Фашистский комендант Ланкая вместе с его караульной командой совсем затерялись среди войсковых штабов отступающих войск и среди всяческих отрядов специального назначения. Целые дни комендант проводил в своем кабинете, не смея отлучиться из опасения, что его вызовет какой-нибудь старший начальник одной из непрерывно сменявшихся в городе боевых частей. Коменданту давно и страстно хотелось напиться до одурения, но он не смел и только накуривался до тошноты, часами глядя на проклятого мельхиорового орла на чернильнице, которого успел возненавидеть, точно врага.

Он жаждал одного, чтоб все это поскорее кончилось, чтобы пришел наконец вожделенный приказ эвакуироваться и чтоб его опять назначили комендантом куда-нибудь за тысячу километров от этого доживающего последние дни Ланкая.

Совершенно разбитый и подавленный, он вернулся поздно вечером на квартиру, вздрагивая от нервного озноба, разделся и лег в постель, поставив около себя бутылку французского коньяка и коробку шоколадных конфет.

«Будь что будет! — сказал он себе. — Сегодня напьюсь, и пусть всё идет к черту!»

Он налил большую рюмку, понюхал ее, протянул руку за шоколадкой, и в это время зазвонил телефон. Коменданта прямо-таки подбросило на постели от этого звонка, — вот до чего разгулялись нервы! Срывая с рычага трубку, он чуть не опрокинул бутылку.

Звонил начальник особой подрывной команды. И всего-то на один чин старше, а разговаривает, как фельдфебель с рядовым. Но ничего не поделаешь: это особые эсэсовские части, от них сильно попахивает гестапо.

Разговор был коротким. Едва положив трубку, комендант с вежливейшей улыбкой, еще оставшейся от разговора, торопливо влезал в брюки и яростно чертыхался.

Он натянул один сапог, взялся за второй, но тут же, крякнув с досады, шваркнул его об пол и с размаху опрокинул рюмку в рот. После этого он спохватился и спеша стал надевать второй сапог. Через минуту теплая постель, шоколад, коньяк — все осталось на своем месте, а комендант, подняв по тревоге свою убогую команду пожилых эрзац-солдат, чуть не бегом повел ее на площадь.

Там, выполняя полученный приказ, он тщательно расставил своих стариканов у всех переулков, выходящих на площадь, и затем стал прохаживаться взад и вперед, наблюдая за тем, что творится на площади.

Наглые, щегольски одетые эсэсовские подрывники, подъехав на машинах к стоявшему посреди площади старинному костелу, засветили электрические фонарики и вошли внутрь. Потом стали подъезжать машины с грузом. Ящики снимали и вносили в собор.

Лучи фонариков скользили по ступенькам бокового входа. Иногда видны были ноги солдат, осторожно переступавших боком, — очевидно, переносили что-то тяжелое. Больше разобрать ничего нельзя было. И так продолжалось всю ночь.

Комендант то исподтишка приглядывался, стараясь понять, что там происходит, то с равнодушным видом, заложив руки за спину, прохаживался, насвистывая. Пусть хоть его солдаты думают, что он в курсе дела, а не просто поставлен, как болван, охранять сам не зная что!

Конечно, он подозревал кое-что, хотя и сомневался. И вдруг все стало ясно. Случайно скользнувший луч карманного фонаря осветил продолговатое тело авиабомбы.

Ну и ну! Мало было всяких неприятностей и унижения для него в этом городишке! Теперь, вдобавок, значит, ему предстоит отсиживать положенные часы в своей канцелярии, в двух шагах от заминированного костела. Одной минуты покоя у него теперь не будет ни днем, ни ночью!..

Через день эсэсовский караул у собора сменили солдаты отходившей фронтовой части. Потом и эта часть ушла, и собор стали охранять солдаты одной из иностранных дивизий с необыкновенно пышным названием. Они равнодушно прохаживались по тротуару вокруг собора, охраняя все входы. Именно здесь они отлично годились в часовые, не зная языка народа, против которого воевали, так же как не знали языка страны, за которую воевали. Им и в голову не могло прийти, что в каменных подвалах собора, прямо у них под ногами, заложены ящики тола и бомбы.

В городе началась эвакуация, и с этого момента пошли в ход всякого рода списки, заготовленные заблаговременно. На рассвете людей поднимали с постелей и сгоняли небольшими партиями в костел.

Магдяле только тогда догадалась, что тоже состоит в каком-то списке, когда вместе с детьми оказалась на улице, под конвоем нервных, неуверенных и очень спешащих солдат.

В пустынном, сером от предутреннего света городе было тихо, слышался только звук шагов, — тяжелых, солдатских, со звякающими о камень железными подковами, легких женских и шаркающих старческих шагов и частая, заплетающаяся дробь мелких, детских, еле поспевающих за взрослыми.

