бойцов сокращается вероятность выполнения задачи.

Демон раздери, только бы выбраться из пещерной кишки!!!

Мы добираемся до очередной развилки, на этот раз от места соединения уходят три норы. «Вправо!» — повинуясь внутренней уверенности, командую я. Теперь мы ускоряемся и в движении слышим то, чего больше всего сейчас не хотелось бы услышать:

«Ночь долгая. Минутная стрелка сделала один оборот, часовая опустилась на четыре деления после двенадцати…»

Сзади, прямо за спиной, что-то грохочет. Я рефлекторно прикрываю голову руками, бросаюсь вниз… В голове раздается жуткий ментальный вопль.

Бравый…

Прохода сзади больше нет, его перекрывает массивная каменная глыба. Где-то под ней раздавленный муравьиный солдат. Неужели она крепилась к потолку паутиной и по команде врага обрушилась вниз, чтобы вывести из строя еще одного из нас?..

Цепкий отчаянно кричит:

«Быстрей!!!»

Мы с ним уже не прокрадываемся, а наобум бежим. Кажется, эта нора будет тянуться бесконечно, нам никогда не выбраться из могилы…

Поворот, за ним раздвоение, направо и налево, два прохода тянутся в почти противоположных друг другу направлениях. А в глубине левого из них брезжит свет! Не полноценное свечение, лишь намек на него, но во мраке очень даже заметно.

И вот на этой самой развилке…

«Ночь долгая. Минутная стрелка сделала один оборот, часовая стрелка опустилась на…»

Я ору: «Спасайся!!!», — и Цепкий сворачивает туда, к свету.

Я — направо, в темноту. При этом понимая, что следующим должен быть Цепкий, а меня кукловод оставит на закуску. Но вопреки очевидному хочу верить, что единственный мой напарник успеет выскочить, спастись… а я вовремя настигну того, кто прячется в глубинной тьме, куда загнала наш отряд свора летучих тварей.

«З-здравс-ствуй, — слышится шипение хозяина подземелий, — ж-ждал тебя…»

Мне противостоит мохнатый паучище размером со шлем мотоциклиста, очень быстрый и стреляющий пучками паутины, тварь с острыми жвалами, так и норовящими ухватить меня за лицо…

Я понятия не имею, каким образом его вижу, но факт — вижу совершенно отчетливо, словно у меня появилось инфракрасное, ультразвуковое и всякое прочее зрение… Однако положение осложняется тем, что меня мутит не по-детски, появляется желание исторгнуть содержимое желудка наружу. Проблема в том, что я не могу удовлетворить желание, хотя попытался. Галлюцинации бывают не только зрительные, но и «эмоцийные»… А было бы замечательно залить гада кислой массой…

Я не отвечаю, с ходу атакую. Мы сшибаемся в адском столкновении! Жаль, что мой «Викинг» утрачен — для боя в замкнутом пространстве пистолет-пулемет подошел бы замечательно. Винтовка мне сейчас разве что в качестве дубинки пособит, а энерган применять здесь самоубийственно, пусть и хватило бы одного меткого выстрела, чтобы накрыть паучару. Я бы не промахнулся, но вместе с поражением цели обрушатся свод и стены…

Мой верный универсальный клинок идет в ход, я орудую им, не забывая и уклоняться от вражеских выпадов. Увы, особо покромсать противника не удается, он тактически отступает в глубь хода, а когда снова кидается на меня, я выхватываю кольты и палю в него с двух рук. До этого я стрелял по-македонски всего один раз, в качестве тренировки, и меткость оставляет желать лучшего, большая часть выпущенных пуль потчует каменные поверхности, но главное чудо свершается — ни одна не рикошетит в меня, бумерангом не поражает лихого безрассудного стрелка.

Я чуял, что это мой единственный шанс, и не ошибся!

Когда паук валится на каменный пол, кидаюсь к нему и первым делом отрубаю смертоносные жвала, а за этим, давая выход яростному гневу, наношу удар за ударом, колющие, рубящие, режущие, чуть ли не шинкуя мерзкое тельце и лапки на отдельные кусочки!..

Часовая стрелка опустится на пять после двенадцати, проклятый гад, но без тебя!!

Точно без! Рассвет наступит, окончится ночь.

А вот встречу ли я восход светила один или с Цепким, мне еще предстоит выяснить. Я допускаю наихудшее, но надежда не оставляет меня, потому спешу возвратиться к крайней развилке.

