Ксандер задумчиво держал в руках записную книжку, которую ему только что принесли. Очевидно, Элизабет обронила ее, когда собирала те немногочисленные вещи, с которыми приехала. Она уехала четыре дня назад, и эти четыре дня показались Ксандеру бесконечностью.

Наконец любопытство победило, и он перевернул обложку. Его вдруг поразила мысль о том, что он никогда не видел ее почерка — только подпись на свидетельстве о заключении брака десять лет назад. Буквы были аккуратными и округлыми, хотя на первых нескольких страницах было не так уж много надписей — там были рисунки. Цветы, глаза с длинными ресницами, туфли на шпильках… что-то очень похожее на чайник…

Он пролистал еще несколько страниц с рисунками, а затем наконец добрался до страниц, где бумага была заполнена ее аккуратными буквами. Здесь были фразы, которые на первый взгляд казались случайными, — однако через полчаса он понял, что все они связаны. Перед ним разворачивалась история. Это были наброски Элизабет для сценария, над которым она работала.

Это был только замысел, обрисованный крупными штрихами, — однако за ним можно было разглядеть, во что это может превратиться. Это была история о выборе, развилке на дороге, где один из путей вел к любви и спасению, а другой — к одиночеству и вечным мукам.

Элизабет не могла даже предположить, сколько миль она уже прошла, однако, оказавшись у входа в зоопарк в Центральном парке Нью-Йорка, прикинула, что не меньше четырех. Несмотря на то что она всю жизнь жила в Нью-Йорке, в зоопарке она бывала лишь единожды, вместе со школой.

Ей там очень понравилось, и она продолжала надеяться, что кто-нибудь из родителей сводит ее туда еще раз. Но через некоторое время она перестала об этом спрашивать — ей стало ясно, что никому из них она не интересна сама по себе, и они не будут просто так ее развлекать, если нельзя извлечь из этого какой-то выгоды. А потом она стала занятой взрослой женщиной, которой совершенно некогда было ходить в зоопарк.

Она заплатила за вход и развернула карту. Если начать с пингвинов и морских птиц, то можно будет обойти по кругу всю территорию. Да и вообще, разве можно грустить рядом с пингвинами?

Оказалось, что можно.

Ничто ее не радовало — ни пингвины, ни лохматые японские макаки, ни даже лемуры в тропической зоне, которые нарочно паясничали перед посетителями.

Может, вот почему ей не становилось легче: тут повсюду были семьи. Родители с детьми, напоминавшие ей о том, чего она лишена. Наверное, стоит прийти в рабочий день, когда их будет поменьше.

Как только она вышла из тропической зоны, то ощутила, как на самом деле снаружи холодно. Над головой висели плотные тучи, и через пару секунд ей на нос упала снежинка. Вообще-то Элизабет любила снег, но сейчас она тосковала по солнечному острову, который покинула навсегда. Оставалось надеяться, что только по острову. И Лукас… она по нему очень скучала. И Ксандер… нет, она не будет об этом вспоминать.

Элизабет остро захотелось кофе и домой. И она устремилась к выходу. Но возле самого выхода она увидела сувенирный магазин. На секунду задумавшись, она решительно двинулась сквозь начавшийся снегопад в его сторону.

Как она и рассчитывала, там была полка с записными книжками.

В ее сумочке зазвонил телефон. Элизабет хотела было достать его и ответить на звонок, но потом вспомнила, что теперь не может быть ничего срочного, что бы требовало ее немедленного внимания. Ее время принадлежит только ей. У нее на счете тридцать миллионов долларов, а вокруг — весь огромный мир, который можно исколесить из конца в конец, чтобы о нем написать.

При мысли об этом она впервые за всю неделю почувствовала проблеск надежды.

Теперь она может делать абсолютно все, что захочет. Она богата. Настолько, что можно создать собственную кинокомпанию, чтобы снимать фильмы по своим сценариям.

Несмотря на то что прямо сейчас все это было ей безразлично, она знала, что со временем, когда боль утихнет, она обретет способность оценить все это по достоинству. Единственное, о чем надо будет помнить, — это не ездить в Грецию и ни на какие острова.

Она расплатилась и вышла из магазинчика, чувствуя себя гораздо лучше, чем обычно в последние дни.

В прошлый раз она от обиды и горя полностью изменила направление своей жизни; но в этот раз она не станет этого делать. Любовь существует. И когда она наконец к ней придет, Элизабет примет ее с распростертыми объятиями и будет ценить превыше всего, потому что теперь она знает, что есть любовь и как трудно ее найти.

Перед ее глазами снова встало лицо Ксандера. Она скучает по нему и хочет быть рядом с ним. И никогда больше его не увидит. Но ее жизнь из-за этого не закончилась — боль пройдет, и будет глупо снова оказаться на руинах, как в прошлый раз.

Снег валил крупными хлопьями, дул сильный ветер, однако Элизабет даже не пришло в голову сесть в автобус или поймать такси. Стихия придавала сил.