Дочка Магдяле, Люне, ничего не понимая, зевала, почти засыпая на руках у матери; старшая — приемная девочка, Надя, бежала рядом, держась за пояс платья Магдяле.

Около дома фабриканта Малюнаса стояла большая парная телега, на которую были нагружены чемоданы и сундуки. Сам Малюнас с развевающимися полами зимнего пальто бестолково суетился вокруг телеги.

Две большие картины в золоченых рамах были прислонены к фонарному столбу. Какой-то старик, согнувшись в три погибели, вышел из подъезда с большим сундуком, и Малюнас бросился показывать ему, куда надо укладывать.

Ирэна в спортивной куртке и брюках вышла из подъезда с сахарницей в руках. Погладив по лбу лошадь, она поднесла ей на ладони кусок сахара. Лошадь потянулась губами, осторожно взяла сахар, и в этот момент Ирэна, подняв глаза, увидела Магдяле. Какое-то мгновение, пока Магдяле проходила мимо, они смотрели друг на друга.

«Я должна была бы, — мелькнуло в голове Ирэны, — сейчас легким движением руки остановить солдат и сказать: „Отпустите эту женщину!“ И красивый офицер, безнадежно в меня влюбленный, покорно склонив голову, выполнил бы приказание. А я бы снисходительно и горько улыбалась, когда Магдяле, вся в слезах, благословляла бы меня за спасение…»

В воображаемом кинофильме ее жизни это должно было произойти именно так… Но сейчас все происходящее вокруг вызывало в ней отвращение: позорная мужицкая телега, и муж, потеющий в зимнем пальто, и серое утро, и даже сам этот кинофильм, в который ей так и не удалось попасть…

Ирэна отвернулась, поставила сахарницу прямо на тротуар и с раздражением обтерла носовым платком ладонь, влажную от прикосновения лошадиных губ…

Через несколько минут Магдяле вместе с другими уже переступала порог костела. Как только их перестали торопить и подгонять, она опустила Люне на пол и повела за руку. Надя тут же вцепилась ей в другую руку.

Где-то далеко, в полутьме, колеблющиеся желтые огоньки свечей вспыхивали и переливались, отражаясь в блестках покрывала девы Марии. Мраморные статуи белели в нишах по стенам. Множество людей сидело, стояло или очень медленно, неслышно ходило, разговаривая вполголоса, как и полагается в церкви.

— Проходите… Проходите… — приветливо повторял маленький сгорбленный человечек, похожий на ежика, органист костела. — Проходите… Присаживайтесь… здесь вы в безопасности, — говорил он каждому вновь пришедшему. — Видите, сколько тут детей? А детям никто не захочет причинять зла, ведь это вы сами понимаете! — И он, улыбаясь и приветливо кивая, шел встречать следующих.

Надя обрадованно заулыбалась: появившись из-за колонны, к ней подходила Оняле. Она фамильярно ткнула Надю пальцем в живот, как делала раньше, чтобы подбодрить ее, и сказала:

— Идем в наш угол. Будем вместе сидеть. Ладно?

Она привела Магдяле и девочек к просторной нише, где прямо на полу, у ног какого-то святого в шлеме и с мечом у пояса, сидели Юлия и Ядвига.

— Здравствуйте! И вы, значит, здесь? Садитесь тут, рядом, — сказала Юлия. — Нерадостная встреча, что и говорить.

— Вы здесь давно? — усаживая девочек на сложенное вдвое пальто, спросила Магдяле. Сама она не села, а лишь облокотилась о постамент святого.

— Нас привезли еще вчера. А хутор сожгли.

— Боже мой, — тихо сказала Магдяле.

Постепенно разноцветные витражи высоких окон все ярче наливались светом наступившего дня. Синие, желтые, зеленые блики появились на ступеньках алтаря.

Привели еще одну партию людей, и двойные кованые двери гулко захлопнулись, так что отдалось под куполом.

Сухая, очень прямая фигура женщины, у которой из-под расстегнутого пальто виднелся сверкающий белизной подкрахмаленный халат, показалась Магдяле знакомой.

— Проходите, пожалуйста! — бормотал органист. — Чувствуйте себя спокойно. Все обойдется, вот увидите!

— Сестра Лиля? — тихонько и неуверенно позвала Магдяле. — Идите к нам!

Сестра Лиля, которую знал каждый человек в городе, подошла и со своей обычной снисходительной улыбкой поздоровалась.

— Значит, и вы здесь! — с горечью повторила Юлия фразу, которой встречала каждого нового человека.