Паук-телепат, послания которого так пафосно интерпретировало мое восприятие, изобретательно продумал западню. Я не должен был уцелеть. Он выцеплял нас по одному, умело воздействуя, манипулируя нашими сознаниями, просчитывая каждый наш шаг. Это была многоступенчатая игра, к которой хозяин пещеры подготовился. Но в любой игре присутствует фактор неожиданности — даже в такой, где исход заранее предрешен.

На то и игра.

К Бегунье возвращаться бессмысленно, если Бравый сообщил, что ее «унесли», значит, разведчицы больше нет в живых. Но на всякий случай позову… Попытка установить ментальный контакт ни к чему не приводит. «Эфир» молчит.

Я выхожу к началу ответвления, где наконец-то столкнулся с режиссером спектакля, с устроителем игрища. Дальше я направляюсь туда, где брезжил свет. Все еще брезжит… Первые шагов тридцать он совсем тусклый, едва заметный, но затем становится все более явным. И мне почему-то все трудней поднимать ноги, чтобы ступать… Внезапно возникает подозрение, что галлюцинации, которыми шпиговал нас паук, никуда не пропали и даже не слабеют… А вот я истощаюсь с каждым шагом, будто что-то высасывает из меня жизненную энергию.

Неужели…

«Цепкий!.. — с трудом концентрируясь, зову я. — Эти глюки… их не паук нам внушал телепатически… Это яд… нас успели укусить еще тогда…»

Сердце уже отчаянно колотится, не выдерживая нагрузки. К горлу снова подступает тошнота. Сознание мечется в поисках ответа на вопрос: «Что делать?!!»

Через «не могу» преодолев еще шагов пятьдесят, я наконец вижу настоящий свет — и Цепкого. Боевой товарищ лежит неподалеку от выходного проема пещеры и с виду не живой. Мои ноги подкашиваются, я опускаюсь наземь, вновь испытывая горечь потери, но вместе с нею — желание искупаться в лучах бесконечного света, струящегося с неба, столь приятного и вожделенного, долгожданного… Рассвет! Я дожил… Чувствую, как от радости поднимаюсь, воспаряю и улетаю куда-то ввысь…

И срываюсь, проваливаюсь во тьму. Свет резко схлопнулся, сознание отключилось вместе с ним.

…Осознание себя возвращается точно так же резко, будто после нажатия сенсора «вкл.» в меня хлынул питающий ток.

Вроде бы лежу на теплых камнях. Неподалеку журчит вода. От нее поднимается пар. Пар и вода с характерным красноватым отливом. Источник, о котором я получил информацию от Цепкого, красный?.. Приподымаюсь на локте и узнаю, что занесло меня очень высоко, я теперь в какой-то пиковой точке самой труднодоступной горы.

Это явно не то место, в котором было назначено встретиться… Однако «небесные» тут как тут — изящные, подвижные муравьи багрового цвета с двумя парами прозрачных быстрых крыльев, как у стрекоз. Создания полутораметрового роста выглядят поистине красивыми, черные бескрылые муравьи тоже не уроды, но совсем не производили на меня такого же приятного эстетического впечатления…

И как я-то сюда попал? Вот в чем вопрос.

«События отклонились от запланированной очередности, — ответом звучит голос в моей голове, он громче и чище, чем все предыдущие голоса больших муравьев. — Видишь, нас шестеро, по тому количеству, сколько вас должно было быть!»

Я пересчитываю красных муравьев, стоящих рядом со мной, — трое, а еще столько же парят над нами в воздухе, их крылышки движутся так быстро, что взглядом не уловить.

«А что с моим напарником?»

Я пробую мысленно говорить, и у меня получается, к счастью, чуточку сил осталось.

«Мы ждали вас в условленном месте, — объясняет вышедший со мной на связь небесный муравей, — на том рубеже, ниже которого не спускаемся, дальше которого не летаем, на восточной горе. Но вас было не видно, и мы решили посмотреть, где вы, сами пошли на сближение. Только двоих из вас удалось обнаружить, вы находились на выходе из пещер с южной стороны горы и поражены тяжелым недугом. Мы подобрали вас и принесли сюда. Вода источника целебна, но она не возрождает жизнь, только разжигает и укрепляет в уже живом. Поэтому твоему товарищу мы ничем помочь не смогли…»

— Цепкий… — шепчу я вслух, горький ком перехватывает горло, и больше ни слова вслух не удается выдавить.

«Где Цепкий?..»