Она прошла пешком все эти четыре мили в обратную сторону. Все это время, как она замечала, телефон время от времени принимался звонить, но у Элизабет совершенно не было желания ни с кем разговаривать. Она мечтала только попасть домой. Там она со всем разберется.

Чувствуя себя куском льда, Элизабет свернула на Седьмую авеню. Кто-то сидел на пороге многоэтажного дома, где она жила. Она прищурилась, чтобы яснее разглядеть, кто это.

Время словно остановилось. Элизабет почти перестала замечать людей, спешивших куда-то вокруг нее.

Во время своих прогулок ей десятки раз казалось, что она его видела, но в этот раз, похоже, это действительно был он. Просто томящееся сердце Элизабет не хотело в это верить.

Она заставила себя идти вперед. Она обрадовалась его появлению, но старалась не проявлять эту радость, словно закрыла ее в коробку и убрала на антресоли — неизвестно, что ему здесь нужно, что бы ей ни хотелось думать.

Однако просто смотреть на него… Его темно-синее пальто было покрыто снегом, нос покраснел от холода, на ресницах повисли снежинки… Элизабет еле удержалась от того, чтобы броситься к нему в объятия.

Она не смогла открыть рот и ничего сказать, побоявшись, что сейчас расплачется. Решительно пройдя мимо него по ступенькам, которые были посыпаны песком, она открыла дверь подъезда. Забрала почту, прошла в конец коридора и отперла свою квартиру. Все это время Ксандер был где-то неподалеку, но не пытался с ней заговорить. Закрыв дверь изнутри, Элизабет наконец повернулась к нему лицом:

— Что ты здесь делаешь?

Ксандер оглядел крошечную квартиру-студию, залитую ярким светом, избегая смотреть на Элизабет. Он не видел ее всего неделю, но ему казалось, что это была самая долгая неделя в его жизни.

Он сглотнул и принялся расстегивать пальто.

— Это лишнее, — резко сказала Элизабет.

Он, конечно, ожидал чего-то подобного, но все равно был ошарашен. Ну, по крайней мере, она пустила его в квартиру — он не был уверен, что может рассчитывать хотя бы на это.

— Я кое-что привез. — Он достал из внутреннего кармана пальто записную книжку. — Ты ее потеряла, когда уезжала.

— Ты приехал в Нью-Йорк из Греции только ради этого? — пораженно спросила Элизабет.

— Нет. Я бы все равно приехал, просто иначе это могло бы занять гораздо больше времени.

Элизабет сурово на него посмотрела. Он не мог ее за это винить.

— Элизабет, я стоял на твоем крыльце больше часа и ужасно замерз. У тебя есть кофе?

Она оставалась невозмутимой:

— Я родилась и живу в Нью-Йорке. Понятное дело, у меня есть кофе. — Она вздохнула. — Я дам тебе кофе, ты его выпьешь и уйдешь, хорошо?

— Спасибо.

Она сняла шерстяную шапку и пальто и повесила его в шкаф в прихожей.

— Не за что.

Кухня была в дальнем конце квартиры. Зная, что Элизабет не предложит ему сесть, Ксандер сам уселся на стул у барной стойки, которая отделяла кухню от небольшой обеденной зоны.

— Я пролистал твою записную книжку, — сказал он, обращаясь к Элизабет, которая готовила кофе, стоя к нему спиной.

Она на мгновение замерла, затем достала из шкафчика две чашки.

— Ты пишешь сценарий.

Никакой реакции.

— Про любовь со второй попытки. — Он потер подбородок. — Не то чтобы про нас… ну, не совсем. Я предположил. Но все-таки… второй шанс. Путь к прощению и счастью.

На некоторое время наступила тишина, затем Элизабет, все еще стоя к нему спиной, открыла шкафчик под раковиной, достала оттуда рулон бумажных полотенец и высморкалась.

— Уходи, пожалуйста, прямо сейчас, — сказала она. Теперь ее голос дрожал и срывался. — Через дорогу есть кофейня. Я не могу тебя видеть.

— Элизабет?

— Ну, может, уйдешь все-таки?! — Она повернулась к нему лицом. По ее щекам текли слезы. — Я не могу этого выносить, ну как ты не понимаешь!

Он вскочил со стула и схватил ее в объятия еще до того, как сумел хоть что-то сообразить. Гладя ее по волосам, он крепко прижимал ее к себе.

— Элизабет, ну пожалуйста, не плачь. Я этого не заслуживаю.

Она ткнула его кулаком в грудь:

— Вот именно.

— Я ужасный эгоист.

— Да.

— И ставлю интересы бизнеса прежде всего.

— Угу. — Она снова ткнула его кулаком, продолжая плакать в его объятиях.

— В первый раз я бросил тебя, потому что мне было страшно.

Элизабет замерла.

— А потом я сделал так, чтобы ты меня бросила, потому что я был в ужасе.

Он взял ее руку и прижал к груди.