— Да… — с презрительным выражением сказала сестра Лиля. — Сперва меня хотели эвакуировать, но обвинили в воровстве и отправили сюда.

— Это вас-то? Да, видно, они совсем… — Юлия чуть не сказала «взбесились», но в церкви, конечно, нельзя было употреблять таких слов, и она сказала — Совсем потеряли разум!

— Я ведь в госпитале у них работаю, — спокойно объяснила сестра Лиля. — А в свободные дни дежурю в трущобе, которая считается у них больницей для гражданского населения. Вот меня и обвинили в том, что я ворую из госпиталя медикаменты и таскаю их в больницу.

— Ужас, просто ужас!.. — стискивая руки, прошептала Ядвига.

Юлия молчала, все пристальнее вглядываясь в лицо сестры Лили.

— Помолчи минутку, дочь моя, — нетерпеливо отмахнулась она от дочери. — Бедняжка сестра Лиля! И вы ничего не сумели им доказать?

Сестра Лиля тоже очень внимательно посмотрела прямо ей в глаза.

— Я пробовала! — сказала она и слегка пожала прямыми суховатыми плечами. — Но вы же знаете, как трудно бывает оправдаться!

— Да! — сказала Юлия. — Даже когда обвинение ложное. А когда оно…

Глаза у сестры Лили смеялись. Она слегка наклонила голову.

— В этих случаях, конечно, особенно трудно.

Юлия бесцеремонно опустила руку на плечо сестры Лили и на минуту крепко его сжала, даже слегка встряхнула…

Несколько женщин, стоя на коленях перед изображением девы Марии, бормотали молитвы. В сумраке слышались тихие шаги тех, кто неустанно и бесцельно бродил взад и вперед по каменным плитам пола, точно надеясь найти какой-нибудь выход.

Молодая женщина быстро прошла по проходу и, запрокинув голову, упала на колени перед алтарем. Люди встревоженно оборачивались, услышав, как она громким голосом, страстно и умоляюще, начала нараспев читать молитву. Еще один женский голос, дрожащий и напряженный, подхватил молитву, и сразу в разных местах полутемного костела запели хором. Заплакали и закричали дети, послышались рыдания, и кто-то исступленно выкрикнул: «Молитесь за наши души, мы все тут погибнем! Мы все уже погибли…»

Мужчины бросились оттаскивать растрепанную старуху, колотившую кулаками в железные двери, кто-то поднимал с полу рыдающих женщин, органист с воздетыми к куполу руками, разевая рот, кричал что-то, чего нельзя было расслышать.

Едва общая истерика начинала как будто затихать, в каком-нибудь углу она вспыхивала с новой силой, и все начиналось сначала. Наконец все утихло настолько, что можно было разобрать, как органист без конца повторяет:

— Успокойтесь! Успокойтесь! Стыдитесь!.. Вы пугаете детей!..

Тяжело дыша, он тащил под руку упирающуюся старуху, беспрестанно бормотавшую: «Выпустите меня отсюда, отпустите меня!..»

Оняле стояла, вся ощетинившись, а когда все мало-помалу утихло, с презрением сказала:

— У-у, проклятущие бабы! Ненавижу!

Юлия, которая только что при помощи простейших средств, вроде толчков, встряхивания и даже шлепков по щекам, привела в чувство двух-трех впадающих в истерику женщин, посмотрела на Оняле с нежностью.

— Разве можно ругаться в храме!..

Оняле отлично почувствовала скрытое одобрение в ее тоне и добавила еще:

— Разорались! — и пренебрежительно шмыгнула носом.

В это время мимо ниши с военным святым, ставшим за долгие часы ожидания знакомым окружавшим его людям до последней пряди мраморной бороды, отряхивая пыль с фуражки, прошел почтовый чиновник.

Тяжело дыша, за ним плелся органист.

— И вы тоже здесь? — горестно проговорил чиновник, заметив сестру Лилю.

— И вы здесь? — соболезнующе ответила сестра Лиля словами, повторенными в костеле в этот день, вероятно, сотни раз.

— Не волнуйтесь… Не волнуйтесь… — не в силах отдышаться, говорил органист.

Глядя на него, сестра Лиля подумала, что этот беспомощно улыбающийся общий утешитель сам уже наполовину сумасшедший.

— Ведь вы же понимаете, здесь дети! Дети! Понимаете? Что же нам может угрожать?..

Старый почтовый чиновник презрительно покосился на органиста, горько скривив губы:

— Много бы я дал, господин музыкант, чтоб тут не было детей!

Органист испуганно схватил его за отвороты сюртука и умоляюще прошептал:

— Только, ради бога, не говорите этого громко!

Почтовый чиновник небрежно отвел его руки.

— Нет, — сказал он. — Зачем мне говорить это громко?..