«Его тело предано скалам, как подобает истинному воину по нашим небесным традициям…»

У меня кружится голова. Я высоко, очень высоко. Сверху безбрежная пропасть — и снизу пропасть, равнозначная ей.

В этой пропасти раскинулись долины, озера, каменистые склоны гор. Ее освещает круглое золотистое солнце, зависшее в небе. Само небо с ошеломляющим отливом: синее-пресинее, как просторное море, цвета ограненного сапфира. Ветер рыщет, как охотящийся терьер, по всем закоулкам этого ареала. Очень далеко внизу крылатыми пятнышками летят птицы. Один из самых волшебных пейзажей, который я когда-либо видел. Неудивительно, что чувствую себя девочкой Элли из сказки, которую высшие силы занесли в новую, непостижимую страну.

Они умеют слагать стихи! Вот в чем их отличие от тех, кто не принял свободы выбора, от тех, кто остался внизу. Небесные оказываются истинно просветленными, они могут не только обретать вдохновение, но и способны изливать его, то есть творить по-настоящему! Здесь, наверху, они свободны, и я даже на минуту испытываю порыв — стать одним из них. Ведь мы действительно родственны!..

«Что с задачей? — спрашивает муравей после паузы, дав мне насладиться мгновением. — Ведь у нас все еще имеется возможность ее выполнить!»

«Запасной план?»

Я вопрошаю без предисловий, строго по сути.

«Ты меня оседлаешь, — информирует небесный, выступающий основным собеседником, — через некоторое время мы образуем практически единое целое, так как взаимопроникновение между нашими сознаниями будет неизбежным. Подлетим к месту, где обитают драконы, явимся сверху. В этом и заключалась наша помощь тебе, ибо прорыв понизу сулит куда больше трудностей, а я донесу тебя по воздуху. Как только окажемся над самым ущельем, ты бросишь туда огненную смерть, которая у тебя есть!»

Что ж, почему нет. Хотя все мои соратники погибли, я все же добрался сюда. Благодаря им удалось мне выжить! В память о них я обязан довести дело до конца.

Сомневаться в том, что небольшой, по сути, муравей в силах тащить по воздуху меня, мужчину не такого уж тщедушного, мягко выражаясь, я и не пытался. В сказочной стране еще и не такое способно реализоваться. Надо только правильно желать!

…Мы падаем в каньон, и у меня захватывает дух. Холодный воздух бьет в лицо, перед глазами расстилаются прекрасные виды.

Муравей, с которым я вошел в прямой контакт, прекращает опускаться и снова набирает высоту. Другие муравьи тем временем отстают за ненадобностью — без «наездников», которыми должны были стать мои павшие солдаты, они не смогут нас прикрывать, только погибнут напрасно.

А мы летим — навстречу смерти или славе.

Моего нового напарника зовут Мираж, именно так мой разум интерпретировал мыслеобраз самоназвания красного муравья.

У нас преимущество в быстроте передвижения — даже с обузой в виде меня небесный летун может развивать огромную скорость. Благодаря ей мы облетаем вражьи патрули, им за нами не угнаться. Небесный муравей удивительно легкое, мобильное существо, но при этом невероятно сильное. Я едва удерживаюсь на нем; он помогает мне, как может, и загодя оповещает о предстоящих падениях, взлетах или кульбитах.

Я корректирую его траекторию, когда мы наконец-то заходим на цель. Он пикирует точно по указанию, и я осуществляю бомбардировку, мечу вниз почти все оставшиеся гранаты и заряды пластита, оснащенные таймерами-детонаторами. Отбомбившись, мы тотчас взмываем вверх.

Под нами в ущелье грохочут разрывы…

Накрыли цель. Уходим!

Главное, живы…

«Всех мы не уничтожили, но страху навели, вниз не сунутся, город спасен, — уверенно констатирует Мираж и спрашивает: — Куда теперь? Доставить обратно, к земным муравьям? Не думаю, что ты этого захочешь, узнав правду…»

И крылатый вдруг открывает мне то, чего не досказали черные.

«У них традиция — съедать мессию после того, как он выполнит свое предназначение. Причем поедание крайне пафосное и торжественное. Самое ужасное, что они до самого конца не перестают поклоняться тому, кого едят, все это у них имеет сакральное, ритуальное значение…»

Я вообще-то и не собирался возвращаться в низины. Да уж, свое дело я сделал, пора и честь знать. Ох уж эти религиозные фанатики, так и норовят превратить в фарс даже самое неподдельное самопожертвование.