— Ты самый лучший человек, какого я вообще встречал в жизни. Я никогда не переставал любить тебя. Я делал все, что только было в моих силах, чтобы тебя забыть, но ты все это время была в моем сердце и никуда не уходила.

Она шмыгнула носом и попыталась перестать всхлипывать, но только захлебнулась воздухом.

Он улыбнулся и поцеловал ее в волосы.

— Те планы, которые мы строили десять лет назад, — я до сих пор помню каждое слово. И я действительно хотел провести жизнь вместе с тобой и нашими четырьми детьми. Сэмюэль, Янис, Имоджен и Ребекка.

Элизабет немного повернулась в его объятиях и посмотрела на него заплаканными глазами.

— Ты помнишь? — прошептала она.

— Да.

Каким же он был идиотом!

— Ты была права, я должен был сражаться за тебя. — Он прикрыл глаза. — Должен был сражаться. Я думал, что поступаю правильно. Может быть, ты права и в том, что я не хотел лишаться места в компании, — но тогда я об этом так не думал. В семейном бизнесе была вся моя жизнь, и я просто об этом не задумывался. В свете этой идеи прошла вся моя жизнь. Мне не приходило в голову, что я могу заниматься чем-то другим. Но я был уверен, что такому человеку, как ты, не место в этом мире. Ана была единственной в нем, кого я ценил — и даже она не справилась с его давлением. А ведь она в нем выросла. Как же я мог полагаться на то, что ты справишься? На ее похоронах я мечтал разбиться на части, чтобы не видеть, как гроб опускают в землю. Я не хотел и не мог отвечать еще и за то, что могло бы случиться с тобой. Так что я был убежден, что поступил, как было должно.

Элизабет по-прежнему заливалась слезами, однако не перебивала его, позволяя высказать все, что накопилось у него на душе.

— Янис и Катерина разводятся.

— Серьезно?

— Да. Это наилучшее решение. Лукас останется с Янисом, но мы постараемся, чтобы он проводил побольше времени с матерью. Когда — и если — она поправится, условия можно будет пересмотреть, но пока они договорились так.

Она слабо улыбнулась:

— Как они пришли к этому решению?

— Из-за тебя.

— Меня?!

Ксандер кивнул:

— Ты и в этом была права. Они оставались вместе из-за интересов компании. Благодаря тебе я понял, что моя семья слишком долго манипулирует этой идеей, чтобы контролировать всех и каждого. И я тоже принимал в этом участие, но теперь этому конец. Важно не это, а люди, которых мы любим. Янис и Катерина не могут быть счастливы вместе, но я очень надеюсь, что они будут счастливы в будущем, с кем-то другим. И я надеюсь, что порочный круг мести тоже на этом остановится. Ты как-то сказала, что никто не знает, о чем Ана думала, когда села за руль в тот вечер. Но она сделала этот выбор, и я должен его принять и отпустить, перестать мучиться от боли и вины.

Он глубоко вздохнул и провел пальцем по ее щеке.

— Когда я прочитал твою записную книжку и понял, о чем будет твоя история, то меня поразило, что ты смогла снова открыть свое сердце и поверить в любовь. И если даже ты, несмотря на все, сквозь что тебе пришлось пройти, смогла это сделать и шагнуть в неизвестность… Я совершал в жизни много глупостей, однако самой глупой из них было отрицать мою любовь к тебе. Я люблю тебя, Элизабет. Десять лет назад мне пришлось запереть свое сердце в клетку, чтобы пережить потерю, и я даже не думал об этом, пока ты снова не появилась. Но твое появление сломало эту клетку, хотя я не сразу это понял. Всю прошлую неделю я чувствовал себя так, словно лишился воздуха. Пожалуйста, вернись ко мне, Элизабет. Я клянусь жизнью Лукаса, что никогда больше не позволю своим страхам или своей гордости встать на пути нашей любви.

Очень долго Элизабет ничего не говорила. А затем улыбнулась и сказала:

— Ничего себе. Вот это была речь.

Ксандер несмело хмыкнул:

— Я ее репетировал всю дорогу с Диадонуса. — Он помолчал. — Ну так что? Ты согласна снова шагнуть в неизвестность вместе со мной?

Он знал, что она его любит — но достаточно ли этого, чтобы она могла простить его?

Элизабет широко улыбнулась, обхватила его за шею, встала на цыпочки и поцеловала его в губы:

— Я подумаю.

— Думай сколько пожелаешь.

Она потерлась об него кончиком носа:

— Если ты еще раз меня бросишь, я тебя, наверное, убью. Вырежу сердце.

— Можешь вырезать хоть сейчас, оно и так твое.

Элизабет поцеловала его в губы с такой нежностью, что у Ксандера все внутри растаяло.

— Я подумала, — сказала она, когда они прервались, чтобы отдышаться. — Я согласна. С тобой я чувствую себя цельной.

И они снова коснулись губ друг друга. Ксандер знал, что это те самые губы, которые он хотел бы целовать до конца своих дней.