Хотел бы я побольше узнать, кто же к ним в туман забредал раньше. Очень сильно подозреваю, что на самом деле вряд ли это были представители человечества… А соратнички-то мои, соратнички каковы! Братки по разуму… Неужели и Цепкий не предостерег бы ни словечком?

«Да уж, жизнь как лук, чем больше очищаешь, тем сильнее плачешь, — ворчу я и говорю красному: — Ну ладно, прочь отсюда. Мне нужно в туман, который клубится за горой. Ты поможешь мне попасть туда, Мираж?»

«Да, помогу. Только учти, тот, кто однажды попал сюда, пройдя сквозь туман, и затем уходит обратно, больше не придет второй раз сюда же, если пройдет той же дорогой. В одну реку дважды не…»

«Ты был там?!»

Я удивляюсь не на шутку.

«Был, — как ни в чем не бывало спокойно отвечает Мираж, — и, пожалуй, смогу за туман уйти снова. Здесь я исполнил свое предназначение. Так что отправимся вместе… Но мы не сможем попасть в один и тот же мир, нас неминуемо разбросает по разным. Повлияет разница в сознаниях и уровнях восприятия…»

С жадным интересом я спрашиваю у него, куда бы он хотел отправиться? Он говорит, что отправится в мир, где вечно царит летнее утро и воздушные башни такие высокие, что их вершины уходят в космическую даль.

Услышав такое, я даже не нахожу, что сказать. Ничего себе у муравья планка высока!

Затем он неожиданно сообщает, что у него для меня бонусный подарок, кое-какая информация, он уже «перелил» ее мне в память, и данные потом всплывут по мере необходимости.

Я опять не нахожу, что сказать по поводу. Только банальное «Спасибо, коллега…», но ему в радость моя лаконичная благодарность, я чувствую эмоцию, и она — удовольствие.

Мы прилетаем на юг, планируем над красным источником — другие крылатые смотрят нам вслед, но догонять не пытаются, — и, набирая скорость, с разгону бросаемся в бескрайнюю белизну, окутывающую гору с той стороны.

Мой страх высоты бесследно растаял в небесных облаках, и я восхищенно, переполненный ощущениями безграничности и эйфории, кричу:

— ЙУХУ-УУУ!!!

Вспоминая, как это приятно — говорить, передавать эмоции и мысли вслух.

Когда я замолкаю, захлебнувшись ветром, Мираж сообщает, что пора расставаться.

«Не навсегда, еще свидимся! — Благодарно глажу его по спине ладонью. — В дороге не прощаются!.. Ты только верь в это, друг!»

«А то! Свидимся, обязательно…»

Туман как молоко; стоит лишь попасть в него — и утонешь, чтобы вынырнуть уже не здесь и не сейчас…

Загадочный и невероятный Мираж сбрасывает меня вместе со всеми моими пожитками резким движением туловища и уходит вправо, по наклонной траектории, а я падаю, падаю с огромной высоты, погружаюсь в белоснежную пропасть…

Покидая то ли дивный сон, то ли альтернативную реальность, где рожденные ползать невероятно вымахали в размерах, создали собственные цивилизации, обладали разумом и даже обретали крылья, чтобы полететь! Как многообразна и непредсказуема жизнь!..

Не знаю, с чего бы это я настолько растрогался, но в эту минуту я будто становлюсь другим, на краткий миг уходят злость и неопределенность, все темные стороны во мне затмевает свет.

Кратковременный нечаянный «отпуск» подошел к концу.

А мой путь снова уводит в туман. Скоро станет совсем непроглядно. И когда я вынырну, вокруг снова…

* * *

…Я прислушиваюсь и различаю шум реки, распознаю, что далеко с юга донесся рык мутанта, определяю, как шелестит листва на ветру, а вон там потрескивает аномальная изменка.

На северо-востоке клубится густой, таинственный туман.

Приближаюсь и стою перед ним, раздумывая, стоит ли в него соваться, или все же реку форсировать. Клубящаяся дымка завлекает окунуться в нее, будто суля избавление от чугунных дум, обретение вечной легкости и бесцельности. Но я не тороплюсь, прислушиваюсь к сигналам, которые улавливает внутренний «радар». Наконец, покончив с колебаниями, делаю первые шаги. Молочный дым толстенным одеялом укрывает больную землю.

Как только я вхожу в туман, на уши давит непривычная тишина. Словно смотришь фильм, и пропадает звук. Я не слышу даже звука своих шагов. Камушки, брошенные на пробу, улетают в белую муть, и я опасаюсь, что прогляжу какую-нибудь ловушку, потому что плотная завеса не пропустит эффект срабатывания ИФП.

Туман обступает меня, наваливается, как живой, но страха нет, потому что ясно знаю, куда идти. Изредка отдельные звуки все же просачиваются, например, один раз я слышу шум реки, другой раз, при срабатывании изменки, раздается громкий хлопок. Вдобавок на меня полыхает жаром… Так или иначе, я довольно скоро теряю ощущение того, сколько иду и далеко ли отклонился от выбранного азимута.

Постепенно, пробыв в тумане довольно долго, я все же начинаю различать в нем разного рода звуки. Просто они проходят сюда искаженно, примерно на одном уровне громкости, а потому все сливаются воедино, замирают в пространстве на какой-то срок, словно затвердевая в нем. Поэтому мозгу требуется приспосабливаться, чтобы наловчиться разбирать коктейль из этих звуков по ингредиентам и каждый из них верно опознавать. Туман действительно впитывает в себя мысли, уносит тяготы, позволяет мне просто идти моей дорогой, и все, отбросить сомнения и опасения.

Позже, присев наземь, я немного отдыхаю и подкрепляюсь. Туман движется, и плотность его в одном фрагменте может периодически варьироваться. За этим интересно наблюдать, содержится в зрелище что-то завораживающее; так же завороженно можно смотреть на огонь или на волнующуюся поверхность океана. В тумане восприятие меняется, со временем начинает казаться, что все вокруг эфемерное, как во сне.

Мелькнула мысль разжечь костер, но я отбросил ее как никчемную. Показалось святотатством порождать огонь в окружающей волглой серости…

Зато спустя пару минут мне слышатся голоса. Сперва утробный, зовущий, приглушенный, голос бормочет тарабарщину на незнакомом языке. Я подскакиваю, ощерившись стволами, испуганно озираюсь. Но бессвязный голос умолкает, и теперь меня зовет… мама?! Ее голос не искажен, он естественен, отчетлив и узнаваем, именно так мама обычно меня и звала, и от этой настоящести меня пробирает страхом еще сильнее, чем от фальшивой бредовости.

Окончив привал, я быстро шагаю сквозь туман дальше, напролом, наконец сообразив, что чем быстрее смотаюсь отсюда, тем лучше. А меня со всех сторон окружает шепот… томный и нежный… это Маша, она мне ласково шептала… давно, в прошлой жизни…

Заорав, я бросаюсь бежать что есть сил! Голова адски болит, виски разламывает тупыми ударами. «Не беги!» — твердит инстинкт самосохранения, но сзади меня обдает чьим-то горячим дыханием. Испуганно я оборачиваюсь, чтобы стрелять, и вижу… что в нескольких шагах позади меня стоит мама.

Она улыбается и зовет меня, протягивает руки ко мне, овеваемая плотной белесой гущей, совсем настоящая, и это донельзя жутко. Менее страшно было бы, узри я уродливо искаженное подобие мамы… Я теряю ощущение твердой поверхности под ногами, но стараюсь заставить сознание абстрагироваться от голосов и ломлюсь вперед на пределе реакции.

Напряженный спринт длится не очень долго, и голоса преследуют меня по пятам, но вдруг туман заканчивается, и мигом все пропадает, и глюки, и обескураживающая головная боль, я валюсь на траву, обессиленно глотая воздух.

Но отдыхать счастливится совсем чуть-чуть…

Вокруг меня неожиданно, как из-под земли, вырастают создания уродливой наружности, с несколькими руками каждое и головами без шей, насаженными прямо на плечи. Я не медлю с реакцией и успеваю выстрелами из пистолета на расстоянии поразить одну особь и сразу вторую, прежде чем встреча окончательно переходит в ближнее столкновение.

Как я ни стараюсь, однако не поспеваю за многорукими, надо признать, они орудуют верхними конечностями очень шустро, и у меня не получается достать их ножом ни разу. Максимум, на что я способен, — держаться наравне, в невероятном темпе отражать и проводить мимо себя удары когтистых ручищ. Если бы я не подстрелил двоих, мне бы точно конец, стольких сразу не осилить на короткой дистанции…

Но как-то же надо разрешать ситуацию, отступить я не могу, некуда, гады наседают с разных сторон, нырнуть вниз и ударить оттуда тоже не получится, другой противник неминуемо накроет меня при выполнении… Наконец я устал и один удар пропускаю уже не мимо себя. Вражья лапа тестирует на прочность мои ребра. За первым следует второй и третий, и я, поперхнувшись кровью, шмякаюсь наземь.

Граната!!!

Я вспоминаю о данном на границе совете, чувствуя, как меркнет сознание… Хватаюсь не за первую попавшуюся из имеющихся, а именно за подаренный тогда ребристый овоид, избавляюсь от чеки, теперь разжать пальцы и выпустить…

Финита! Ля! Комедия! В последние секунды я ничего, кроме жажды освобождения, не ощущаю. По крайней мере до финиша сохранил веру в себя, многие и этого лишены… И у меня была великая цель. Поэтому я не сомневаюсь, что после смерти меня ждет что-то еще. Что ж, посмотрим! Сейчас меня захватывает азарт, подобный которому, наверное, испытывает смертник, взявший заложников и решивший напоследок поразвлечься с полицией. Нет, ребятки, я вас не отпущу живыми…

Перед тем как отпустить гранату, я выдыхаю и закрываю глаза.

Ну вот, задуманное выполнено. В конце концов, жизнь была только увлекательным сном, дешевым представлением, «пустой и глупой шуткой», калейдоскопом мимолетных радостей и переживаний… Да и какая разница. Ключевое слово — «была».

…Но нет, бесконечную минуту спустя я осознаю, что фатально ошибаюсь.

Ничего себе! Оказывается, я еще живу, не следующей, а самой что ни на есть текущей жизнью. Вот только, отправившись однажды по избранному пути, ты уже не отмотаешь сюжет и не переиграешь этот момент. Можно, если ты сочтешь свой выбор ошибочным, вовремя повернуть назад или исправить последствия, но отменить его уже невозможно.

И тот, кто изберет смерть один раз, — навсегда свяжет свой путь с нею.

Граната не взорвалась.

Я все еще здесь и сейчас.

В полнейшем замешательстве обозреваю разбросанные вокруг трупы, вижу кровь, залившую все…

В памяти образовался провал. Не помню, какими такими титаническими усилиями, но, похоже, я врагов уделал. Собственными руками. Всех. Дышать трудно — что неудивительно, мне досталось не на шутку. Шмякнувшись на пятую точку, подбираю с земли гранату без чеки, выглядящую смертельно опасно, как положено штуковине, предназначенной убивать.

Вот так, на глаз и по весу, хрен отличишь от настоящей. Однако чека сорвана, взрыватель выпал, и внутри нее только пустота, бли-ин, да это учебно-имитационная, растерянно осознаю я… оболочка без смертоносной начинки, пустая… Ан нет, кажется, что-то внутри есть.

Я трясу муляж, и на ладонь мне выпадает клочок бумаги. Непослушными пальцами расправляю бумажку и подношу к глазам… бегло, криво набросанные буквы слагаются в надпись…

«Если ты читаешь это, значит, знаешь теперь, что выход есть всегда…»

Ай да дед, ай да юморист бородатый!!!

Сидя на залитой кровью земле, посреди трупов, я смачно, многоэтажно, во весь голос матерюсь, выплескивая накопившиеся боль и страх.

И вдруг резко, на полу…дь, осекаюсь и замолкаю.

Пронзает мысль.

«А что, если старик, давая мне гранату, и сам… не знал, что не боевая?!»

Страж он или не страж?! Вот опять, блин горелый, разве что гадать остается! Как и насчет подаренного гаджета-уловителя, а он-то хоть настоящий?.. Получается, что я деду теперь обязан тем, что мой поезд жизни не слетел с насыпи, а дальше несется… куда? Не важно, главное, что несется. Жизнь — поезд… очень кстати ассоциация на ум пришла.

Жизнь подобно поезду несется по кем-то проложенному маршруту, но для этого он и приходит в движение… и не счесть разных дорог, но каждому отведена лишь какая-то одна…

Вот и ныряешь в пасть тоннеля, и на секунду кажется, будто все поглотила тьма, нигде нет ни частицы света, но поезд мчится, мчится, и вот уже снова вырывается из черноты на свободу!

На миг даже забывается, что с проложенных-то рельс не…

* * *

В давней причастности к спецслужбам я заподозрил Макарыча, переосмыслив факт добровольного многолетнего пребывания на обочине потаенной тропы, в подспудной складке местности (куда тем не менее продолжал курсировать поезд). В том числе проанализировав, как лесной житель держит свою пулевую винтовку.

Не лучевик, не новомодную «термичку». Расцвет оружия, стреляющего пулями, кусочками металла, за счет энергии выброса пороховых газов, пришелся на прошлый и первую треть нашего века. Но появилось оно не в двадцатом веке, а гораздо раньше. И до изобретения лучевого, гамма-импульсного, нейро-станнерного и прочих достижений науки двадцать первого являлось передовым и основным.

Я немного разбирался в моделях современного оружия и кое-что знал о старинном, но эту музейную штуковину идентифицировать не смог. Разве что предположил ограниченность режима стрельбы: скорее всего эта винтовка не автоматическая и может пускать только по одной пуле за раз. По виду магазин рассчитан не больше чем на десяток зарядов; имеется возможность присоединения или снятия оптического прицела.

Макарыч держал свое оружие исключительно привычно, знающе. Приклад был готов в любую минуту прильнуть к плечу, взгляд наметан образовывать точечную линию между хрусталиком, целиком и мушкой… Одна рука «пасла» спусковой крючок, указательному пальцу нужно было всего ничего, чтобы лечь на гладкий «язычок», другая легонько, но верно поддерживала цевье под стволом.

Я понял: передо мной не фальшивый боец, а вполне настоящий. Вон как уверенно обращается со своим средством убийства живых.

— Никакой я не агент, ишь чего выдумал! — открестился старик, когда я спросил в лоб, не является ли он часовым, поставленным в зловещем лесу на страже. — Я ж тута с рождения живу, батяня меня стрелять учил. На охоте без сноровки и чутья никак… Однако даже я не лезу дале положенного. Пробовал, бывало, едва ноги унес! Парень, те ж человеческим языком сказано, не ходи далеко в лес.

— Я же не знал, что там…

— Теперича узнал, даж поболе, чем надобно. Уходи отсель и забудь, аки страшный сон. Не принуждай жалеть, что я тя вывел оттель, из лап черноты утянул…

— Макарыч, я не простой турист! — набравшись наконец смелости, будто ныряя с пирса в океан, ринулся в бой и выпалил я. Да не важно уже, замаскированный агент он или абориген натуральный! Если страж, тем более у меня выбора нет, необходимо выкладывать начистоту. — Понимаешь, я не экстремал какой, не адреналинщик и не папарацци…

Я запнулся и умолк, мелькнуло опасение, что дед не поймет терминов, но тот в лице не изменился, явно понял, да и кто в наше время таких слов не знает! Он ведь не дикарь, застрявший в каменном веке, хоть и человек очень и очень пожилого возраста, однако слова эти задолго до его рождения вошли в обиход. Так что не знать он их не мог, разве что подзабыть за ненадобностью — здесь, в глуши, многое без надобности… Хотя нет, слова могли не употребляться, но не кануть в забытьи совсем, слишком уж прочно вошли в базовый лексический запас. Даже у тех, кто родился «еще в федерации», ведь по виду Макарычу сильно за восемьдесят…

— Я по своей воле сюда приехал, — продолжил я говорить, сочтя молчание собеседника знаком внимания, — но только не из-за дурного желания забуриться в какие-нибудь дебри, куда еще не ступала нога человека, и заполучить приключений на свою пятую точку. Вряд ли меня такое желание завело бы далеко от Гордого! Эх, кто бы знал, какою извилистой дорогой мне пришлось сюда добираться…

— Гордый? — нарушил молчание старик. — Слыхал про такой мегаполис. Вроде годов тридцать назад оформился, на базе Владика и окрестных городов… Дык это ж на краю земли! Ты прям оттудова будешь?

— В точку, — подтвердил я сказанное, — родился и жил там, пока вдруг однажды…

Я опять умолк, не зная еще, как вменяемо объяснить случившееся со мной и не показаться безумцем с поехавшей в одночасье «крышей».

Мы сидели в избе на лавках. Баба Галина ушла куда-то, хотя на улице моросил дождь, видать, к домашним животинкам наведалась. В сельской местности по хозяйству хлопот всегда навалом, особенно когда не надеяться, что все нужное для жизни «посеется, вырастет и урожай даст» в магазинах.

Макарыч и его жена, может, и жили вдали от глобализации и технологического прогресса, точнее, на относительном расстоянии, но затворниками по своей сути не являлись. Если они и вправду здесь родились в первой четверти века, то иной жизни просто не знали. Им привычен лес вокруг, свежий воздух, размеренное спокойное существование, огражденное от стрессов большого мира… И незачем омрачать жизнь ненужными рефлексиями. Кого что-то в этом краю не устраивало, те уже давно свалили.

А эти двое остались и наверняка по-своему счастливы. Даже к близости «странного леса» притерпелись, ведь здесь они — дома.

Все это справедливо при условии, конечно, что старик и старуха — действительно местные уроженцы, а не специально обученные и поставленные на вахту люди. Но до какой же степени агентам нужно проникнуться важностью задания, чтобы согласиться на всю жизнь застрять… на «перевалочном пункте»?..

— В моей жизни произошел перелом, — нашел я наконец слова, и решился продолжить, — иначе я бы не сорвался с насиженного места, не покинул привычную для меня среду обитания, где явился в этот мир, где рос, учился и до недавнего времени работал. Несмотря на то что далеко не всем был доволен в своей жизни.

— Покажь мне всем довольного, — пробормотал Макарыч, — поди такого сыщи.

Я сделал паузу, обдумывая, стоит ли в свою очередь комментировать этот комментарий, но счел разумным не отвлекаться на боковые рассуждения.

— Причина, заставившая меня рвануть в никуда в поиске неведомо чего, явилась ко мне во снах. Я вроде как… — опять я запнулся, но совсем чуть-чуть, а-а, гулять так гулять, стрелять так стрелять, — начал слышать голоса, и они предупреждали меня об опасности. О том, что грядет что-то нехорошее. Они передали мне предчувствие. Я превратился в подобие приемника, ловящего тревожные волны, исходящие отсюда, — решившись на откровение, я постарался как мог упростить, облечь в форму, доступную пониманию собеседника. — Пойми, Макарыч, я сюда не просто так добрался, меня вел зов, и на самом деле мне надо не обратно удирать, а именно туда, идти в черноту, как ты выразился… В самое, так сказать, пекло! Хотя, честно признаюсь, то, от чего ты меня спас, рождает сомнение и страх, я спрашиваю себя, а стоит ли с этим связываться. — Я снова замолчал, выдохнул шумно и завершил признание: — У-уф! Но придется идти вперед, раз уж вообще в это влез. Заварил кашу, буду теперь расхлебывать.

— Голоса-а-а… — протянул выслушавший Макарыч. — Кто б другой сказал, парень, что ты спятил…

Он посмотрел на меня раздумчиво, оценивающе, и я ответил твердым взглядом, не опустил глаза.

— Ан я-то ведаю, оттуда лучится настоящая невидаль… Сны это да-а, эт мне знакомо, — признался старик, — похоже на то, что ты описал, правда, никаких голосов не слыхал наяву, но боязной тревогой пробирает… Дык это здесь, где быль и небыль покуда порознь, в приграничной полосе, только изредка боками трутся… Чего там творится в самой черноте, даже представить страшно. Ну, ты и сам видал, малость коснулся…

— Может, я иду на верную смерть, но значит, — я не постеснялся произнести это пафосно, с выражением, — так мне предначертано! Каждому суждено умереть в некий час, и никто в свой час не избегнет кончины. Мне пора. Только об одном прошу, — сказал я и поднялся с лавки, — бабуле своей скажи, что я уехал обратно в город. Пообещал, мол, если что, как-нибудь с добрым визитом к вам еще нагрянуть…

Огорчать добрую Галину не хотелось категорически, пускай она и не похожа совсем на мою незабвенную бабушку.

— Постой! — Макарыч тоже поднялся из-за стола и удивил меня — сильно, неожиданно. — Не гоношись, вместе пойдем. Проведу тебя через границу, сам назад поверну, а там катись на все стороны. Жалко тя, молодой совсем, но разубеждать не мне… Ежели сам себя не разубедишь, никому другому то не под силу. Ты ж туды все едино полезешь, дык хоть подсоблю на первом шаге не сковырнуться.

— Через границу проведешь? — уточнил я. — Ты знаешь, где она точно пролегает?

— Куды ж мне от нее деваться-то было, — пробурчал старик, подошел к двери чулана и открыл ее.

— Ну пошли, — согласился я лаконично.

От растерянности я пока еще не осознал, какой подарок получил, и «спасибо» не прозвучало.

Однако, в натуре, будет досадно, если даже толком-то в искомую жуть не влезу, не занырну с головой, а на подступах где-нибудь полягу, и на том бесславно закруглится странный мой вояж.

И да, вдруг старик все-таки уполномоченный вахтер, поставленный здесь «держать и не пущать», то он же меня и положит выстрелом в спину и прикопает под лиственницей или елочкой. Разок пожалел дурака, вытащил, но жалости не напасешься на упорного докторишку, вообразившегося себя годным в спасители мира.